К вечеру у него заныл затылок. Непогода тут ни при чем. Просто общение не с теми людьми всегда вызывает сначала досаду, потом раздражение. И грусть. Согласитесь, грусть чувство светлое. Оно сродни ностальгии, тоске и сожалению о чем-то очень хорошем, что уже не вернешь, никогда не вернешь. Однако не будем забегать вперед - грусть вползла в грудь чуть позже.
Днем он сдал в редакцию рукопись. Там торопили и напоминали о сроках. Наконец, все утряслось. Только мысль о том, что из-за этих самых проклятых сроков не удалось, как хотел, дописать конец повести, и она казалась смазанной, заставила уже дома начать рыться в стеллажах, отыскивая нужную страницу. Ему вдруг так захотелось найти подтверждение своим мыслям. Пока мужчина рылся в бумагах, перебирал папки, отодвигал книги и черновики, с верхней полки на пол в темной комнате упал старый альбом, а из него выскользнула фотография.
Альбом занял свое место на полке. Машинально вытерев с него рукой пыль, он хотел продолжить поиски, но белый квадрат фотографии на темном полу заставил нагнуться.
На улице разыгрался сильный весенний ветер, створки форточек резко ударились одна о другую, занавеска заколыхалась, и в комнате посвежело от холодного воздуха.
На ладонях у человека лежала черно-белая фотография, с которой на него серьезно смотрели три подростка: два мальчика – один поменьше, другой чуть постарше, выше, и красивая девочка. Мальчик и девочка прижимались к своему старшему брату и лица их при этом были очень серьезны. В них не было ни тени сомнения, что он их обязательно защитит.
Они уходили втроем из барака, где жили с матерью в однокомнатной квартире, подальше от смрадного запаха пьяной гульбы, въевшейся в стены, и каждый такой уход был озарен солнечным светом. Отец погиб на лесозаготовках, мать приводила в дом собутыльников, каждый из которых считал своим долгом начинать воспитывать юнцов. Это вызывало у него отвращение, он уводил братика и сестренку на улицу, а что там происходило в комнате за занавеской – он знал, что там происходит, - его уже не волновало.
Они шли в парк, там он покупал братишке и сестренке мороженое и смотрел на их счастливые, блаженные лица. Дети кружились на карусели, махали старшему брату рукой, сердце сжималось от счастья, и в груди подростка успокаивалась буря. Он все время мысленно разговаривал с отцом, ему казалось, что отец одобряет его поступки. В последний приход очередного ухажера матери он пришел в бешенство. Тот с ухмылочкой взял с серванта фотопортрет отца и, оборачиваясь не к ним, а к матери, будто их не было в квартире и они никто, спросил:
- Этот, что ли, тебе трех спиногрызов настругал?
Дальше все было, как в тумане. Старший сын схватил длинный кухонный нож со стола, таким в деревнях до сих пор режут свиней, и диким голосом, увидев растерянность в глазах брата и сестры от того, что кто-то чужой смеет грязными руками трогать портрет их отца, заорал на проходимца:
- Положи на место, гадина! Я тебя сейчас зарежу!
На шум по длинному коридору с тусклой лампочкой и ларями под картошку прибежал сосед, бывший погранец дядя Сагит. Он с трудом оттолкнул подростка с ножом от ухажера, которого загородила испугавшаяся не на шутку мать, выволок гостя в коридор, дал ему там леща и предупредил, чтобы его духу тут больше не было.
В тот день они снова были в парке, катались на карусели, кормили лебедей размокшей корочкой хлеба, смеялись, дурачились, мечтали о том, кем станут, когда вырастут.
Поджигали дорожки тополиного пуха вдоль бордюров, потом прятались за кустами сирени и наблюдали, с каким восхищением другие дети смотрят на бегущие дорожки желтого, трескучего огня, а их чопорные бабушки возмущенно требуют у работников парка немедленно вызвать милицию и выяснить – кто хулиганит. Какие это были счастливые мгновения в их жизни. Деньги? Старший брат в свои четырнадцать лет уже зарабатывал после школы первые деньги грузчиком у бакалейной лавки. Он ценил каждую добытую копейку.
Как-то они лежали втроем в постели на разложенном продавленном диване ночью и тихо разговаривали. Мать снова загуляла. Они смотрели в окно на желтый диск луны, вдруг сестренка спросила старшего:
- Ты нас никогда не бросишь?
Вопрос оказался таким неожиданным, что он не успел даже сообразить, что ответить. Но на помощь пришел младший брат. Он перегнулся через старшего, с сердито нахмуренной рожицей произнес:
- Ты ваще чо, с ума сошла? – И лег обратно с чувством выполненного долга.
Барак продолжал жить своей жизнью: за стенкой хныкал маленький ребенок, по коридору в шлепанцах шла женщина и кричала соседке:
- Иди в душ, пока бак не остыл, я освободилась.
Во дворе надрывно мяукали два кота, любой кошачьей драке предшествовала обязательная музыкальная прелюдия. А в комнате на диване из-под старого ватного одеяла выглядывали три детских улыбающихся лица и в их глазах отражалась желтая луна. Она тоже улыбалась им.
Потом ребятам наскучило в парке, ноги сами привели их к базару. Здесь тоже было интересно. Они сперли с рядов длинную хрустящую булку и палку копченой колбасы, сестренка умела мастерски отвлекать торгашей, вышли из павильона и у входа с удовольствием уплетали еду.
Вдруг оба младших увидели, как изменилось лицо их брата, оно стало таким же, как в тот раз, когда он схватился за нож. Они посмотрели в ту сторону, куда смотрел он, и все поняли. Возле входа в базар, где всегда было многолюдно и покупатели то входили, то выходили, стояли два типа с подпитыми физиономиями. Они громко переговаривались, хохмили, в руке у одного на веревке упирался толстый испуганный щенок с тоской в глазах. Кутенок примерно двух месяцев был породист. Может, его умыкнули два этих алкаша, а может быть, крупная дворняга нагуляла его с убежавшим от хозяев кобелем. Кто знает. Решение пришло моментально. Возле главного входа стоял небольшой ларек, там как раз разгрузился Газ. Продавщица отдала шоферу бумаги, он сел в грузовик, взревел мотор. Машина медленно выруливала со стоянки, расчищая хриплым, прерывистым сигналом в толпе прохожих дорогу.
Он посмотрел на братца и кивнул в сторону машины:
- Быстро залезай в кузов, я сейчас тебя догоню.
Потом он обернулся к сестренке:
- Отвлеки этого козла.
Девочка подошла к двум хмырям и стала спрашивать их, где тут Заречный переулок, и где тут баня. Алкаши оторопели, но отвлеклись, всего на секунду.
Грузовик медленно сползал на улицу с высокого бордюра. Над бортом виднелось испуганное лицо братика. Он смотрел на старшего брата. Тот вырвал веревку из рук алкаша, сгреб щенка, который радостно взвизгнул, и бросился к грузовику. Сзади за ним задыхаясь перегаром и переполняясь бешенством, бежали двое мужчин. Они орали.
Шофер в Газе переключил передачу с первой на вторую. Грузовик начал набирать скорость. Сестренка с учащенным сердцебиением наблюдала, как ее старший любимый брат догонял грузовик, как младший брат свесился с борта кузова и протянул руки.
Он успел передать щенка братику и тут споткнулся, потому что потерял под ногами асфальт. Лежа на спине, пытаясь подняться, последнее, что он увидел - занесенный над ним огромный кулак. Дальше наступила кровавая тьма.
Избитого подростка увезли в больницу, алкашей задержала милиция, тогда она была народной.
Девочка сидела дома, она ждала, часы текли, пришла мать и завалилась на тахту, на улицу опустились сумерки, по небу поплыли тучи, за окном на железную окантовку начали капать капли от мелкого дождя. И дверь бесшумно отварилась. На пороге стоял мокрый младший брат с продрогшим щенком на руках. Они разговаривали шепотом.
- Я специально дождался темноты, чтобы никто не засек. Где Мансур? Что с ним?
- В больнице. Докторша сказала, что у него перелом носа и сотрясение. И еще ребра отбиты.
- Ребра?
- Но ты не волнуйся. Он поправится, ты же знаешь, какой он сильный.
- Да.
Занавеска отдернулась, там стояла мать. Она увидела детей, увидела щенка и не увидела старшего сына:
- А где Мансур?
- Мам, его избили алкаши, когда мы у них щеночка отобрали. Щас он в больнице.
Младший брат старался быть примирительным, он всегда находил для матери оправдание.
Мать провела по мокрой шерстке щенка и понюхала свою ладонь:
- Фу, пахнет мокрой псиной.
- Ну и что? По крайней мере, не кислушкой, – дочь дерзко смотрела на мать, – мы ему в папином сарае место сделаем, чтобы ему никто не мешал в этой квартире.
Обычно мать после резких слов детей начинала истерично голосить, но в этот раз что-то человеческое проснулось в ней.
- Хорошо, я принесла сосиски, там в холодильнике. Покормите его. Как его назвали?
Но дочь не унималась:
- Мансур выздоровеет, вернется, сам назовет, а я буду кормить кутенка мясом. Понятно?
Мать покорно кивнула, пошла за занавеску и легла спать. Прежде, чем заснуть, она почувствовала, как ладонь младшего сына гладит ее по голове.
Он пришел в себя через сутки, открыл глаза, с трудом улыбнулся. Все его лицо напоминало сплошную сиренево-коричневую гематому. Рядом у кровати стояли братик с сестренкой и, что самое удивительное, трезвая, опрятная мать. Они тоже улыбались.
Братик положил ему на грудь щенка, стало тепло и приятно. Щенок повизгивал, вилял хвостиком, дотянулся до лица спасителя, лизнул его алым языком и от избытка щенячьих чувств, писанул ему на грудь. Было хорошо.
Через месяц он проснулся от криков во дворе. Сестренка и братик, и еще несколько постояльцев стояли вокруг березы, росшей возле барака. На самом толстом суку, покачиваясь от ветра, висел их мертвый щенок. Мансур выскочил наружу в одних трусах, босиком, начал задыхаться и неотрывно смотрел на потухшие щенячьи глаза, на свисающий, потемневший язык и скорбную собачью складку в углу рта. Будто их четвероногий дружок, которого они назвали Рекс, укорял их и говорил: «Что же вы меня не уберегли на этот раз?»
Вечером они похоронили Рекса возле Сутолоки. Мать подала жалобу в милицию на взлом сарая и убийство собаки. Приезжал милицейский уазик. Менты запротоколировали происшествие и уехали. Никто ничего не видел. Но тут он вспомнил, как несколько дней назад до трагедии к их бараку приходил тот самый бывший собутыльник матери, который лапал руками портрет отца и орал с улицы в окно, чтобы она отдала ему деньги. Мать послала его куда подальше, а он все не унимался и угрожал.
Через неделю после убийства щенка в Ленинский райотдел милиции пришел подросток и подробно сообщил следователю, как и за что он зарезал одного негодяя. Подростку уже было четырнадцать лет. Ему дали большой срок. Через десять лет он возвратился по амнистии в Уфу. Родная мать умерла от цирроза печени, младший брат погиб в нелепой драке, а его сестра сгинула в Турции, заложив их квартиру под кредит банку и поехав за товаром.
Мужчина разгладил фотографию, поцеловал ее, положил в альбом и хотел уже отложить его обратно на антресоли, но потом передумал. Пусть лежит на видном месте, на столе.