Мне восемнадцать, и я впервые в жизни стою лицом к лицу со смертью. Не в кино, не в новостях, а здесь, в тихом доме, где пахнет старыми газетами и валерьянкой. Бабушка Нина умерла три недели назад. Она мне не родная по крови. Но горе от этого не становится меньше — наоборот, в нём какая-то странная, щемящая горечь.
Я смотрю на свои руки и вспоминаю, как восемь лет назад мама впервые привезла меня сюда. Мне было десять. Я первый раз в жизни ехала на поезде, очень нервничала. И еще жутко стеснялась, потому что не знала, как ее называть. Мама сказала: «Зови её бабушка Нина». Но бабушка даже не взглянула на меня. Она сидела на кухне, громко гремела кастрюлями и ворчала. Она сказала маме: «Зачем ты взяла её из детдома? У тебя же есть взрослый сын, скоро пойдут внуки вот и помогай ему». Я замерла в коридоре, сжимая в руках пакет с фирменным печеньем, которое мы привезли из Белгорода . Мама что-то тихо ответила, а бабушка только махнула рукой.
Я её не винила. Дети чувствуют фальшь, но они же чувствуют и боль. Я видела, как бабушка тяжело встаёт со стула, как у неё дрожат руки, когда она наливает чай. Она была одна. Совсем одна в этом доме, где на стенах висели старые фотографии, а в серванте пылились хрустальные рюмки, которые она отдала мне в приданное.
Мы стали ездить часто. Два года назад переехали из Белгорода совсем и поселились в часе езды от нее. Стали ездить каждые выходные. Мыли полы, помогали в огороде, привозили продукты… Я тоже старалась помогать. Сначала ленилась, делала только то что говорила мама. А потом втянулась. Бабушка сначала молчала, потом начала бурчать уже беззлобно: «Не так полощешь», «Куда столько соли насыпала?».
А потом случилось нечто. Я не помню точного дня. Я решила поточить нож и поранила палец. Бабушка охнула, полезла в аптечку, долго искала бинт, а потом перевязывала мою царапину и приговаривала: «Эх, безрукая ты моя... ».
Она впервые назвала меня не «девчонкой» и не «этой».
Я подняла глаза, а она смотрела на меня так, как смотрят на своё. Не жалея, не оценивая, а просто — признавая.
С годами её ворчание превратилось в привычку, потом в нежность, которая пряталась за строгостью. Она учила меня печь её фирменные чебуреки, ругала, если я приходила в короткой куртке, и на праздники всегда давала мне деньги. «На книжки, — говорила она. — Умной быть надо, а не красивой. Красота уйдёт, а ум останется».
Я знаю, что в последние годы она считала меня родной внучкой. И всегда ждала именно меня. «Алина , приедет?» — спрашивала она маму каждый раз. «Приедет, тетушка», — отвечала мама. И мы ехали.
В прошлый раз она сказала мне : «Прости меня, дуру старую. Я тогда... когда ты маленькая была... я не права была. Ты моя. Кровь — она не только по телу течёт. Она через сердце идёт».
Я не плакала тогда. Я сжала её сухую, горячую ладонь и сказала: «Всё давно забыто, бабушка».
А теперь она лежит там… я помню её руки сложены на груди. Такие белые, спокойные. И я стою и думаю: как же так? Восемь лет — это много или мало? Я помню, как она не принимала меня. И я помню, как она полюбила меня так сильно, что иногда мне казалось — сильнее, чем если бы я родилась у неё от родной дочери.
Потому что эту любовь она выбирала сама. Каждый день, когда мы приезжали, она заново училась быть мне бабушкой. И у неё получилось.
Я первый раз столкнулась со смертью так близко. И мне страшно. Но ещё я чувствую, как в моей груди живут ее чебуреки, её «не простудись», её поздние «прости» и тёплые руки, перевязывающие мою глупую царапину.
Спи спокойно, бабушка. Спасибо, что выбрала меня.