Любимый учитель многих поколений ялтинцев Юрий Монастырев ушел из школы, в которой проработал тридцать пять лет, полгода назад. Никого не обвинял, просто собрал вещи и покинул класс. Никаких громких заявлений, никаких интервью на центральных каналах. Тихий уход человека, который понял: дальше терпеть невозможно. Недавно ялтинский журналист Сергей Сардыко обнародовал на своей странице в соцсетях признание учителя. Монастырев подробно и без лишних эмоций рассказал, почему он не выдержал школьных реформ, которые последние годы превращали его любимое дело в бессмысленную бумажную каторгу. И его слова — это не просто крик души одного человека. Это диагноз всей системе.
Тридцать пять лет у доски
Юрий Монастырев посвятил школе практически всю сознательную жизнь. Он начинал ещё в советское время, когда учитель был не просто передатчиком знаний, а непререкаемым авторитетом, наставником, второй матерью и отцом для сотен ребят. География — предмет, который он преподавал с особым трепетом, позволял ему открывать перед детьми мир. Он водил их в походы, показывал на картах и глобусах страны и континенты, учил понимать, как устроена планета. В девяносто восьмом году, когда бюджетникам по полгода не платили зарплаты, Монастырев возглавил забастовочный комитет учителей Крыма. На переговоры с ним тогда прилетал глава совета министров — настолько серьёзной была угроза остановки всей системы образования полуострова. Тот бунт увенчался успехом: зарплаты нашли, людей успокоили. Монастырев вернулся к урокам, к своим картам и атласам, думая, что худшее позади. Но он ошибался.
Осенью две тысячи двадцать четвёртого года, за полтора года до заслуженной пенсии, он написал заявление об уходе. Причина — не возраст и не усталость. Причина — унизительно низкие зарплаты, чудовищное бюрократическое давление и общий абсурд, который стал нормой в каждой школе. Министр образования Крыма, узнав об этом, пообещала лично позвонить ветерану, поговорить, убедить остаться. Звонка так и не последовало. Монастырев не обиделся. Он просто понял: системе не нужны учителя с собственной головой на плечах. Ей нужны послушные исполнители, которые будут заполнять отчёты и молча переваривать любые реформы. Свои откровения он назвал скромно и горько: «Размышления учителя у школьной доски». И каждое слово в этом тексте бьёт наотмашь.
Отсутствие государственного стандарта
Монастырев начинает с главного, с того, что в нормальной стране должно быть святым: с единой государственной программы. Оказывается, сегодня в российских школах по одному и тому же предмету могут учить совершенно по-разному. Потому что нет никаких твёрдых требований к объёму знаний, которые обязан усвоить ученик. Рабочую программу каждый учитель пишет себе сам. Но вот беда: педагогов этому никогда не учили. Их учили вести уроки, проверять тетради, находить подход к трудным подросткам. А составлять программные документы с хитроумной структурой и правильным интервалом между строчками — это удел методистов. Но методисты сегодня не работают с содержанием. Они проверяют, как учителя оформили обложку, выдержали ли поля и шрифты. Содержание программы? Это уже второстепенно.
Представьте себе абсурдную ситуацию. Учитель русского языка по личным причинам не жалует Льва Николаевича Толстого. И что мешает ему просто не включать «Войну и мир» в свою рабочую программу? Ничего. Он пишет: «Изучение творчества Толстого не предусмотрено ввиду ограниченности часов». И комиссия, которая проверяет оформление, пропустит это мимо глаз. Ей важно, чтобы титульный лист был подписан, чтобы шрифт был четырнадцатый, а между разделами было две пустых строки. А то, что дети не прочитают великий роман, — это уже проблемы детей. Отсутствие государственного стандарта — это маразм на самом верху, но почему-то всех устраивает. Чиновники рапортуют о выполнении планов, учителя тихо ненавидят свою работу, а школьники получают кашу из обрывочных знаний.
Учебники, от которых хочется забыть всё
Юрий Монастырев честно признаётся: он может судить только об учебниках географии, потому что это его профиль. И то, что он видит, повергает в уныние. Учебники, по которым сегодня занимаются крымские школьники, — это образец полной профессиональной некомпетентности. В них отсутствует главный принцип обучения: от простого к сложному. Материал подаётся хаотично, скачками. Авторы, похоже, сами не понимают, что хотят сказать. Создаётся впечатление, что они действуют по принципу «свалим всё в кучу, а ученик пусть сам разбирается». Монастырев с горечью признаётся: каждый раз, когда он открывал новый учебник по географии, чтобы подготовиться к уроку, он забывал всё, что знал раньше. Потому что привычная логика, выстроенная годами, рушилась под натиском бессмысленных определений и странных рубрик.
Приведём только два примера, которые учитель выделяет особо. В учебнике для девятого класса есть параграф, который должен называться по-русски: «Зоны вечной мерзлоты на территории Российской Федерации». Но авторский коллектив окрестил его «Мерзлотная Россия». Вдумайтесь в эту формулировку. «Мерзлотная Россия» — это звучит не то как географическое понятие, не то как политический ярлык. Что за этим стоит? Какая мысль? Никакой. Просто желание оригинальничать там, где нужна строгая научная терминология. А в учебнике для восьмого класса есть параграф «Экзотика России». И туда запихали три совершенно не связанных между собой региона: Крым, Кавказ и Дальний Восток. Три гигантские территории с уникальной природой, историей, культурой. На каждый из них нужно минимум четыре отдельных урока, чтобы хоть что-то объяснить. Но авторы считают, что всё это можно освоить за один академический час.
И это не единичные ляпы. Это система. Монастырев обращает внимание на само понятие «человеческий капитал», которое сегодня кочует из одного учебника в другой. Вслушайтесь в эти слова. «Капитал» применительно к живым людям. Удобная формулировка для тех, кто видит в учениках и учителях не личности, а ресурс, который можно посчитать, оптимизировать и сократить при необходимости. Это язык чиновников от образования, а не педагогов.
Бизнес на учебниках
Одна из самых болезненных тем — это плюрализм учебников. Единого учебника по каждому курсу нет и в помине. Зато есть десятки, а то и сотни разных. Каждый год появляются новые авторы, новые издательства. И это уже не забота о качестве знаний — это чистая коммерция. Механизм простой: напиши учебник, пройди комиссию, получи гриф «допущено», и ты получаешь государственный заказ. Школы обязаны закупить твои книги. Родители, даже если им придётся экономить на еде, купят ребёнку учебник. Цена значения не имеет. А что внутри этого учебника — ошибки, бессвязность, откровенная чушь — никого из ответственных товарищей не интересует. Главное, чтобы бумага была плотная, обложка глянцевая и чтобы на титуле стояла печать.
Монастырев называет это бизнесом на интеллектуальном развитии страны. Прибыль превыше всего. И он абсолютно прав. В погоне за деньгами издательства плодят учебники один ужаснее другого. Учитель вынужден разбираться в этом многообразии, выбирать наименьшее из зол, перекраивать свою программу каждый год, потому что вдруг «допущенным» признали очередной опус. А чиновники отчитываются о «вариативности образования», о «свободе выбора для педагога». Какая свобода, когда у тебя нет нормального, выверенного десятилетиями учебника, по которому можно вести уроки с закрытыми глазами?
Педагог как обслуживающий персонал
Отдельная боль Юрия Монастырева — это изменение статуса учителя в обществе. Раньше педагог сочетал в себе две важнейшие функции: обучающую и воспитывающую. Он учил не только таблице умножения и географической номенклатуре, но и тому, как быть человеком. Как различать добро и зло, как отвечать за свои поступки, как уважать старших. Сегодня воспитания больше нет. Школа превратилась в сугубо образовательный конвейер. Задача учителя — транслировать информацию. Но даже эту задачу перед ним поставили с ног на голову.
Современные методические веяния требуют, чтобы учитель на уроке поменьше говорил сам и побольше слушал учеников. Он должен не объяснять новый материал, а «сопровождать» и «корректировать» ответы детей. А откуда ученик возьмёт знания, если учитель молчит? Логика чиновничья: у ребёнка есть всемирная сеть, пусть ищет сам. Гугл всё знает. Но кто объяснит подростку, как отличить достоверную информацию от фейка? Кто поможет выстроить в голове стройную картину мира из разрозненных статей в «Википедии»? Это никого не волнует. Учителя превращают в тьюторов, модераторов, фасилитаторов — модные слова, за которыми стоит простая мысль: не мешайте детям самим добывать знания. А если они их не добудут, то это их проблемы.
Монастырев, человек старой закалки, не принимает такого подхода. Он считает, что учитель должен учить. Говорить, объяснять, показывать, повторять, проверять. А не сидеть и слушать, как несмышлёный пятиклассник несёт ахинею про климатические пояса, которую он только что прочитал в сомнительном источнике.
Бюрократический ад для учителя
Главный враг современного учителя — это даже не низкая зарплата, а бумажная работа. Чиновничий аппарат придумал гениальный способ забить педагога до полусмерти. Программы, поурочные планы, аналитические справки, отчёты о результативности, самообследования, портфолио, планы воспитательной работы, планы самообразования, отчёты о прохождении курсов повышения квалификации, отчёты об открытых уроках, отчёты о проверке тетрадей, отчёты о работе с родителями, отчёты о дежурстве по школе… Список бесконечен. Настоящий педагогический стахановец может заполнять бумаги часами после рабочего дня. А когда готовиться к урокам? Когда проверять тетради? Когда разговаривать с детьми по душам?
Монастырев прямо говорит: цель этой бюрократической машины — завалить учителя, унизить его, забить ему голову ерундой до такой степени, чтобы отбить всякую охоту сопротивляться, думать, творить. Чтобы педагог превратился в послушного винтика, который механически выполняет указания сверху и не смеет поднять голову. Система работает безотказно. Лучшие учителя либо уходят в частную практику, либо молча ненавидят свою работу, либо спиваются. А молодые специалисты, посмотрев на это, бегут из школ куда подальше, не задерживаясь и года.
Оплата труда как плевок в лицо
Про зарплаты учителей сказано много, но Монастырев добавляет важный нюанс. Он называет это не зарплатой, а сто первым плевком в лицо. Гнилая бюрократическая система оплаты труда позволяет директорам школ по своему усмотрению вершить судьбы. Есть базовая ставка — копейки. А есть стимулирующие выплаты, которые распределяются ежемесячно. И здесь начинается вакханалия. Как показывают данные, о которых говорит учитель, семьдесят процентов рядовых педагогов получают в районе двенадцати — четырнадцати тысяч рублей в месяц вместе со всеми надбавками. Это даже не прожиточный минимум. А оставшиеся тридцать процентов — это «лизоблюды и административные любимчики», как их без обиняков называет Монастырев, — имеют зарплату тридцать четыре — тридцать шесть тысяч. И средняя цифра в двадцать пять тысяч рублей, которую любят озвучивать чиновники, получается за счёт этих тридцати процентов. Середина по больнице. Но реальность учителя — это нищета. Это невозможность прокормить семью, купить лекарства родителям, съездить летом к морю. И при этом общество требует от учителя чуть ли не святости. Ты должен быть бедным, но гордым, нищим, но духовно богатым. Монастырев с горечью замечает: на такие деньги невозможно нормально жить, можно только выживать.
Особенно его возмущает приказ министра образования Крыма Гончаровой об обязательном ведении поурочных планов всеми учителями и сохранении их в течение всего учебного года. Поурочный план — это документ, который теоретически должен помогать учителю. На практике он превратился в ещё одну бумажку, которую проверяют с дотошностью следователя. Имеешь ли ты право отступить от плана, если дети не поняли тему? Нет. Имеешь ли ты право поменять местами параграфы, если так удобнее? Нет. Всё строго по написанному. И эти планы требуют сдавать на проверку раз в четверть. Монастырев называет это за гранью добра и зла.
Гороно: аппендицит, который пора удалять
Юрий Монастырев вспоминает одна тысяча девятьсот восемьдесят пятый год. Всё городское управление образования Ялты помещалось в двух маленьких кабинетах в здании горисполкома. Сегодня это управление занимает целый этаж. Сотрудники сидят на головах друг у друга, забиты даже библиотечные помещения. И при этом количество детей в школах за эти годы уменьшилось в разы. Чем больше становилось чиновников, тем меньше было учеников. Обратная зависимость. В чём смысл существования городского управления образования? Монастырев задаёт риторический вопрос. Когда в своё время убрали городской отдел здравоохранения, никто и не заметил, что исчезли тридцать-сорок бюрократов-паразитов. Люди продолжали болеть и лечиться. Так почему же с образованием иначе?
У него есть предположение, которое он высказывает прямо: городское управление образования сидит на зарплате учителей. И не просто сидит, а живёт припеваючи. Финансирование школ идёт по количеству учащихся — на каждого ребёнка выделяется определённая сумма из федерального бюджета. Эти деньги проходят через управление. И сколько из них оседает в карманах чиновников, можно только догадываться. Монастырев приводит красноречивый факт: многие школы Ялты не выплатили своим учителям премию по итогам календарного года. А сотрудники управления такую премию получают регулярно, из года в год. Где логика? Её нет. Учитель сравнивает городское управление образования с аппендицитом в организме образования. Его пора удалять, пока не начался перитонит. Пока вся система не загноилась окончательно.
Дети, у которых отняли детство
Но самое страшное, по мнению Монастырева, происходит не с учителями и даже не с зарплатами. Самое страшное — с детьми. Школьники выдержали многое: бесконечные реформы, смену стандартов, ЕГЭ, пандемию. Но их подкосил не учебный стресс, а всемирная сеть. Сегодня подростки курят в пять-семь раз меньше, чем десять-пятнадцать лет назад. Не потому, что стали здоровее. Просто у них нет времени на перекуры. На переменах они моментально уходят в киберпространство. Телефоны, планшеты, игры, соцсети. Они не разговаривают друг с другом, не играют в казаки-разбойники, не прыгают через резиночку. Дворы опустели. Детский смех заменил тихий стук пальцев по стеклу.
Учебная нагрузка выросла в разы. Сейчас в пятом классе семь уроков — это норма. Раньше санитарно-эпидемиологическая служба никогда не согласовала бы такое расписание. С половины девятого утра до трёх часов дня ребёнок сидит за партой. А потом его ждёт музыкальная школа, художественная студия, спортивная секция, танцевальный кружок, репетиторы. Родители в панике: если мой ребёнок не будет занят каждую минуту, он отстанет, провалит экзамены, не поступит. Монастырев задаёт простой вопрос: объясните мне, почему в пятом классе нормальному, здоровому ребёнку нужен репетитор? Что за чушь? Пятый класс — это повторение начальной школы и первые шаги в систематические предметы. Учитель должен справиться сам. Если он не справляется, значит, он плохой учитель. Но вместо того чтобы поднимать квалификацию педагогов, родителям навязывают платные услуги. Репетиторство стало гигантским бизнесом. И школа в этом бизнесе — лишь стартовая площадка.
Монастырев восклицает: «Господи, что мы делаем? Мы забрали у детей детство!» Он помнит, как раньше после уроков ребята гурьбой выбегали во двор. Играли в футбол, прятки, лапту. У них были друзья, секреты, первые влюблённости. Сегодня у ребёнка нет ни минуты свободной. Он — заложник амбиций родителей и требований системы. А система требует высоких баллов на едином государственном экзамене, побед на олимпиадах, блестящих портфолио. Но кто спросит ребёнка, счастлив ли он? Кто измерит его выгорание в двенадцать лет?
Крики отчаяния, которые никто не слышит
Сейчас вся глобальная сеть забита открытыми письмами учителей. Отчаянными воплями: «Дайте дожить до пенсии!», «Я ненавижу эту работу!», «Спасите российское образование!». Монастырев не преувеличивает. Достаточно зайти в любой педагогический форум или паблик, и вы увидите сотни историй, подобных его собственной. Люди с высшим образованием, педагогическим талантом, многолетним опытом уходят из школ тысячами. Их места занимают либо пенсионеры, которые не могут сидеть дома, либо случайные люди без призвания, либо никто. В регионах уже сейчас катастрофическая нехватка учителей. Особенно остро — в сельских школах. Там один педагог ведёт по три-четыре предмета, потому что больше некому.
Власть не слышит этих криков. Или не хочет слышать. Чиновники рапортуют о повышении зарплат, о новых программах, о цифровизации. Но за красивыми отчётами стоит реальность: голодные и нищие учителя, которых с каждым годом всё меньше. Монастырев с горечью признаётся: он никогда не думал, что доживёт до такой ситуации. Он помнит времена, когда профессия учителя была уважаемой, когда выпускники педагогических вузов с радостью шли в школы, когда конкурс на место учителя был как на космонавта. Сегодня всё иначе. И это не просто грустно — это страшно.
Будущего не будет без нормальной школы
Юрий Монастырев заканчивает свои «Размышления» жёстким, но честным выводом. У России с такой школой не будет будущего. Никакие ракеты «Тополь», никакие победы в Сирии, никакие запасы газа и нефти не спасут страну, если она вырастит необразованное, бездуховное, загнанное в угол поколение. Человеческий капитал — если уж использовать этот отвратительный термин — требует вложений. А вложения в учителей сегодня мизерные. Их сравнивают с обслуживающим персоналом, платят копейки, заваливают бюрократией и требуют при этом чудес. Чудес не бывает.
Голодный учитель не может дать качественные знания. Униженный чиновниками педагог не воспитает гражданина. Замученный отчётами мастер своего дела не раскроет таланты учеников. Система сама себя уничтожает. И единственное, что может её спасти, — это возврат к здравому смыслу. Нужен единый государственный стандарт, а не вакханалия рабочих программ. Нужен единый качественный учебник по каждому предмету, а не десятки поделок для коммерческой наживы. Нужно убрать бюрократический пресс с учителя, оставив ему только его прямое дело — учить и воспитывать. Нужно платить достойную зарплату, чтобы педагог не думал о том, как свести концы с концами, а думал о детях. Нужно вернуть детям детство, отменить репетиторов в начальной школе, сократить нагрузку, позволить им играть во дворе.
Монастырев ушёл. Молча, без скандалов, не делая фронды. Он просто понял, что ничего уже не изменить. Его пример — не единичный. Таких, как он, десятки тысяч по всей стране. И каждый уход — это маленькая смерть российской школы. Пока чиновники будут сидеть в своих кабинетах, перекладывая бумажки и премируя друг друга, лучшие учителя будут уходить. А вслед за ними из школ уйдут и дети. Потому что учиться у тех, кто не верит в своё дело, невозможно. И тогда наступит тот самый момент, когда будет поздно что-либо менять. Когда страна, потерявшая свою интеллектуальную элиту, превратится в сырьевой придаток без собственного будущего. Юрий Монастырев прожил в школе тридцать пять лет. Он знает, о чём говорит. И если его голос не услышат, то останется только одно — горько констатировать: у России с такой школой действительно нет будущего.