В 1938 году немецкий физик Отто Ган разделил атом урана. Он немедленно написал письмо своей коллеге Лизе Мейтнер, которую незадолго до этого выдавили из Берлина по расовым законам. Мейтнер прочитала письмо на прогулке в шведском лесу, достала клочок бумаги и прямо на морозе посчитала выделившуюся энергию. Она была чудовищной. И тогда, по всей видимости, оба поняли: мир только что изменился.
Но ни они, ни кто-либо ещё пока не знал, что к точно такому же пониманию почти одновременно приходят учёные в США, Великобритании и СССР. Три независимые программы. Три разных пути. И один и тот же вопрос: остановиться или нет.
Почему три страны, а не одна
Физика ядерного деления была открытой наукой до последнего дня. Статьи публиковались в международных журналах, результаты озвучивались на конференциях, учёные переписывались через океан. В 1939 году Нильс Бор и Джон Уилер опубликовали в Physical Review расчёты, которые буквально объяснили механизм деления ядра урана-235. Это был открытый доступ. Любой физик с нужной квалификацией мог взять эту статью и начать думать в том же направлении.
Именно это и произошло.
В США Лео Силард, венгерский физик, эмигрировавший от нацистов, прочитал газетное сообщение об опыте Гана ещё в 1939 году и немедленно осознал последствия. Он буквально прибежал к Энрико Ферми. Ферми поначалу скептически пожал плечами, но потом пересчитал и замолчал. В Великобритании Рудольф Пайерлс и Отто Фриш, два физика-эмигранта из Германии, написали в марте 1940 года три страницы текста, впоследствии названные «Меморандумом Фриша–Пайерлса». В нём они первыми в мире дали количественную оценку: для цепной реакции достаточно нескольких килограммов урана-235, а не тонн, как думали раньше. Это был ключ. В СССР Георгий Флёров в 1942 году заметил кое-что странное в западных физических журналах: публикации о делении урана внезапно прекратились. Полностью. Он написал Сталину: если учёные замолчали, значит, работа засекречена. Значит, бомбу делают.
Три письма, три разных страны, три разных момента. И все три привели к одному решению.
Американский путь: учёные, которых никто не слушал
Лео Силард понимал опасность раньше всех. Ещё в 1934 году, за четыре года до опыта Гана, он запатентовал в Великобритании концепцию цепной ядерной реакции. Запатентовал и засекретил, чтобы Германия не воспользовалась идеей. Патент видело минимальное количество людей.
Когда в 1939 году реальность нагнала теорию, Силард решил действовать. Он знал, что правительство его не услышит. Нужен был авторитет иного масштаба. И они с Эдвардом Теллером поехали на Long Island, чтобы лично встретиться с Альбертом Эйнштейном.
Эйнштейн жил в небольшом доме и поначалу сказал, что не думал о цепной реакции. «Daran habe ich gar nicht gedacht», по воспоминаниям Силарда. Но он всё понял за один разговор. И согласился подписать письмо президенту Рузвельту.
Письмо Эйнштейна датировано 2 августа 1939 года. В нём прямым текстом говорилось: новейшие исследования делают вероятным создание бомб невиданной разрушительной силы, и Германия, по имеющимся данным, уже ведёт такие работы. Рузвельт прочитал письмо в октябре 1939 года и создал урановый комитет с бюджетом 6 000 долларов. Ровно шесть тысяч. На разработку атомной бомбы.
Потребовалось три года, чтобы бюджет вырос до двух миллиардов.
Официально «Манхэттенский проект» запустили в 1942 году. Его директором стал военный инженер Лесли Гровс, человек, только что завершивший строительство Пентагона. Гровс немедленно поехал в Беркли к Роберту Оппенгеймеру. Оппенгеймер был блестящим теоретиком с репутацией человека, склонного к левым взглядам, что в 1942 году считалось политической проблемой. Гровс всё равно назначил его научным руководителем. Позже он объяснял это просто: «Он единственный, кто действительно понимал, о чём идёт речь».
Под руководством Оппенгеймера в Лос-Аламосе собрались физики из десятка стран. Нильс Бор (под именем «Николас Бейкер»), Энрико Ферми, Ханс Бете, Ричард Фейнман, Клаус Фукс. Бете впоследствии говорил, что это была самая блестящая коллекция умов, когда-либо собранная для решения одной задачи.
Среди них был и Клаус Фукс. Немецкий физик, которому доверяли полностью. И который ежемесячно передавал советской разведке результаты всех ключевых расчётов.
Британский след: три страницы, которые всё изменили
Рудольф Пайерлс родился в Берлине, учился у Гейзенберга и Паули, а в 1933 году, поняв, что происходит с Германией, уехал в Великобританию. Там он и встретил Отто Фриша, племянника Лизы Мейтнер, который покинул Германию ещё раньше.
В начале 1940 года они сидели в Бирмингеме и думали над задачей, которую никто до них не считал практически значимой: сколько нужно урана-235 для самоподдерживающейся цепной реакции? Все предыдущие оценки давали сотни тонн. Это делало проект нереалистичным. Пайерлс и Фриш пересчитали с нуля, с более точными поправками на сечение захвата нейтронов. Получилось несколько килограммов.
Они были потрясены своим же результатом. Фриш впоследствии написал в воспоминаниях, что они посмотрели друг на друга и спросили: «А нам вообще следует это записывать?»
Записали. Меморандум передали Генри Тизарду, советнику британского правительства по науке. Правительство создало комитет MAUD, который к июлю 1941 года опубликовал засекреченный доклад: атомная бомба технически возможна, Германия, по всей видимости, уже работает над ней, Великобритании необходима собственная программа.
Британская программа называлась «Tube Alloys» («Трубные сплавы»), и это был намеренно скучный псевдоним. К 1943 году стало ясно, что у Великобритании нет ни ресурсов, ни промышленной базы, чтобы довести работу до конца в военные сроки. Черчилль и Рузвельт подписали Квебекское соглашение: британские учёные вливаются в «Манхэттенский проект», а права на результаты делятся. Десятки британских физиков переехали в Лос-Аламос и несколько других секретных объектов.
Пайерлс стал одним из руководителей британской делегации. Рядом с ним работал Клаус Фукс.
Советский маршрут: от разведки к реакторам
Здесь всё не так просто, и именно поэтому советская история атомного проекта такая странная. Советские физики были великолепны. Игорь Курчатов к 1940 году был одним из ведущих специалистов по ядерной физике в мире. Абрам Иоффе, его научный руководитель, понимал значение ядерных исследований лучше большинства. В СССР к 1940 году существовал урановый комитет, проводились эксперименты, шли дискуссии.
А потом началась война. В июне 1941 года немцы за несколько недель уничтожили значительную часть промышленности западных районов страны. Ядерная физика стала роскошью.
Но разведка не останавливалась.
Советская разведывательная сеть в США начала работу по ядерной теме с 1941 года. К 1942 году НКВД уже получал подробные материалы о «Манхэттенском проекте». Ключевым источником был Клаус Фукс, действовавший через своего куратора Гарри Голда. Параллельно работали Дэвид Грингласс (шурин Юлиуса Розенберга) и несколько других агентов. По оценкам историков, к моменту испытания американской бомбы в июле 1945 года советская разведка располагала подробными техническими характеристиками плутониевого устройства.
Тем не менее разведывательные данные сократили советский путь, но не заменили его. Курчатов лично читал каждый разведывательный отчёт и расставлял пометки: «Верно», «Совпадает с нашими данными», «Требует проверки». Советские физики не копировали американский чертёж механически. Они его проверяли, перерасчитывали и параллельно строили собственную научную базу.
Советский атомный проект получил реальный импульс после 6 августа 1945 года. Первая американская бомба упала на Хиросиму, и на следующий день Сталин вызвал Берию. Курчатов получил все необходимые ресурсы. 29 августа 1949 года на Семипалатинском полигоне СССР испытал свою первую бомбу. Американцы назвали её «Джо-1». Джо, от «Джозеф».
Учёные, которые не могли остановиться, и те, кто попытался
Вот что меня поражает во всей этой истории больше всего. Многие из учёных, создавших атомную бомбу, понимали, что делают. Некоторые пытались остановиться.
Лео Силард, человек, который в 1939 году сделал всё возможное, чтобы запустить американскую программу, в 1945 году организовал петицию учёных Лос-Аламоса против боевого применения бомбы без предупреждения. Под петицией подписались 69 человек. Гровс засекретил документ. Трумэн его не увидел.
Нильс Бор в 1944 году добился личных встреч с Черчиллем и Рузвельтом, чтобы убедить их поделиться ядерными секретами с СССР до окончания войны. Его идея состояла в том, что открытость предотвратит гонку вооружений. Черчилль после встречи предложил арестовать Бора как советского агента. Рузвельт отнёсся мягче, но ничего не сделал.
Отто Ган, человек, открывший деление урана, услышал о Хиросиме по радио в британском плену. По свидетельствам других немецких учёных, которых держали вместе с ним, он не спал несколько ночей. Позже написал, что чувствует личную ответственность за гибель сотен тысяч людей, хотя сам никогда не участвовал в создании оружия.
Оппенгеймер после испытания «Тринити» 16 июля 1945 года произнёс знаменитые слова из «Бхагавад-гиты»: «Я стал Смертью, разрушителем миров». Это не легенда. Это задокументировано в нескольких источниках, включая интервью 1965 года. После войны он выступал против разработки водородной бомбы, за что в 1954 году был лишён допуска к секретным материалам. Комиссия по атомной энергии объявила его угрозой национальной безопасности.
Эдвард Теллер на слушаниях по делу Оппенгеймера дал показания против него. Большинство физиков Лос-Аламоса этого не простили. Когда много лет спустя Теллер получил президентскую медаль на церемонии в Вашингтоне, Силард и ещё несколько учёных демонстративно вышли из зала.
Почему они не остановились
Вопрос, который часто задают: если столько умных людей понимали опасность, почему работа не прекратилась? Ответ не один. Их несколько, и они неудобны.
Первое: страх перед Германией был реальным. До 1944 года никто на Западе не знал наверняка, насколько далеко зашла немецкая программа. Гейзенберг возглавлял немецкий ядерный проект. После войны выяснилось, что немцы были значительно дальше от бомбы, чем думали, но в 1942–1943 году это было неизвестно. Силард прямо говорил: я помогал создать бомбу, чтобы её не создал Гитлер.
Второе: наука создаёт собственную инерцию. Игорь Курчатов однажды сказал своим коллегам нечто вроде: нас захватила сама задача, безотносительно цели. Это не оправдание. Но это правда. Фейнман в мемуарах «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман» описывал, как в Лос-Аламосе все были охвачены азартом решения невероятно сложной задачи. И только после Хиросимы, по его словам, он осознал, что именно они решали.
Третье: государственные структуры убирали возможность выбора. Когда советское правительство после 1945 года форсировало программу, это не было предложением для обсуждения. Курчатов работал в условиях, когда неудача означала личную катастрофу. Он знал это и продолжал.
Четвёртое: часть учёных верила, что создание бомбы предотвратит войну через сдерживание. Теллер придерживался этой позиции до конца жизни. Это не безумная логика: та же логика лежит в основе концепции ядерного сдерживания, которая, по мнению многих историков, действительно предотвратила прямое столкновение СССР и США в годы холодной войны.
Ни один из этих ответов полный. Все они вместе не снимают вопрос.
Что осталось
Три программы развивались независимо и всё же питались из одного источника: открытой науки 1930-х годов и разведывательных сетей, тянувшихся через несколько континентов. СССР испытал бомбу в 1949 году, Великобритания, уже самостоятельно, в 1952-м, Франция в 1960-м, Китай в 1964-м.
Физика ядерного деления по-прежнему открыта. Принципиальных научных секретов здесь нет, они известны давно. Препятствием для распространения ядерного оружия уже несколько десятилетий служат не знания, а технологии обогащения урана и организационные возможности. Это другой разговор, но он начался именно тогда, в 1938 году, когда Отто Ган написал письмо в Швецию.
Лизе Мейтнер Нобелевскую премию так и не дали. Ган получил её в 1944 году, за открытие деления. Мейтнер трижды была номинирована. Комитет каждый раз выбирал иначе. Её имя носит элемент с атомным номером 109, открытый в 1982 году. Его назвали мейтнерий.
Силард после войны переключился на молекулярную биологию и стал одним из первых учёных, публично заговоривших о необходимости международного контроля над ядерным оружием. Он умер в 1964 году во сне, в своём гостиничном номере в Ла-Хойе, Калифорния. Рядом лежали черновики докладов о предотвращении ядерной войны.
Оппенгеймер был реабилитирован посмертно. В декабре 2022 года Министерство энергетики США официально отозвало решение 1954 года. Через 68 лет.
Фукс вышел из британской тюрьмы в 1959 году после девяти лет заключения и уехал в ГДР, где продолжил работу физиком. Умер в 1988 году, в 76 лет.
Вот здесь всё не укладывается в простую формулу: герои и злодеи, правота и вина. Люди, создавшие самое разрушительное оружие в истории, были умнейшими людьми своего времени, многие из них бежали от нацизма, многие из них понимали, что делают, и многие из них после не могли жить без этого груза. Они не могли остановиться по разным причинам. Но каждый из них сделал свой выбор.
И именно это делает их историю, на мой взгляд, самой важной историей науки двадцатого века. Не потому что она о бомбе. А потому что она о том, что происходит, когда знание обгоняет мудрость.