Нотариус позвонила мне первой. Думаю, она не знала, что я жена, а не мать.
Голос у неё был профессиональным и немного виноватым, таким, каким говорят, когда понимают, что ошиблись, но ещё не до конца осознали масштаб этой ошибки. Она уточнила, могу ли я подъехать в ближайшие два-три дня для подписания дополнительных документов, и назвала адрес. Я переспросила. Она замолчала на секунду, потом выдохнула, что, возможно, произошло недоразумение, и обещала перезвонить.
Больше она не звонила.
Я лежала на узкой больничной кровати с иглой в локте и смотрела в потолок, где над батареей шелушилась краска. Капельница тихо и равномерно булькала, за дверью кто-то из персонала разговаривал вполголоса, слова не разобрать. В палате пахло хлоркой и чужой едой из соседней тумбочки.
Трубку я держала ещё несколько минут после того, как разговор закончился.
Геннадий приехал в тот же вечер. Принёс апельсины, которые я не люблю, и пакет с йогуртами, которые не ем. Поставил на тумбочку, поцеловал в висок, сел рядом. Привычно потёр переносицу.
Я спросила про нотариуса.
Он ответил не сразу. Взял апельсин, покрутил в руках, положил обратно, будто апельсин был виноват. Потом зашептал, что хотел всё мне объяснить, но я была в больнице, не хотел расстраивать, это временно, мама просто беспокоится о будущем, у неё возраст, она боится, что квартира уйдёт куда-то не туда.
Я слушала.
Он продолжал говорить. О том, что это просто переоформление, ничего не меняется, мы как жили, так и живём. О том, что он собирался мне сказать, просто не нашёл нужного момента.
Капельница закончилась как раз в середине его монолога. Медсестра зашла, сняла иглу, прижала ватку и вышла, даже не взглянув на нас. Я не двигалась.
Геннадий к тому моменту уже замолчал, смотрел сначала на мои руки, потом в тёмное окно.
«Когда вы записались к нотариусу?» — спросила я.
Он назвал дату.
Я попала в больницу на три дня раньше.
Валентина Степановна никогда не говорила «я хочу». Она говорила «мы с Геной решили». Этой фразой она закрывала любой разговор, как крышкой закрывают кастрюлю.
Первый раз она так бросила через полгода после нашей свадьбы: мы с Геной решили, что август вы проведете на даче. Не спросила и не предложила, просто сообщила как факт. Геннадий кивнул, а я поняла, что это не обсуждаются.
Второй раз был через два года. Мы с Геной решили, что лучше купить машину на его имя, так надёжнее. Тогда я ещё думала, что это про налоги или страховку. Промолчала.
Третий раз касался ремонта: мы с Геной решили, что в гостиной будут светлые обои. Мне нравились серые, но я выбрала светлые и не стала объяснять почему.
Я перебирала эти случаи в голове и понимала, что каждый из них могла остановить, но не остановила. Потому что не хотела скандала, потому что думала, это мелочи, потому что решила, что умный человек не воюет из-за обоев.
Граница сдвигалась из раза в раз незаметно, как стрелка часов, которую не видишь в движении, а потом смотришь и уже совсем другое время.
А потом пришла квартира.
На следующий день после выписки я поехала к нотариусу сама.
Женщина за стойкой узнала меня по голосу, смутилась и принесла воды, хотя я не просила. Объяснила, что пришла пара, муж и его мать, и что жена к тому моменту находилась в стационаре. Документы были оформлены в тот же день, квартира переписана на мужа.
Юридически всё было чисто, а имущество, нажитое в браке, при разводе делится поровну не зависит от оформления.
Я поблагодарила её и вышла.
На улице была середина октября. Мокрые листья лежали на асфальте. Я постояла у подъезда нотариальной конторы, подняла воротник куртки и поняла, что не знаю, куда идти. Не в смысле маршрута. В смысле вообще.
Три с половиной года назад мы с Геннадием покупали эту квартиру вместе. Я тогда работала на полторы ставки, потому что он только сменил работу и его заработок ещё не вышел на нужный уровень для одобрения ипотеки. Я подписала кредитный договор, платила взнос, выбирала плитку в ванную и сама её клала, потому что мастера стоили денег, а денег было в обрез.
Квартира пахла моими руками. Буквально.
Постояла ещё минуту и позвонила Геннадию.
«Ты дома?» — спросила я.
«Да», — ответил он.
«Хорошо», — бросила я и зашла за кофе в ближайшее кафе.
Геннадий потёр переносицу, когда я рассказала, что ездила к нотариусу сама. Это движение у него всегда появляется, когда он думает, как выкрутиться.
«Марина, ты не понимаешь. Мамочка просто хотела...»
«Я понимаю, чего хотела мамочка», — перебила я.
Он замолчал, и это его, кажется, тоже удивило, потому что я редко перебивала.
«Я хочу понять, чего хотел ты», — продолжила я.
На кухне было тихо, только холодильник гудел и кран чуть капал. Чай в моей кружке давно остыл, но я всё равно держала ее обеими руками.
«Я хотел, чтобы мама успокоилась», — произнёс он.
«За счёт меня».
«Марина, ты же понимаешь, что квартира никуда не денется...»
«Гена. Ты сделал это, пока я лежала под капельницей. Не до, не после. Именно тогда».
Он снова потёр переносицу, встал и поставил чайник, хотя чайник ему не был нужен: просто надо было что-то делать руками.
«Ты преувеличиваешь», — процедил он .
«Возможно».
Я поставила кружку на стол, встала и прошла в комнату, открыла нижний ящик комода. Там лежали документы, наши общие. Я взяла только свои.
Геннадий стоял в дверях, смотрел и молчал.
«Что ты делаешь?» — спросил он.
«Собираю документы».
«Зачем?»
Я не ответила. Не потому что не знала. Просто ответ был слишком очевидным, чтобы его произносить вслух.
Валентина Степановна позвонила через два дня.
Я не взяла трубку в первый раз, но взяла во второй.
«Марина», — начала она привычным голосом завуча. Таким говорят, когда уже решили, что скажут, и готовы к возражениям. — «Хочу тебе объяснить. Мы с Геной просто...»
«Валентина Степановна», — перебила я. Снова. Это начинало входить в привычку. — «Я всё понимаю».
Она остановилась. Судя по паузе, такого начала не ожидала.
«Понимаете», — повторила она немного другим тоном, будто проверяла слово на прочность.
«Да. Вы хотели, чтобы квартира была на сыне. Он согласился. Вы это сделали. Я была в больнице. Момент был удобный».
Молчание.
«Марина, ты неправильно трактуешь...»
«Я трактую факты. Факты у меня на руках. Подписи нотариуса тоже».
Она помолчала ещё. Потом процедила, что я всегда была слишком мнительной. Что она желает мне только добра. Что Гена её единственный сын и она имеет право беспокоиться о его будущем.
«Имеете», — согласилась я. — «До свидания, Валентина Степановна».
Я нажала отбой.
Адвокат оказалась молодой женщиной с очень прямой спиной и манерой слушать так, будто записывает каждое слово куда-то внутрь. Она смотрела на меня спокойно, пока я рассказывала. Не кивала сочувственно, не делала больших глаз, не говорила «кошмар, конечно». Просто слушала.
Мне это понравилось.
Когда я закончила, она задала несколько вопросов, уточнила даты, попросила документы и полистала их, перекладывала листы без спешки, как человек, который не боится того, что там написано.
«Квартира была куплена в браке?» — спросила она.
«Да».
«На чьи деньги?»
«В ипотеку. Мы оба платили. Я три года платила больше, потому что Гена был в просадке доходов после смены работы. У меня есть выписки по счёту».
Она кивнула и сделала пометки карандашом на полях.
«Имущество, приобретённое в браке, считается совместно нажитым и не неважно, на кого оформлено», — произнесла она ровно. — «Переоформление на мужа не меняет вашего права на долю».
Я смотрела на неё.
«Правильно ли я понимаю...»
«Да. При разделе имущества вы претендуете на половину».
Я помолчала. За окном её кабинета шумела улица. Обычная октябрьская улица с машинами и прохожими, которые шли по своим делам и понятия не имели, что здесь только что случилось что-то важное.
«Они этого не знали?»
Адвокат слегка подняла бровь. Не стала отвечать прямо. Просто обронила, что бывает по-разному.
Я подумала о Валентине Степановне с её золотой цепочкой с крестиком и голосом завуча. О Геннадии, который потирает переносицу. О том, как они сидели у нотариуса в тот день, когда я лежала с иглой в локте и смотрела в потолок на шелушащуюся краску.
Может, знали. Может, нет.
Это, в общем, уже не меняло ничего.
Я сняла однокомнатную квартиру на другом конце города. Маленькую, со скрипучим паркетом и окном во двор, где росла старая липа. Хозяйка, пожилая женщина с короткой стрижкой, спросила, есть ли у меня кот. Я ответила, что нет. Она кивнула и отдала ключи без лишних вопросов. Мне это тоже понравилось.
Утро я провела на кухне, варила кофе в маленькой турке, которую когда-то давно купила для себя, а потом убрала на антресоли, потому что Геннадий предпочитал растворимый. Теперь турка снова была в деле. Смотрела в окно: липа стояла голая, октябрьская, но было в ней что-то стоическое.
Телефон лежал на столе экраном вниз.
Геннадий написал три раза: первое сообщение было длинным и я его не читала, второе короче, третье состояло из одного слова, я не стала уточнять из какого. Валентина Степановна написала один раз, подруга Ира прислала голосовое на пять минут, я его не слушала.
Я поставила на стол одну чашку. Налила кофе.
За три с половиной года в том браке я привыкла ставить две чашки: одну для себя, одну на случай, если Гена встанет раньше чем обычно. Он почти никогда не вставал раньше обычного, кофе остывал, и я его выливала и мыла обе чашки каждое утро.
Во дворе под липой шла женщина с рыжей собакой. Собака тянула поводок к луже, женщина не спешила, шла медленно, заложив руки в карманы, и, кажется, думала о чём-то своём. Дала собаке понюхать что-то невидимое в мокрой траве, и они пошли дальше.
Я смотрела им вслед и думала о том, что нотариус тогда позвонила мне первой, скорее всего случайно: перепутала контакты, или Геннадий продиктовал мой номер вместо материнского, не глядя. Бывает.
Маленькая бытовая ошибка, которая оказалась единственной честной вещью за последние три с половиной года.
Кофе был горячим. Я выпила его до дна, поставила чашку в раковину и впервые за долгое время не стала мыть сразу. Потом помою. Никуда не денется.
За окном под голой липой было пусто и тихо. Хорошо так — пусто.