Предыдущая глава:
Ульф пробирался сквозь густые заросли гигантского папоротника, чьи тяжелые, влажные листья били его по плечам, оставляя на шкурах полосы росы. Воздух здесь, в самой глубине оазиса, был неподвижным и теплым, пропитанным запахом прелой земли и цветущих лиан. Ульф двигался бесшумно, привычно переставляя ноги так, чтобы не хрустнула ни одна сухая ветка. Топор привычно лежал в ладони, но хватка была свободной. Прошло уже достаточно времени с тех пор, как последние следы чужаков на тропе затянуло опавшей хвоей и смыло ночными ливнями. Тревога, что тисками сжимала грудь все эти дни, постепенно отпускала. Утром, глядя, как Ингрид спокойно перебирает сушеные коренья у входа в пещеру, Ульф понял, что может оставить ее одну. Гора молчала, волки были спокойны, и охотничий инстинкт звал его дальше, туда, где оазис упирался в голые ребра хребта.
Заросли начали редеть. Сочная зелень сменялась низким, корявым кустарником, который цеплялся за камни скрюченными ветвями. Ульф вышел на открытый уступ — широкую каменную ладонь, нависшую над глубокой расщелиной. Здесь ветер был другим: сухим, резким, пахнущим вечным льдом и раскаленным на солнце гранитом. Ульф пригнулся, прячась за обломком скалы. Прямо перед ним, на противоположном склоне, который он назвал Лысым ребром, теснилось стадо горных козлов и коз. Звери вели себя необычно. Вместо того чтобы искать скудную траву между камней, они сгрудились у отвесной стены, где из глубокой трещины выступал странный белый налет. Он походил на застывшую пену бешеного зверя или на сухую чешую огромной рыбы, прилипшую к камню.
Козлы толкались, сшибались рогами, пытаясь пробраться поближе к этой белизне. Старый вожак, с вытертой на боках шерстью и мощными загнутыми рогами, яростно отпихивал молодых самцов. Он вытягивал шею и, закрыв глаза, с каким-то исступлением лизал шершавую поверхность скалы. Его длинный язык раз за разом проходил по белому налету, пока тот не начинал блестеть, как мокрый лед. Другие козлы, которым не хватало места, лизали даже пыль у подножия стены, жадно подбирая каждую крошку, упавшую сверху. Ульф наблюдал за ними долго, затаив дыхание. Он видел их глаза, видел, как они дрожат от нетерпения. Охотник знал, что звери никогда не тратят силы впустую. Если они лезут на этот обрыв, рискуя сорваться вниз, значит, в этом белом камне скрыто нечто, чего нет в самой сочной траве оазиса.
Когда солнце начало клониться к западу и стадо, утолив свой странный голод, медленно потянулось вниз к ручьям, Ульф поднялся. Он легко перебрался через расщелину и вскарабкался на уступ, где только что пировали козлы. Камень здесь был отполирован их языками до зеркального блеска. Белый налет оказался сухим и едким на запах. Ульф коснулся его пальцами. На коже осталась мелкая, колючая пыль. Он помедлил, а затем, повинуясь тому же чувству, что вело зверей, коснулся белизны кончиком языка. В первый миг он едва не отпрянул. Вкус был резким, неприятным на языке, он мгновенно растекся по языку, заставляя рот наполниться слюной. Это не было похоже на сладость ягод или мягкий вкус мяса. Это было что-то дикое, первобытное. Ульф сморщился, сплюнул, но через мгновение почувствовал, как по телу прошла странная волна бодрости. Вкус напоминал ему запах собственной кожи после долгого бега под солнцем, вкус пота, смешанного с пылью дорог, или ту горечь, что остается на губах после долгой битвы. Он попробовал еще раз, осторожнее. Теперь вкус не показался ему таким враждебным. В нем была какая-то глубокая правда, сила самой земли, проступившая сквозь камень. Ульф понял, почему козлы так яростно бились за это место. Подняв топор и обухом, короткими, точными ударами, начал бить по краю трещины. Сухой налет осыпался, обнажая под собой плотную, тяжелую массу. После нескольких ударов от скалы отвалился увесистый кусок. Под слоем серой пыли и грязи он оказался полупрозрачным, похожим на грязный лед, который не таял от жара солнца. Внутри него переливались искры, а грани были острыми, способными порезать кожу.
Ульф взял этот кусок в руку. Он был удивительно тяжелым для своего размера и каким-то «сухим» на ощупь, хотя на солнце казалось, что он вот-вот потечет каплями. Охотник поднес его к глазам, рассматривая прозрачную глубину. В этом камне не было жизни, но в нем была мощь Горы. Он не знал, принесет ли это пользу в пещере, но он твердо знал одно: Ингрид должна это увидеть. Она умела находить применение самым странным вещам, которые дарил им Ян-Ура. Охотник развернулся и пошел обратно. Он нес кусок в ладони, чувствуя, как острые края камня слегка впиваются в кожу. Он шел быстро, перепрыгивая через камни и не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветви кустарника. В его голове уже рождались слова, которыми он опишет Ингрид этот безумный танец козлов на обрыве. Он нес ей не добычу, не мясо и не мех. Он нес ей загадку, рожденную из самого сердца хребта.
Солнце уже коснулось вершин, и длинные тени поползли по ущелью, окрашивая зелень в густой, почти черный цвет. Ульф чувствовал, как кусок камня в его ладони постепенно нагревается, впитывая тепло его тела, но при этом остается все таким же твердым и безжалостным к коже. Его пальцы слегка онемели от долгого сжатия, но он не перекладывал ношу в другую руку. Этот белый обломок был чем-то большим, чем просто камень. В нем была сила, которую Ульф пока не мог разгадать, но его охотничье чутье подсказывало: это важно. Он миновал ручей, где вода с тихим звоном перекатывалась через круглые валуны, и вышел на тропу, ведущую прямо к их жилищу. Пещера уже дышала теплом очага. Тонкая струйка сероватого дыма поднималась к небу, теряясь в густой листве высоких деревьев. Ингрид была там. Она сидела на своем привычном месте у входа, освещенная последними лучами, которые пробивались сквозь кроны, словно золотые копья.
Ульф замедлил шаг, когда увидел ее. Она не заметила его появления сразу, погруженная в свои тихие дела, и в этом ее спокойствии было что-то такое, ради чего Ульф был готов идти на край мира. Она была душой этого места, его нерушимым центром, вокруг которого вращалось все его нынешнее существование. Он подошел ближе, специально хрустнув сухой веткой под ногой, чтобы не напугать ее внезапным появлением. Ингрид подняла голову, и ее лицо, сосредоточенное и серьезное, мгновенно озарилось тихой радостью. Она встала, отряхивая ладони от земли и мелких ворсинок корней, и сделала шаг навстречу. Ульф остановился перед ней, молча протягивая раскрытую ладонь, на которой лежал этот странный, искрящийся в наступающих сумерках большой обломок скалы.
— Смотри, — коротко сказал он, переводя дыхание после долгого подъема. — Это то, ради чего козлы готовы расшибиться в лепешку на Лысом ребре. Я видел, как они бились за этот камень, словно в нем скрыта сама жизнь.
Ингрид склонилась над его рукой. Ее глаза, темные и глубокие, как ночное небо над хребтами, расширились от любопытства. Она не спешила брать находку, сначала просто рассматривая острые грани, которые в затухающем свете дня казались почти прозрачными, словно застывшая вода, впитавшая в себя свет звезд. Она коснулась камня кончиком пальца, осторожно и чутко, как касаются раненой птицы, и Ульф увидел, как на ее лице отразилось первое, еще неясное удивление. Вокруг них постепенно засыпал лес. Птицы смолкали в гуще папоротников, и только далекий, едва слышный рокот водопада напоминал о том, что жизнь в Ян-Ура никогда не замирает окончательно. Они стояли на пороге своего дома, двое людей, держащих в руках маленькую частицу немого хребта, которая пахла резким холодом, древним камнем и чем-то еще, чему они пока не могли найти названия в своем скупом на лишние слова мире.
Ульф чувствовал, как в пещере за их спинами уютно потрескивает огонь, и этот контраст между живым теплом очага и мертвым, колючим холодом камня в его руке казался ему сейчас особенно важным. Он ждал, что скажет Ингрид, зная, что ее пальцы и ее чутье всегда находят правду там, где его собственный разум видел лишь загадку. Она снова коснулась камня, на этот раз смелее, и поднесла пальцы к лицу, принюхиваясь к едва уловимому, едкому аромату, который исходил от белых кристаллов. Напряжение дня окончательно спало, оставив место лишь этому тихому исследованию, здесь, на границе их дома и бесконечных гор.
Огонь в очаге весело трещал, облизывая сухие поленья, и его рыжеватые отсветы плясали по сводам пещеры, заставляя тени удлиняться и сжиматься. Ульф и Ингрид зашли внутрь, оставив за порогом прохладу наступающих сумерек и тихий шепот засыпающего леса. Охотник осторожно положил тяжелый, угловатый обломок на плоский камень у самого огня. Здесь, при ярком свете пламени, находка выглядела еще более странно: под слоем серой пыли проступили полупрозрачные грани, которые ловили свет и вспыхивали изнутри холодными, острыми искрами. Ингрид опустилась на колени перед камнем. Она не спешила, ее движения были плавными и вкрадчивыми. Она протянула руку, коснувшись шершавой поверхности кончиками пальцев, а затем резко отдернула их, словно камень мог укусить. Он был неподвижен и мертв, но от него исходила какая-то непонятная, почти пугающая сила.
— Звери никогда не ошибаются, — тихо сказал Ульф, присаживаясь рядом и вытягивая натруженные ноги к огню. — Они лезли по круче, обрывая копыта, лишь бы коснуться этой белизны. Я видел их глаза, Ингрид.
Женщина снова потянулась к камню. На этот раз она не просто коснулась его, а осторожно провела пальцем по острой, чистой грани, на которой еще сохранился след от удара обухом. На её коже осталась едва заметная белая пыль. Ингрид поднесла палец к губам. В ту же секунду ее лицо изменилось. Она резко зажмурилась, и ее губы непроизвольно сжались в узкую линию. Вкус был настолько сильным и непривычным, что на мгновение ей показалось, будто язык обожгло невидимым пламенем. Это была не горечь коры и не приторность ягод. Это было нечто едкое, острое, проникающее в самую суть. Она сглотнула, чувствуя, как во рту разливается странное тепло, а слюна прибывает сама собой.
— Ох… — только и смогла выдохнуть она, открывая глаза. — Как остро. И пить сильно хочется.
Она снова посмотрела на обломок, но теперь в ее взгляде не было опаски. Только глубокое, сосредоточенное любопытство. Ингрид еще раз коснулась камня и на этот раз лизнула его смелее, пробуя этот вкус, который не был похож ни на что из того, что она знала раньше. Она морщилась, ее лицо кривилось от резкого покалывания, но она не отстранялась.
— Он горький и жгучий, — прошептала она, обращаясь больше к самой себе, чем к Ульфу. — Но в этой горечи нет яда. Она чистая. Словно все тепло и весь холод горы собрались в одном этом куске.
Она посмотрела на Ульфа, и ее темные, глубокие глаза в свете очага блеснули какой-то новой догадкой.
— Знаешь, на что это похоже? — она замолчала, подбирая слово. — На вкус слез. Когда от горя или от сильного ветра они катятся по щекам и попадают на губы. Они такие же... едкие. Только эта сильнее. Это — Горная слеза, Ульф. Гора плачет этим камнем.
Ульф кивнул, принимая это имя. Оно легло на камень так же естественно, как лишайник ложится на скалу. Он сам снова коснулся «слезы» языком, сморщился, чувствуя, как во рту все стягивает от небывалой остроты, и коротко усмехнулся.
— Злая слеза у этой Горы, — буркнул он, но в его голосе не было недовольства.
Весь вечер они провели рядом с этим камнем. Он лежал между ними как молчаливый гость. Ингрид то и дело возвращалась к нему взглядом. Она видела, как в свете костра внутри кристалла переливаются грани, и ей казалось, что камень живет своей собственной, медленной жизнью. Она видела, как на его поверхности, там, где они его лизали, выступила едва заметная влага — камень словно и вправду начал «плакать» от тепла пещеры. Они не пытались его колоть или крошить. Просто сидели и привыкали к новому соседству. Ульф точил камнем свой топор, а Ингрид, подперев подбородок рукой, наблюдала за игрой света в прозрачных глубинах «слезы». Ее мысли были заняты этим новым знанием. Она чувствовала, что этот камень пришел в их дом не зря, но пока не знала, как приручить его силу. Когда пришло время сна и огонь в очаге подернулся седым пеплом, Ульф накрыл находку куском чистой кожи. Но даже в темноте, лежа на своей шкуре, он чувствовал присутствие этого холодного, едкого обломка. Ингрид заснула не сразу. Она все еще чувствовала на губах это покалывающее, бодрящее послевкусие. Ей снились высокие скалы, облизанные ветрами до блеска, и огромные, прозрачные капли, которые медленно падали в глубокие расщелины, превращаясь там в твердый, искрящийся лед.
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.