Юрий Лисовский и Павел Микушев стали первыми художниками-этнофутуристами в Коми. Их картины скупались коллекционерами и музеями в России и за рубежом, благодаря чему о республике узнавали во всем мире. Тем временем Микушев в 2020-х отошел от этого направления, а Лисовский скончался в начале января 2026-го. В беседе с БНК Павел рассказал, как встретил смерть своего друга, в каком состоянии сегодня находится этнофутуризм в регионе и насколько трудно сейчас продавать картины.
Фото Алексея Баталова
— Как вы узнали о смерти Юрия Лисовского?
— 16 января я был в мастерской, мне позвонил Лимеров Павел Федорович. То, что Юра заболел, я понимал. В середине декабря мы виделись на выставке в «Югоре», за месяц, получается… Мне очень не понравилось, как он выглядел: сильно похудевший, усталое лицо. Я у него спросил: «Что-то не так?» Он отговорился: «Да ничего, диета, худею». Все же я не ошибался, когда заподозрил что-то нехорошее…
— Что вы ощущали, когда вам позвонили?
— Я человек эмоционально воспитанный, у нас в семье не было принято ярко выражать эмоции, от матери пошло. Да и я похоронил столько… Практически всю семью. Не люблю я рассказывать, что и где у меня творилось. Я из дома несколько дней не выходил, не хотел ни с кем обсуждать его смерть, вынужденно делиться эмоциями.
— Насколько вы были близки?
— Последнее время мы не так часто виделись. А вообще после училища 10 лет в одной мастерской работали, практически там жили, делали много совместных выставок и проектов. У нас были поездки, в том числе и за рубеж: в Прибалтику, Венгрию. Я знаю его детей, часто бывал у них дома, мы отдыхали, ходили на природу, за грибами, на пикники. В нашу мастерскую приезжали наши друзья: театральные деятели, писатели, этнографы.
— Как можете охарактеризовать Юрия?
— Он был легким на подъем, много чем интересовался. Всегда держал в руке маркер или карандаш: разговаривает, думает и параллельно рисует на бумаге или прямо на столе. Мог наживую быстро рисовать и развивать рисунок, без эскизов. Изобретениями занимался, «О, у меня идея пришла!» и давай ее рисовать, несколько патентов у него есть. Единственное, с продвижением у него не получилось; я считаю, если человек что-то изобрел, это надо запатентовать и кому-то срочно продать.
Был очень общительным, в компаниях любил побеседовать, мог девушкам по линиям на ладони что-то рассказать, находил к людям подход. Мы с ним, бывало, сутками проводили в мастерской, говорили обо всем, о чем могут беседовать два мужика.
— Как оцениваете вклад Юрия в развитие этнофутуризма?
— Он был хорошим пропагандистом этнофутуризма. Где ему не доводилось побывать, везде проводил с детьми и взрослыми мастер-классы. Все занятия были связаны с его графикой, насыщенной мифами и легендами Коми, Юра объяснял значение каждого элемента, его происхождение.
— Вас с Юрием считают основоположниками этнофутуризма Коми, как относитесь к этому тезису?
— Просто так получилось, что мы были с самого начала. Первые картины меня сподвиг Юра рисовать, а первые картины в этническом стиле делал уже я. Причем мы тогда слова «этнофутуризм» еще не знали. Мы познакомились с этим понятием, только когда нас пригласили с картинами в 1994-м в Эстонию на первую конференцию этнофутуристов.
Юра указал тогда, что у него нет работ в этом стиле и он не поедет. «Сядь и сделай, вдруг эта тема выстрелит и мы будем ездить и выставки организовывать», — ответил я. Вот он и сделал первые три картины в этнофутуризме.
— Как Юрий отнесся к идее работать в этом направлении?
— Единственное, что он сказал: «Я же не коми». Но я ему объяснил, что лучший этнограф — это не местный, а тот, кто родился и учился где-то далеко. У местных глаз замылен, они не замечают многих самобытных вещей. Не то чтобы я его убеждал, просто говорил: «Попробуй! Не захватит — продолжай заниматься прежним». До этого он же работал в сюрреализме.
— Почему вы сами начали работать с этнотематикой, причем еще до того, как узнали об этнофутуризме?
— Я искал себя. Мне уже было интересно декоративное искусство, линейная графика, я не хотел заниматься реализмом. Первые мои две работы — иконы в стиле кубизма, такие здоровые, объемные. Потом увлекся модерном, потом еще какие-то варианты…
Тем временем моя дипломная работа была про азбуку Стефана Пермского. Тогда об этой теме широкая публика практически не знала. Я набрал достаточно материала про графику в архивах и библиотеках, а параллельно еще и напитался информацией о фольклоре, мифах, легендах Коми. Я начал брать оттуда образы и почувствовал, что мне это интересно и там все понятно. К тому же я мог себя не сковывать какой-то одной техникой.
— Как можете описать сегодняшнее состояние этнофутуризма в Коми?
— Пока был Юра, был и этнофутуризм. Я последние лет пять не делаю работы в этом стиле. Не то чтобы я навсегда закрыл его для себя, но пока захотелось сменить вектор. Художникам свойственно менять техники, стилистику, когда они уже все высказали в каком-то направлении. Когда всю жизнь делают одно и то же, они превращаются в ремесленников: «Есть спрос, зачем придумывать что-то новое?»
Я в начале 2020-х сперва решил работать только с геометрическими фигурами. Потом попробовал технику в духе Поллока: у меня была картина с искривленным деревом на черном фоне, я забрызгал красками холст, и работа стала радостной и веселой. Постепенно начал в такие картины вводить объемы, графику…
Я не особо пытаюсь найти этому название. Каталогизировать художника — работа искусствоведов.
— Получается, в Коми этнофутуризма больше нет?
— По Коми я ничего не знаю, никто не подходил ко мне и Юре. Мы наблюдали робкие попытки одного человека, он приходил, расспрашивал, а потом мы посмотрели его работы… Очень сильно было видно, что он тщательно изучал наши картины.
— То есть вы с Юрием были единственными этнофутуристами в регионе?
— Как бы да. Этнофутуризм до последнего существовал в лице Юры, который работал в этом направлении с 1994 года до конца. А ярких представителей больше не появилось.
— Получается, Юрий был тем самым ремесленником, художником одного жанра?
— Я так не скажу. Может быть, он просто не успел высказаться до конца. Может, ему просто нравилось это до такой степени… А ему действительно очень нравился этнофутуризм. Это высший кайф, когда человек занимается тем, что ему нравится и что к тому же приносит гонорары. Юра был счастливым человеком.
— Я сталкивался с мнением, что деятели искусства в Коми слишком сильно зациклились на этнотематике. Как смотрите на это?
— Все совершенно не так. Художники в первую очередь являются порождением своего народа. Если ты знаком с наследием своего этноса, то твой взгляд на какой-то предмет будет отличаться от взора художника из другого народа. Из этого и формируется творец.
На мировую сцену выйти можно с чем угодно. Мои работы были в Гонконге, Катманду, Хельсинки, я делал огромную роспись в Вильнюсе. Нужно добиваться, чтобы твое дело стало актуальным, а не просто делать что-то актуальное.
— Этнофутуризм сейчас актуален?
— Лет 10 назад, когда мы ездили по фестивалям, я видел огромные массы светлых и красивых людей, которые ходили и балдели от всего этнического. А сейчас не знаю… Ничего такого не происходит. До 2020-х мог за год через интернет продать десять картин, что нормально. Все мои этнофутуристические работы по сути проданы. А сейчас все кончилось. Не до этого.
— Как вы живете сейчас?
— Востребованность нулевая, в этом году не купили еще ни одной картины. В прошлом я продал несколько работ в убыток, с трудом компенсировал материальные затраты. Люди пришли, сказали, что очень хотят, но денег мало… А так, чтобы мог существовать, это нет. Ужасное финансовое состояние.
— Когда началось такое затишье?
— Практически с 2022 года. Я думал, связано ли это с тем, что сменил технику… Или просто с общим экономическим состоянием у народа. Мои покупатели — это служащая интеллигенция, совершенно небогатые люди. Поэтому ценник у меня и так стоял очень бюджетный.
— Какая средняя цена картины?
— Смотря, кто купит. Я смотрю на покупательские способности человека, стараюсь посмотреть в соцсетях, чем он занимается. Так что озвучиваю стоимость только лично покупателю.
— Тогда задам вопрос по-другому: какую максимально сумму вам платили за картину?
— В 2021 году финская галерея заплатила 8 тысячи евро за две картины, на те деньги это около 800 тысяч рублей. Мне сказали, что так платят хорошим, но еще неизвестным художникам.
— На какие средства вы тогда живете?
— Условно на одну пенсию. Продажа картин была единственным источником дохода, я так прожил всю жизнь. Наклевывается один проект, чтобы я создал серию работ. Но это не в Коми. Может быть, еще выставку небольшую осенью сделаю. Но я, наверно, уже месяц не работаю, просто не на чем. Краски еще чуть есть, а холста нет.
— Как оцениваете свое наследие?
— Я об этом не думаю, это не моя задача. Я должен думать, что человечеству оставил? Я вообще не думаю ни о человечестве, ни о потомках. Я работаю для себя.
— Сможете создать еще что-то новое?
— Для этого надо быть все время в процессе. Я ведь картины создаю наживую, сразу работаю с холстом, у меня нет эскиза.
— Тяжело человеку, который был в процессе, остановиться?
— Устаешь от этого. Какое-то время спокойно к этому относишься, а потом прям гложет: хочется уже идти и что-то делать, а… [Павел развел руками].
Алексей Баталов.