Я переехала в эту хрущёвку в октябре, когда дождь заливал подъезд и пахло псиной из подвала. Квартиру на третьем этаже мне сдала тётя из Ташкента по видеозвонку — дёшево, потому что «соседи странные». Я тогда подумала: странные — это алкаши с первого или гадалка со второго. Обычный набор.
В первую же ночь я не спала.
Не из-за шума. Из-за тишины. Она была слишком плотной, как вода в батискафе. Я лежала, слушала своё сердце и вдруг поняла: сверху никто не ходит. В панельной девятиэтажке всегда кто-то ходит сверху — даже в три ночи. А тут — ни шага, ни скрипа, ни звука упавшей тапки.
На второй день я встретила соседку с площадки — бабку Любу с четвёртого. Та выносила мусор, закутанная в платок, и когда я спросила про восьмой этаж (лифт, кстати, не работал, и я не понимала, как люди на восьмой таскают сумки), она перекрестилась.
— Там никто не живёт, дочка. — И быстро, мелко засеменила вниз по лестнице.
Я тогда подумала: «А, понятно. Восьмой заколочен или там кого-то того. Типичная страшилка». И успокоилась.
Соседка с восьмого
Через неделю я заболела. Температура, слабость, лень выходить за хлебом. Лежала на диване, листала телефон, и вдруг — сверху раздался звук. Не шаги. Не шорох. «Детский смех». Чистый, звонкий, как колокольчик. И следом — топот маленьких ног. Беготня. И снова смех.
Я села. Я же знала — сверху никто не живёт. Бабка Люба сказала. Но ведь смех — это не галлюцинация.
Я накинула куртку, вышла на лестницу. С третьего до восьмого — пять пролётов. Пошла пешком. Сердце колотилось. На четвёртом — тихо. На пятом — пахнет жареной картошкой, из-за двери орёт телевизор. На шестом — темно, лампочка сломана. На седьмом — дверь в квартиру приоткрыта, оттуда тянет сыростью и старыми обоями.
Я поднялась на восьмой.
И обомлела.
Двери — все три — были заколочены крест-накрест досками. Свежими. Сколоченными крупными гвоздями. Поверх досок — листы ДСП. А поверх ДСП — красная краска, баллончиком: «НЕ ВХОДИТЬ. ТАМ КАПЕЦ».
Я стояла, слушала. Тишина. Ни смеха, ни топота.
И тут дверь напротив — та, что на площадку восьмого, — вдруг выгнулась наружу. Как будто кто-то с той стороны упёрся в неё всем телом. Доски трещали, гнулись, но держали. А потом — шёпот. Через щель в досках:
— Мама? Ты пришла? Я есть хочу.
Я бегом вниз, через ступеньку, чуть не сломав шею.
Дома я выпила валерьянки и подумала: «Это дети, которых замуровали. Живые дети. Надо звонить в полицию, в МЧС».
Мама, я есть хочу
Полиция приехала через два часа. Двое сонных, в бронежилетах нараспашку. Поднялись на восьмой, посветили фонарями, постучали по доскам.
— Никого тут нет, — сказал младший, зевая. — Дом расселяют через год, восьмой давно опечатан. Технический этаж.
— Я слышала смех! И голос! — кричала я.
— У вас температура, — заметил старший, глядя на моё красное лицо. — Примите жаропонижающее.
Они уехали. А я осталась — одна с мыслью, что схожу с ума.
На следующий день я решилась на отчаянное. Купила фомку и ножовку. Дождалась вечера, поднялась на восьмой. Доски поддались не сразу — я взмокла, содрала пальцы. Но оторвала одну, потом вторую. За досками была дверь. Обычная, филёнчатая, с облупившейся краской. Ручки не было. Я толкнула — дверь открылась внутрь.
Квартира. Пустая. Без обоев, без мебели. Пол в цементной пыли. Окна заложены кирпичом. В углу — детский горшок. И больше ничего.
Я обошла комнату. Ни звука, ни шороха. Только ветер гулял по пустоте.
И тут — из дальней комнаты, из-за косяка, высунулась рука. Детская. Худая, в царапинах. Пальцы шевелились, подзывали.
Я сделала шаг. Второй. Заглянула за угол.
Там стояла девочка. Лет семи. В грязном платье. И улыбалась. А за её спиной — на стене, написанной чёрным маркером, были имена. Около двадцати имён. И даты. Символы, похожие на медицинские. И внизу — приписка: «Эксперимент № 17. Образец 07. Голосовая мимикрия. Успешно. Переход на этаж 3».
Я похолодела. Третий этаж. Где я живу.
Девочка шагнула ко мне, открыла рот, и из него вырвался не детский голос, а женский, хриплый, записанный на диктофон и прокрученный задом наперёд:
— Ты следующая.
Ты следующая
Я не побежала. Я смотрела на девочку и вдруг заметила, что её платье — не грязное. Оно сшито из мешковины, и на груди — бирка. Такие бирки бывают на одежде для пациентов психинтернатов.
— Кто ты? — спросила я шёпотом.
Девочка перестала улыбаться. Посмотрела на меня как на идиотку. И сказала нормальным голосом, без мистики, устало и зло:
— Я твоя соседка с восьмого. Меня зовут Лена. И меня здесь заперли двадцать лет назад. Не злые учёные, а моя мать. Потому что я родилась с синдромом, который она не смогла принять. Она приносила еду, а соседям говорила — отдала в интернат. А когда её не стало три года назад, никто не вспомнил, что я есть.
— Но… смех? Топот? Голос «мама, я есть хочу»?
— А ты бы что делала одна в пустой квартире двадцать лет? — спросила Лена. — Я училась имитировать. Соседские дети играли на лестнице — я запоминала. Взрослые разговаривали — я копировала. Я хотела, чтобы меня услышали. Чтобы кто-то пришёл.
Она подошла к стене с именами.
— Это врачи, которые приходили по вызову и уходили, потому что мать давала им взятки. Я записывала их имена, чтобы запомнить, что люди бывают разные.
Я смотрела на неё. На её взрослые, недетские глаза. На исхудавшие пальцы. На мешковину вместо платья.
— Я вызову полицию, — сказала я. — Настоящую. Они тебя заберут.
— Заберут? — усмехнулась Лена. — Куда? В интернат? Мне двадцать семь лет. По документам меня нет с 2003 года. У меня нет паспорта. Нет денег. Нет профессии. Я двадцать лет разговаривала со стенами.
Она посмотрела на дверь.
— Знаешь, что самое страшное? Не то, что меня заперли. А то, что когда ты открыла дверь, я испугалась. Потому что привыкла. И теперь я не знаю, как жить снаружи.
Я села на пол рядом с ней. Мы молчали. За окном, за кирпичной кладкой, шумел город. Люди жили, не зная, что на восьмом этаже хрущёвки, за заколоченными дверями, кто-то провёл всю жизнь.
— Пойдём, — сказала я. — Сначала вниз. Потом — разберёмся.
Она не двинулась.
— А если ты такая же, как они? — спросила она. — Если ты меня выведешь, а потом продашь? Или отдашь другим?
Лена посмотрела на мою руку. Долго. Потом медленно, неуверенно, как слепая, протянула свою.
Её пальцы были ледяные.
А на внутренней стороне её запястья я увидела номер. Татуировкой. «Образец 07».
И дверь за моей спиной захлопнулась.
