все главы здесь
Глава 97
Федор усмехнулся краешком губ, кивнул и щелкнул вожжами. Степа запрыгнул, и телега тронулась дальше, а у Степана в груди вдруг почему-то впервые за долгое время шевельнулось что-то похожее на надежду.
За изгородью стояла хата — широкая, приземистая. Двор был чистый, вытоптанный, без лишнего хлама. У крыльца — корыто, рядом — кадка, дальше — аккуратно сложенные поленья. Все говорило о хозяйке: крепкой, властной, не ленивой.
И сама Звонариха вышла на крыльцо — будто из той же земли поднялась.
Баба была огромная. Не толстая — а именно здоровая, как говорили в деревне. Плечи — как у мужика, грудь — высокая, руки — сильные, в локтях широкие. Лицо красное, обветренное, глаза маленькие, цепкие, смотрят сразу и в душу, и за спину. Платок повязан туго, юбка тяжелая, будто из железа, шаг — уверенный, мужицкий.
— Чевой надоть? — спросила она, взглянув исподлобья на чужаков, не повышая голоса, но так, что и без крика стало ясно: пустословить тут не любят.
Степан соскочил с телеги, снял шапку, поклонился не низко, но уважительно.
— Здравия желаю, матушка, — сказал он. — Кормилицу ищу. Робяты у мене родилиси. Двойнята. Малец и девчушка. Настенька и Тихон. У нашей деревне нету баб с молоком. Помруть робяты мои, однако.
Звонариха прищурилась, окинула его взглядом — от сапог до лица, задержалась на глазах, потом перевела взгляд на Федора, на телегу, на узелок.
— Двойня, значить… — протянула она. — А жонка жива?
— Жива покамест, — ответил Степан, и голос у него дрогнул, хоть он и старался держаться. — Худо ей.
Звонариха тяжело вздохнула, спустилась с крыльца, подошла ближе. Теперь они были почти вровень — и стало видно, какая она и правда большая.
— Кормящих баб у нас нонче четыре, — сказала она уже деловито, будто счет вела. — Да не одна с вамя не пойдеть. У кажной свое: у одной робятенок ишо один совсема малый, у другой муж хворый, у третьей ить самой молока — на донышке. Четвертая — и на порог не пустить, молитеси, штоба цепного не спустила.
Она говорила спокойно, без злобы, без жалости — как говорят люди, которые привыкли отвечать за сказанное.
Степан опустил глаза. В груди снова тяжело сжалось. Он хотел что-то сказать, да слова не шли.
И тут шаг вперед сделал Федор. Он не стал ломать шапку, не стал кланяться — только посмотрел прямо, твердо, по-мужицки.
— А твое дело, родныя, — сказал он ровно, — нам токма подсказать, иде они живуть.
А тама мы самя разберемси.
Звонариха окинула взглядом и Федора, помолчала долго. Потом вдруг усмехнулась — уголком рта, криво.
— Ага… — сказала она. — Вижу, не пустыя вы люди. Ладно.
Она развернулась, махнула рукой в сторону дальнего конца деревни.
— Первая — у оврага, Марфой бабу кличуть. Вторая — пошти што у погоста — Пелагея. Третья — у мельницы, Устинья. Четвертая… — тут она замялась, — четвертая… ить сама решить, сказывать вам имя аль нет. Ближе к лесу хата яе — самя поймете. Кринок на дворе шибко много у яе. Вот вама и знак.
Звонариха вытерла рот двумя пальцами привычным движением и нехотя добавила:
— Я яе сама опасаюси. Так-то!
Степан поднял голову, снова поклонился:
— Спаси тебя Бог, матушка, — сказал он искренне и снова поклонился — теперь уже почти до земли.
— Хорош поклоны-то бить. Я тебе не церква.
Сказала и махнула рукой:
— Ступайтя. Да глядитя в глаза — не в мешок. Кормилица — не корова. Сердце надоть. Понямши мене?
Федор кивнул, молча забрался в телегу. Степан вскочил следом, взял вожжи.
— Усе понямши, матушка, — крикнул он уже на ходу. — Усе понямши!
Когда телега тронулась, он вдруг выдохнул и впервые за долгое время тихо сказал, почти себе:
— Вот ведь… бать.
Везде, завсегда есть своя Звонариха. Да токма разныя оне. Наша-то совсема другая! Лишь ба язык непонятно о чем чесать да брехать усе больша. А ента баба смышлена, справныя!
Федор не ответил. Только перекрестился украдкой и посмотрел вперед — туда, где дорога снова уводила их дальше.
Сначала поехали к Марфе — к оврагу. Хата у нее стояла низко, почти впритык к земле, будто пряталась от ветров, которые дули в этой местности бесконечно. Двор был тесный, в углу — колыбель, видно пустая, раскачивалась сама от сквозняка.
Марфа вышла к ним с ребенком на руках, бледная, осунувшаяся, глаза ввалились.
— Здравия тебе! Кормилицу ищем, — сказал Степан, снова снимая шапку. — Двойнята у мене народилиси. Молока нету у жены. Мабуть, подсобишь?
Марфа посмотрела на него, потом на Федора, потом на телегу — и глаза ее наполнились слезами.
— Не могу, — прошептала она. — Сама ночей ить не сплю. Мой ить сиську не отпускат, висить на ей как привязанный. Мене бы хоть на ноги встать… Прости мене, паря.
И поклонилась им, будто виноватая. Они лишь кивнули да уехали молча.
Вторая — Пелагея, за погостом.
Та была тише воды ниже травы. Муж ее кашлял в хате так, что стены дрожали. Она слушала Степана, кивая, а потом сложила руки на груди, будто закрылась.
— Молока есть, — сказала она. — Да мужака своева одново не брошу. Он без мене и ноченьки не протянеть. Лихо у нас.
Федор только кивнул, и поехали дальше.
Третья — Устинья, у мельницы.
Та и вовсе рассмеялась — не зло, а горько.
— Да вы што, родимыя… — сказала она. — У мене молока — кот наплакал. Своему едва хватат, да и второй малец у мене ишо совсема малой, не ходить дажа. Чем я вама помогу?
И снова — отказ. Четвертая, как и предвещала Звонариха, даже говорить не стала.
Дверь приоткрылась ровно на ладонь, показался глаз — холодный, недоверчивый.
— Нету тут никово, — бросили из темноты. — Идитя, покудава целы.
И дверь захлопнулась.
Степан сжал вожжи так, что побелели пальцы. Он уже ничего не говорил.
И вот снова — дорога мимо двора Звонарихи. А она их уже ждала, стояла у изгороди, руки в бока, платок сбит назад, лицо суровое. Будто знала — вернутся.
— Ну? — спросила коротко. — Обошли усех, неверующие?
Федор остановил телегу.
— Обошли, — сказал он. — Усе по-доброму. Да не судьба, видать.
Звонариха помолчала. Потом вдруг вздохнула — тяжело, по-бабьи.
— Знай, мужики… вот чевой, — сказала она, глядя не на них, а куда-то вдаль. — Успомнила я. Езжайтя у Беркутовку.
Степан вскинул голову.
— Тама есть Аксинья, — продолжила она. — Баба добрыя, тихыя. Мужика у ей прибило на днях… совсема. Робятенок один — лет пяти. А второй — токма народилси, ден десять. Не знай — девка аль парень.
Она помолчала, потом добавила тише:
— Деревня у их хилыя. Старики да бабы. Без мужиков — тяжко. Думаю… пойдеть с вамя, коль обещаетесь потома по хозяйству подсобить, не бросить.
Степан выдохнул так, будто до этого не дышал вовсе.
— Обещаемси, — сказал он сразу. — Крестом обещаемси.
Звонариха посмотрела на него внимательно, долго.
— Гляжу, не брешешь, — сказала наконец. — Ехайтя да поспешайтя.
Федор щелкнул вожжами. Телега тронулась.
А когда отъехали, Степан тихо сказал:
— Бать…. А вдруг и она?
Федор ничего не ответил. Только перекрестился. И дорога повела их дальше — в Беркутовку.
До нее и впрямь было рукой подать. Дорога туда шла ровная, укатанная, будто сама вела. Конь пошел охотнее, и Степан вдруг поймал себя на том, что прислушивается снова не только к страху, но и к надежде.
Аксинью нашли сразу. Ее хата стояла на краю деревни, почти у поля. Не бедная — просто опустевшая. Двор чистый, видно было сразу: изгородь ровная, ворота новые. На завалинке сидел мальчишка лет пяти, ковырял палкой землю и молчаливо глядел на чужих.
— Мамку позови! — окликнул его Федор.
Баба вышла из хаты медленно, будто каждый шаг давался через силу. Молодая еще, крепкая, но будто сразу постаревшая. Платок темный, завязан небрежно, глаза опухшие от слез, которые, видно, уже и не текли — все выплаканы.
Ваша поддержка позволяет мне хоть немного отдавать времени творчеству. Без вас это стало бы уже невозможным. Благодарю.
можно здесь
Продолжение
Татьяна Алимова