Они стояли на одном крыльце, но в разных вселенных.
Вот Булат Окуджава выходит из Театра на Таганке после репетиции. Просит таксиста подвезти его домой. Водители отворачиваются: «Нет, не поеду». «А вы?» — «Тоже нет».
И тут из дверей появляется Владимир Высоцкий. Ещё не остывший после роли, хриплый, резкий. Кричит в темноту: «Кто свободен?!»
Машины подлетают мгновенно. Таксисты наперебой: «Володя! Садитесь! Поехали!»
Окуджава смотрит на это и усмехается. Он уже привык. Он — учитель, мэтр, духовный отец. Но народную любовь измеряют не званиями. А тем, сколько водителей готовы разбить колёса, лишь бы прокатить тебя по ночной Москве.
Дружба двух бардов — это история про то, как тихий интеллигент и бешеный бунтарь стали братьями. И про то, как один из них убивал себя каждый день, а второй смотрел и ничего не мог сделать.
Почему Окуджава считал, что Высоцкий сам виноват в своей смерти? За что Булат не пришёл на похороны? И о чём они так и не поговорили за две недели до рокового июля 1980 года?
Расскажу по порядку. Без сантиментов. Только то, что говорили они сами и те, кто был рядом.
Знакомство в Ленинграде: как один бард признался другому в любви
Год 1961-й. Ленинград. Концерт Булата Окуджавы. Тогда он уже известен, его песни расходятся в самиздате, их переписывают на бобины, поют на кухнях. После выступления к нему подходит невысокий парень — щуплый, с горящими глазами, чуть старше двадцати.
— Спасибо вам, — говорит. — Я тоже пишу. И пою. С гитарой.
Это был Владимир Высоцкий. Молодой актёр, которого почти никто не знает. Ни «Вертикали», ни «Баньки по-белому», ни Таганки ещё впереди. Просто парень, который услышал Окуджаву и понял: вот оно. Вот как надо. Вот куда идти.
Окуджава потом вспоминал, что Володя смотрел на него как на бога. Не заискивал — искренне восхищался. И это восхищение Высоцкий пронёс через всю жизнь.
Он называл Булата Шалвовича своим учителем. Духовным наставником. А однажды вышел на сцену и сказал при всех: «Мы с Булатом работаем в одном жанре. Обычно в таком случае возникает соревнование. У нас с ним никакого соревнования нет. Я его просто люблю. Он мой духовный отец и остаётся для меня самым светлым».
Это публичное признание дорогого стоит. Высоцкий, который не привык кланяться и льстить, вдруг называет другого человека «самым светлым». Значит, не врал.
Он даже посвятил Окуджаве песню — знаменитую «Песню о Правде и Лжи». Там есть строчки, которые многие считают обращёнными именно к Булату.
А потом была «Песня о друге». И хотя она написана про конкретный случай в горах, друзья Высоцкого всегда знали: Володя умеет дружить. И Окуджава был одним из немногих, кого он никогда не предавал.
Два барда — два полюса
Они были разными, как огонь и лёд. Как крик и шёпот. Как бензовоз и камертон.
Булат Окуджава — 1924 год рождения. Пережил войну. Ушёл на фронт добровольцем в шестнадцать? Нет, в восемнадцать, но сути не меняет. Был ранен. Награждён боевыми медалями. Интеллигент до кончиков ногтей. Его песни — тихие, задушевные, с тонкой иронией и щемящей грустью.
Он называл себя «кустарь-надомник, одиночка». Не любил шумных компаний, предпочитал сидеть дома с книгой или гулять в одиночестве. По его словам, круг его почитателей ограничивался людьми интеллигентными — учителями, литераторами, теми, кто понимает полутона.
Владимир Высоцкий — младше на четырнадцать лет. Войну застал ребёнком — бомбёжки, эвакуация, страх. Но настоящая война для него началась позже. С цензурой. С ханжеством. С системой, которая не хотела слышать правду. Он кричал свои песни — хрипло, на разрыв связок, с бешеной экспрессией.
Его обожали все: таксисты, рабочие, военные, уголовники, студенты, профессора. Он был своим для каждого. Потому что пел не о высоком — о наболевшем. О том, что у каждого за душой.
Окуджава сам признавал: «Мой круг почитателей уже. А у него — шире. Гораздо шире».
И дело не в таланте. Дело в темпераменте. Высоцкий не мог сидеть тихо. Ему нужно было взрывать зал, бить в набат, выворачиваться наизнанку. А Окуджава... Окуджава просто брал гитару, тихо перебирал струны и говорил такие слова, от которых у интеллигента наворачивались слёзы.
Париж, «Короткие встречи» и братство без ссор
Несмотря на разницу, они очень редко, но выступали вместе. Самый громкий случай — концерт в Париже. Два барда на одной сцене. Это сейчас кажется чем-то само собой разумеющимся, а тогда — событие. Окуджава пел сдержанно, Высоцкий — с надрывом. Зал слушал, затаив дыхание.
В кино их пути тоже пересеклись. В 1967 году Кира Муратова снимала фильм «Короткие встречи». Высоцкий играл главную роль — геолога Максима. И в одной из сцен он исполнял фрагмент песни Окуджавы. А сам Булат Шалвович появился в эпизоде — мелькнул в кадре, но для поклонников это стало драгоценным свидетельством: они всё-таки были вместе. В одном фильме. На одной плёнке.
Художник Борис Мессерер, который дружил с обеими семьями, вспоминал: «Это была истинная дружба и уважение. Они замечательно общались, совершенно на контрастах. Булат пел сдержанно, Володя — с огромным напором. Но Володя очень любил Булата».
А жена Окуджавы Ольга Арцимович добавляла: «Булат относился к Володе как к младшему брату. У них было огромное, трогательное взаимопонимание. Братская любовь друг к другу».
Сами они никогда не ссорились. Окуджава подчёркивал: «Мы встречались редко. Но когда встречались — очень хорошо общались. Спорить не приходилось, да и не нужно было. По главным, принципиальным вопросам искусства мы с ним очень сходились».
Никаких драм. Никаких разборок. Только тёплые, редкие встречи, после которых обоим становилось легче дышать.
Что их всё-таки развело?
К концу семидесятых они почти перестали видеться. Не потому, что поссорились. Просто каждый утонул в своей жизни.
Высоцкий — гастроли, театр, кино, концерты. Он метался между Москвой, Парижем, США. Его окружала богема, шум, поклонницы, бесконечные застолья. И — алкоголь. Всё больше алкоголя.
Окуджава — размеренная жизнь. Литературные труды, романы, стихи. Творческие вечера, но без надрыва. Он никогда не был богатырём, берег здоровье. И всё чаще смотрел на младшего друга с болью.
Окуджава не скрывал, что питьё Высоцкого его огорчало. В одном из интервью он скажет прямо: «Если бы всё не упиралось в питьё, может быть, у Высоцкого и иначе сложилась судьба. Он и жил бы дольше, если бы не питьё».
Эти слова — не осуждение. Это отчаяние человека, который видел, как талант сгорает на глазах, и не мог ничего сделать.
Потому что что мог сделать Окуджава? Позвонить? Уговорить закодироваться? В 1970-е годы о кодировке никто не слышал. А Высоцкий не был тем человеком, кого можно было уговорить.
Он сам себя убивал. Каждый день. По чуть-чуть.
И Окуджава это понимал. И молчал. Потому что любые слова были бы бесполезны.
Критика как проявление любви
Многие удивлялись, когда Окуджава вдруг заявлял: «Галич как мастер выше, чем Высоцкий». Сравнение с Александром Галичем — ещё одним бардом-шестидесятником — звучало почти еретически. Для миллионов Высоцкий был богом. А Окуджава позволял себе говорить, что у Володи много проходных вещей, что настоящая вершина пришла к нему лишь незадолго до смерти.
Но это не было принижением. Это был взгляд профессионала. Окуджава требовал от поэзии чистоты, формы, глубины. Он признавал, что Высоцкий — явление уникальное, что его энергия и обаяние не знали равных. Но трезво оценивал, что не каждая песня — шедевр.
И Высоцкий, кстати, это понимал. И не обижался. Потому что знал: Булат говорит правду. А правда для Володи всегда была дороже лести.
Последняя встреча: два «Москвича» на дороге
Это случилось за пару недель до смерти Высоцкого. Лето 1980 года. Москва, душная, переполненная. Олимпиада. Все куда-то спешат.
Окуджава ехал на своей машине. И вдруг увидел рядом другую — за рулём сидел Высоцкий. Узнал его сразу, несмотря на усталое лицо и тени под глазами.
Они поравнялись. Улыбнулись друг другу. Помахали руками. И разъехались.
Ни один не остановился. Ни один не крикнул: «Давай выпьем чаю», «Заезжай в гости», «Может, поможешь?».
Просто махнули. Как старые друзья, которые уверены, что у них впереди ещё тысяча встреч.
Окуджава потом вспоминал: «Последний раз мы виделись незадолго до его смерти, летом. Так и не поговорили».
У него были дела. У Высоцкого — свои. Они разминулись. Навсегда.
Чёрное известие на Чёрном море
В июле 1980 года Окуджава улетел на юг. Отдыхать. Дышать морем. Сменить обстановку.
И там его настигла новость.
Высоцкий умер. 25 июля. Сердце. Остановка. Кому сейчас объяснишь, что алкоголь, нагрузки, бессонные ночи и многолетний износ организма привели к финалу. Просто — не стало.
Окуджава, по его собственным словам, «прилетел туда и узнал, что он погиб». Слово «погиб» — не случайно. Для Булата это была не смерть от болезни. Это была гибель. Трагедия. Нелепость.
Потом его спрашивали: почему не пришёл на похороны? Откуда взялись слухи, что он завидовал или обижался?
Окуджава отвечал коротко: он был далеко. Физически не успел бы вернуться. Узнал уже после того, как тело предали земле.
Никакой зависти. Никаких обид. Просто география и бессилие.
Память, которая стала песней
В ту же ночь, узнав о смерти Высоцкого, Окуджава не спал. Он сидел где-то на юге, смотрел на море и подбирал слова. Так родилась песня «О Володе Высоцком».
Первые строки ударили в самое сердце:
«Вот ещё одному не вернуться домой из похода. Говорят, что грешил, что не к сроку свечу затушил... Как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа».
Окуджава не оправдывал друга. Не канонизировал. Он просто констатировал: человек был живой. Грешный. Усталый. И очень талантливый.
Песня быстро разошлась в магнитофонных записях. Её переписывали, переслушивали, плакали под неё.
Спустя несколько месяцев Окуджава решился исполнить её публично — на вечере памяти в Доме культуры. Перед этим он вышел на сцену и сказал, глядя в зал: «Высоцкий так и не дождался при жизни ни одного официального концерта с афишей. Ни одной книжки своих стихов. Вот я думаю, это самое печальное».
А потом запел. Тихо. Почти шёпотом. И зал встал. Слушали стоя, как гимн.
Марина Влади, вдова Высоцкого, потом признавалась, что была потрясена. Она знала, как трудно далась Окуджаве эта песня. Знала, что он едва сдерживал слёзы каждый раз, когда её исполнял.
Но он пел. Потому что считал своим долгом.
Почему Окуджава винил Высоцкого?
Теперь вернёмся к заголовку. «Если бы не питьё, он бы жил». Это не обвинение. Это констатация.
Окуджава смотрел на Высоцкого и видел, как тот уничтожает себя. Он не мог не понимать, что алкоголь — это не причина, а следствие. Следствие боли, которую Володя не умел выплескивать иначе. Следствие невероятного напряжения, в котором он жил.
Но Булат был старше. Он прошёл войну, ранение, потери. Он знал цену жизни. И ему было невыносимо видеть, как молодой, гениальный, всеми любимый человек тратит себя впустую.
Окуджава не винил Высоцкого в том смысле, в каком винят убийцу. Он винил его в том, что тот не справился. Не сумел остановиться. Не захотел жить.
И это, наверное, самая страшная форма вины — когда ты любишь человека, а он не любит себя достаточно, чтобы остаться.
Что осталось после двух бардов
Булат Окуджава пережил Владимира Высоцкого на семнадцать лет. Умер в 1997 году, в Париже. Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве — недалеко от того места, где когда-то отпевали его младшего друга.
Он никогда не забывал Володю. На всех интервью, когда его спрашивали о Высоцком, Окуджава теплел лицом. Улыбался. И рассказывал одну и ту же историю: как они познакомились в Ленинграде, как Володя смотрел на него влюблёнными глазами, как называл духовным отцом.
А потом замолкал. И долго смотрел в одну точку.
Потому что за тридцать лет дружбы они так и не сказали друг другу самого главного. Не успели. Не нашли времени. Разминулись на дороге в летнем городе, помахали руками — и всё.
И теперь только песни остались. И та, которую Высоцкий посвятил Окуджаве. И та, которую Окуджава написал на смерть Высоцкого.
Они звучат до сих пор. И будут звучать, пока жива память.
P.S. О таксистах, любви и человеческом тепле
Вернёмся к началу. К той сцене у Театра на Таганке, когда таксисты отказывались везти Окуджаву, но бросались к Высоцкому.
Булат Шалвович не обижался. Он понимал: Володя — народный кумир. Магнит. Человек-праздник. А он сам — другой. Тихий. Домашний. Не для толпы.
Но когда Высоцкого не стало, Окуджава вдруг понял: а ведь толпа — это не главное. Главное — что есть человек, который назвал тебя «самым светлым». И ты для него — духовный отец.
Никакие таксисты, никакие концерты, никакие звания этого не заменят.
И, наверное, поэтому Окуджава всю оставшуюся жизнь носил в себе Володю. И пел о нём. И плакал, когда никто не видел.
Потому что настоящая дружба не измеряется в количестве совместных фотографий или выступлений. Она измеряется в тех невысказанных словах, которые мы всё равно слышим — через годы, через смерть, через пустоту.
А Высоцкий, если бы мог, наверное, усмехнулся бы хрипло и сказал: «Булат, хватит сопли разводить. Давай лучше споём».
Но не споют. Уже никогда.
Только песни остались. И магнитофонные записи. И та самая, о Правде и Лжи, которую один посвятил другому. И та, о Володе, которую другой написал, когда первого уже не стало.
Они не договорили. Но мы дослушаем за них.