Я хочу рассказать о своей бабушке Пистимии. Когда я родилась, моя мама пробыла со мной то ли месяц, то ли просто была на больничном, а потом вышла на работу и оставила меня нянчиться с бабушкой Пистимией — со своей свекровью. Мы жили в двухэтажном бараке на улице Аксакова, дом 37, квартира 5, на первом этаже. Окна у нас были практически вровень с землёй.
Конечно, я этот период своей жизни не помню, но, как рассказывала мама, бабушка Пистимия смотрела за мной плохо. Мама приходила с работы вечером, а бабушка могла спать на кровати, а я, например, сидела на полу в мокрых ползунках. О том, что она за мной плохо смотрела, говорит ещё и тот факт, что я три раза до своего первого дня рождения очень сильно переболела и практически была на пороге смерти, хотя родилась совершенно здоровой девочкой. Я переболела воспалением почек, воспалением лёгких, а потом ещё сильно отравилась. Причём отравилась потому, что бабушка сварила кашу из немытой крупы и накормила меня этой кашей. Мама рассказывала, что я так плакала, что посинела, уже даже не могла кричать, и все думали, что я умру. В итоге после всех этих болезней я стала нездоровой, больной девочкой: слабенькой, щупленькой, и заработала кучу хронических болезней: с сердцем, тонзиллит, холецистит с печенью, у меня был гастрит.
Конечно, можно сказать, что обычно свекрови со снохами не дружат и наговаривают друг на друга, и можно решить, что моя мама просто недолюбливала свою свекровь и потому так плохо рассказывала мне о ней. Но я думаю, что мама в какой-то степени была права. Потому что, когда я уже стала постарше — мне было пять лет, десять, и Пистимия-бабушка всё ещё жила с нами, — я не помню, чтобы она когда-нибудь обратилась ко мне ласково или что-то мне подарила. Она всегда относилась ко мне как к чужой. Я сама уже бабушка, и я понимаю: когда у тебя есть внучка и ты её любишь, ты разговариваешь с ней ласково и пытаешься что-то ей подарить. Наверное, мама была права в том, что бабушка плохо за мной смотрела. Ещё об этом говорит тот факт, что, когда родилась моя сестра Надя, мама привезла в город свою маму, нашу бабушку Кугамай. И она уже нянчилась с моей сестрёнкой Надей. А бабушке Пистимии моя мама не стала доверять Надю.
В чём причина такого отношения ко мне? Не могу сказать. Возможно, их было несколько. Первая: моя бабушка была русская, а мама — чувашка, и это высокомерное отношение русских к чувашам сказалось. Может быть, моя мама сама виновата, потому что у неё характер был несахарный, она могла сказать много лишнего. Факт в том, что последствием их конфликта стало моё нездоровье и слабость.
Теперь я расскажу, что знаю о своей Пистимии-бабушке. Вообще, конечно, её звали Епистимия Евлампьевна. Но, так как я была маленькой и не могла выговорить «Епистимия», я говорила «Пистимия». И практически все родственники тоже начали называть её Пиcтимия-бабушка. В девичестве её фамилия была Черепанова. Она была родом из деревни Баженова. Родилась 13 ноября 1903 года. Судьба её, конечно, трагическая. От родственников я слышала, что их семья была очень зажиточной, крестьянской. Во время революции их раскулачили и отправили куда-то в Сибирь. А мою бабушку, тогда ещё маленькую девочку, спрятали у себя соседи, а потом её забрали на воспитание бабушка и дедушка самой Епистимии. Так она выросла сиротой. Дедушка построил для неё дом, там она начала жить со своим мужем. Её мужа звали Позолотин Василий, он был из деревни Пономарёвки, в их семье было семь братьев. Родился он в 1899 году. Поженились они 7 февраля 1921 года.
У моей бабушки родилось пятеро детей: дядя Вася, тётя Тося, мой папа Владимир, тётя Маруся и тётя Шура. Когда началась война, её мужа, Позолотина Василия Петровича, не сразу взяли на фронт — у него была бронь. Его забрали, когда от Москвы отогнали фашистов и началась битва под Сталинградом. Мой папа запомнил тот момент, когда его отец уходил на фронт. Папе тогда было два года, а его сестре, тёте Шуре, — пять месяцев. Он рассказывал, что они сидели в комнате с Шурой, и вдруг папа Василий зашёл. Почему-то он не обратил внимания на сына Вову, который бегал по комнате, а взял пятимесячную Шуру, обнял её, потом как-то бросил на кровать и вышел. Мой папа запомнил этот момент, и у него на всю жизнь осталась небольшая обида на отца за то, что тот даже не обнял и не попрощался с ним.
Папа рассказывал: всех мобилизованных из Бирского района погрузили на баржу. Скорее всего, на этой барже они плыли по Белой, потом по Каме, а потом по Волге. Так они добрались до Сталинграда. Его забрали, может быть, в июне, а в декабре уже пришла похоронка о том, что он погиб. Он погиб не сразу: был ранен, лежал в госпитале и, видимо, от раны и умер. Сейчас он похоронен в Волгоградской области, тогда ещё на Сталинградской земле, в братской могиле. Моей бабушке пришла похоронка, и она считалась семьёй погибшего, вдовой. Но в годы войны это не сильно помогало. Она осталась одна, на руках было пятеро маленьких детей. Практически всё время она работала, и её дома не было. Мой папа рассказывал, что в Баженове, где они жили, протекает речка, и дети постоянно купались там. Бабушка шла с работы, смотрела: «Ага, белые головки там, около речки, значит, мои дети живы».
Жили они, конечно, очень плохо, сильно голодали. Поэтому я помню, что папа очень нервничал, когда, например, я отказывалась от еды. Я была больная девочка, не могла много есть, аппетита не было, и когда я не хотела есть, он злился. Папе пришлось рано пойти на работу — уже подростком он начал трудиться в колхозе. Его мама, моя бабушка, тоже работала в колхозе. И я думаю, что на очень тяжёлой работе. Перед смертью она сильно болела, у неё начали выпадать внутренние органы — то ли прямая кишка, то ли матка. Это говорит о том, что она слишком много таскала тяжестей и надорвалась на колхозной работе.
Постепенно дети начали вырастать и расходиться, жениться. Первой, конечно, вышла замуж тётя Тося — она была самой старшей, вышла за дядю Петю, и они начали жить в Бирске. Потом женился дядя Вася, тётя Маруся вышла замуж за Потокина. И вот остались в домике Володя, тётя Шура и мама. В это время случилась первая Олимпиада в Москве, и спортсмены-иностранцы завезли какой-то страшный грипп. Папа рассказывал, что вся страна полегла от этого гриппа. Раньше в России гриппа вообще не было — была просто простуда: человек переохлаждался, у него появлялись сопли, и что делали русские? Сильно топили баню и прогревались в ней. Так и выздоравливали. А тут появился этот грипп. И очень много народу полегло. Папа рассказывал: «Вот живёт какая-нибудь бабушка в домике одна, заболеет гриппом, никто ей помощи не окажет, и умирает». И папа рассказывал, что они все втроём — папа, Шура и бабушка — слегли из-за гриппа. Несколько дней лежали в лёжку с высокой температурой. Ни антибиотиков, ни лекарств не было. Первым начал отходить мой папа на третий-четвёртый день, ему полегчало. По двору бегала курица, он её зарезал, сварил бульон. Начал сам понемногу есть и бабушку с Шурой кормить бульончиком. И они отошли, никто не умер, но болели очень и очень сильно.
Потом мой папа уехал в город, и тётя Шура тоже уехала. Бабушка осталась одна в домике. Чуть-чуть пожила и решила переехать к детям в город. Рассказывали, что она заколотила свой дом в деревне Баженово Бирского района и пошла пешком в Уфу. Дошла за два дня. Первый день прошла очень много, переночевала где-то, а на следующий день уже пришла в Уфу. Пришла жить к своей дочери Марусе в Староалександровку. Сначала жила у неё. А потом, когда мой папа женился на моей маме, они взяли её к себе, чтобы она нянчилась со мной. Но у неё это плохо получилось.
В старости она практически всегда жила с нами. Моей маме дали четырёхкомнатную квартиру, и там бабушке выделили отдельную комнату. Когда мы жили в четырёхкомнатной квартире на улице Сагита Агиша, с ней случилась трагедия: она сходила с автобуса, её сильно толкнули, и она сломала ногу. Я этот момент помню. Я была маленькая и помню, что, когда она начала выздоравливать, ходила по квартире с табуреткой: возьмёт табуретку, толкнёт её вперёд, а потом опирается на неё. Жила она в одной комнате с моей другой бабушкой Кугамай — мамой моей мамы. И они жили дружно: разговаривали между собой, не конфликтовали, жили мирно. Я помню, что бабушка Пистимия ходила в магазин, на пенсию покупала себе какие-то конфетки и почти всегда ела их сама. Нам даст одну-две, а остальное потихоньку съедала сама, сидя у себя в комнате, конфеты держала под подушкой.
Перед смертью она очень сильно болела. Она очень сильно кричала. Я тогда была студенткой, училась в институте, у меня была сессия, я сижу учусь, а она за стенкой кричит. Я приходила к ней и давала таблетки анальгина. Но в последние дни жизни анальгин ей уже не помогал. Я помню день перед её смертью. У нас собрались все родственники, ей было совсем плохо. Она просто лежала, не разговаривала. Приехали её дети: тётя Шура, дядя Вася. Она была уже холодная и показывала знаками, чтобы её положили на пол. Видимо, ей было жарко, ей нужен был воздух, кислород. Потом, помню, взяли матрас и положили на пол. Она лежала на полу и старалась ногами, телом сползти с матраса прямо на пол. Днём родственники посидели, а на ночь уехали по домам. Я легла спать под утро, а мама разбудила меня часов в двенадцать и говорит: «Бабушка умерла». Я захожу в комнату — она лежит. Все начали готовиться к похоронам. Мама куда-то уехала, папа уехал, все разъехались. И я осталась в квартире одна с покойной бабушкой. Мне завязали платочек и сказали: «Сиди около бабушки». Я села около кровати. Бабушка умерла несколько часов назад, а я осталась с ней одна в квартире. У меня было такое ощущение, будто она живая, будто она где-то рядышком. Мне совсем не было страшно. На кладбище, на похороны я не поехала: у меня был какой-то экзамен. Похоронили её на Южном кладбище, я хожу на её могилу и ухаживаю за ней.
На свою бабушку, за её отношение ко мне, я сейчас обиды не держу. Я уже сама стала бабушкой и начинаю понимать, насколько тяжело и трудно ей, наверное, пришлось в жизни. И стоит ли её осуждать? Она прожила тяжёлую жизнь: выросла сиротой, муж погиб, пятеро детей на руках, голод, тяжёлое время. И дай Бог, чтобы у неё на том свете всё было хорошо. С моей мамой она, конечно, конфликтовала. Мама рассказывала, что она якобы настраивала моего папу против неё. Но прямо перед самой смертью Пистимия-бабушка попросила прощения у моей мамы. И мама ей сказала: «Я тебя прощаю». А насчёт бабушкиной семьи, которую угнали в Сибирь, — о них не было никаких весточек. Где они в Сибири, все ли погибли или кто-то остался жив, нам ничего неизвестно.
