где нуждаются в таких кадрах, как он.
Так и попал Михаил в таёжный посёлок Балыксу. Расположился посёлок вокруг горы Сиротки. Одинокая гора стояла в центре, как в чаше среди гор. В трёх местах эту горную чашу прорезали реки: Томь, Балык‑су и речка Крестьянка. У реки Крестьянки, да по улице Крестьянской, и поселили молодого специалиста.
На работу Михаил мог идти по любой из двух дорог — обе они огибали гору Сиротку. Только одна шла вверх, а потом спускалась вниз к магазину и Мишкиной конторе, другая, наоборот, шла вниз, вдоль подножия горы, и выходила к больнице, школе, клубу и… к Мишкиной конторе.
Больше всего ему нравилось ходить по нижней дороге, что шла среди кедрового леса: можно встретить белочку или бурундучка, или даже зайца. В лесу было много птиц, да таких, каких в степном селе ему видеть не приходилось. А ещё из‑под горы бьёт весёлый родник и быстрым звонким ручьём стремится к речке.
Как‑то, возвращаясь по лесной дороге, он в ельнике услышал звучание флейты. Михаил остановился и… заслушался. Когда музыка смолкла, он шагнул в молодой ельник.
Осторожно пробираясь сквозь густой ельник, он увидел девушку. Она сидела на пеньке, закрыв глаза, и отдыхала. Лёгкий ветерок трепал её пушистые каштановые волосы. Две косички едва касались её хрупких плеч, прикрытых светлой блузкой. Отдохнув, она вновь заиграла. Её тонкие длинные пальчики уверенно скользили по флейте.
Мишка стоял, затаив дыхание, но когда музыка стихла, девушка открыла глаза и тихо спросила:
— Кто здесь?
— Я. Михаил Смирнов. Миша. Михал Михалыч, — заикаясь, произнёс он.
Девушка встала, легонько тронула рукой ветку ели и, развернувшись, пошла к виднеющемуся вдалеке забору. Там она открыла калитку и скрылась из виду.
Утром Мишка подошёл к старшему бухгалтеру и спросил:
— Вера Сергеевна, вчера я слышал, как кто‑то очень красиво играл на флейте. Вы не знаете, кто это?
— Знаю, Мишенька, знаю. Это Серафима. Она слепая, — со вздохом ответила пожилая женщина.
— Слепая? От рождения?
— Да нет. Когда это случилось, она жила с родителями в городе и училась в шестом классе. Вот в ту зиму её родители и погибли под снежной лавиной. С горя девочка и ослепла. Здесь живёт у старшей сестры. Анна поначалу‑то всё по разным клиникам её возила — где только ни была, до Ленинграда добралась, и всё бестолку. Пришлось оформить в Новосибирскую школу для незрячих детей. В этом году Серафима её закончила. Собирается поступать в консерваторию.
— Да, играет на флейте она превосходно.
— Она пианистка. На флейте сама играть научилась. На пианино училась зрячая, с первого класса.
Возвращаясь с работы, Михаил свернул в ельник, но девушки там не было. Немного потоптавшись на месте, он пошёл к её пеньку и стал ждать. А когда солнце стало заходить за горы, понял, что девушка уже не придёт.
Несколько дней подряд он приходил в ельник, ждал, но девушка не приходила.
— Наверно, уехала, — подумал Михаил.
Но на следующий день, возвращаясь домой, он вновь услышал мелодию флейты. Сердце его учащённо забилось, и, не помня себя от радости, он свернул в ельник.
Девушка сидела на своём пеньке. Михаил слушал музыку, не сводя с неё глаз. Когда мелодия закончилась, она спросила:
— Это ты, Михаил?
— Я. Здравствуй.
— Здравствуй. Зачем пришёл?
— Услышать твою флейту.
— Я играю только для себя.
— Почему? Ты очень красиво играешь! Тебе нельзя стесняться!
— Я не стесняюсь. Играя на флейте, я словно общаюсь с родителями. Они подарили флейту в день моего рождения. Это был последний их подарок. Тогда я им пообещала, что буду учиться играть на флейте не в ущерб учёбе на фортепиано. Я сдержала своё обещание.
— Ты скоро уезжаешь учиться в консерваторию?
— Да, через два месяца. Мне уже пора, прощай.
— Подожди, а ты ещё придёшь? А то тебя не было целую неделю.
— Не знаю, но, возможно, приду
— Я буду ждать.
Ничего больше не сказав, она встала с пенька и, проделав знакомый жест рукой, направилась к калитке.
— Почему же ей не помогли нигде? Почему? Ведь она родилась зрячей, её глаза видели — это же проще вылечить, чем тех, кто родился слепым… — И тут он вспомнил про свою тётю!
— Тётя ослепла с горя, когда утонул её сын, а потом куда‑то ездила, к роднику — и зрение вернулось! Завтра же закажу переговоры с мамой и всё узнаю. Я должен помочь девушке, должен.
На следующий день он уже разговаривал со своей мамой по рабочему телефону.
— Мама, у меня всё хорошо. Ты расскажи мне, куда ездила тётя Лида лечить глаза?
— Да здесь рядом. От Бийска всего 30 километров — село Стан‑Бехтемир. Там есть Святой источник, километрах в двух от села. Она умывалась утро‑вечер и пила воду из источника. Ей какая‑то старушка присоветовала. А тебе зачем?
— Девушке одной нужно. Очень хорошей девушке.
— Сам‑то когда приедешь? Здесь о тебе все спрашивают.
— Отпуск будет — и приеду. Передавай всем привет. Пока.
— Михал Михалыч, ты это для Симы спрашивал?
— Да, для неё, — положив трубку, ответил он главному бухгалтеру.
А сам подумал:
— Теперь как‑то ей сказать надо так, чтобы поверила и согласилась поехать с ним на Алтай, но как? Она ведь меня совсем не знает…
После работы он, как на крыльях, летел к ельнику, чтобы увидеть Серафиму. Больше всего на свете он боялся, что она опять не придёт, но она пришла. Михаил опередил девушку всего на пару минут. Как только она закрыла калитку, он кинулся к ней.
— Здравствуй, Серафима. Сегодня я разговаривал с мамой и узнал у неё, где моя тётя вылечила свои глаза. Она тоже лишилась зрения из‑за горя: у неё утонул сын. Она лечилась у Святого источника — это в тридцати километрах от города Бийска. Я возьму отпуск и отвезу тебя к Святому источнику. Ты будешь видеть, я уверен! Моей тёте помогло — и тебе поможет! Надо поверить!
— Мне нужно всё согласовать с сестрой. Да и вряд ли она отпустит меня одну с тобой.
— Если она тебя любит и жалеет, то отпустит. Я ей дам расписку, что с тобой ничего плохого не случится. Мы доедем до Новокузнецка, а там есть поезд до Бийска. Он уходит вечером, а приходит в Бийск утром. Я завтра же возьму отпуск — и мы поедем.
— За моей спиной дом моей сестры, Ани. Ты приходи к нам и всё расскажи сестре. Если будешь убедительным, она отпустит.
— Да, конечно, я сейчас же пойду к твоей сестре, сейчас же. Ты побудь здесь, а я схожу.
Вернулся Михаил быстро.
— Отпустила! Всё, едем! — крикнул он и, подхватив девушку, закружил на месте.
— Ты чего, отпусти! Так нельзя!
Но Михаил кружил и весело смеялся.
— А что, Аня совсем в тебе не сомневалась? — спросила Сима, когда Михаил поставил её на землю.
— Куда там! Она даже стала на меня кричать! Но у неё рассудительный муж, он сказал, что меня знает и что ты уже совершеннолетняя. Словом, он за меня поручился — и даже не понадобилась расписка. А я его не подведу.
— Значит, завтра день сборов?
— Да! Бери самое необходимое! А сейчас беги домой, уже вечер, на улице похолодало. До завтра.
— До завтра, — она привычным движением тронула ветку ели, круто развернулась в обратную сторону и смело пошла к калитке.
На следующий день Михаил получил свой первый отпуск и свои первые отпускные. Ему даже разрешили на целый час уйти раньше с работы. Весь вечер он провёл в дорожных хлопотах.
Утром, в день отъезда, он ждал Симу возле её дома. Они вышли вместе с Анной, которая и проводила их на поезд. С этой минуты Михаил в одной руке держал руку Симы, а в другой — её чемоданчик. Его вещи были за плечами в рюкзаке.
Когда они сели в поезд, он сказал:
— Давай я тебе буду рассказывать, где мы едем и что проезжаем, ладно?
— Давай, — засмеялась Сима.
Вечером сели в поезд до Бийска. Михаил застелил постели и уложил Симу на нижнюю полку. Его полка была сверху, но он боялся оставить Симу одну и, присев за столик, всю ночь продремал рядом с девушкой.
— Заедем к нам, отдохнём с дороги? — спросил Михаил, когда они вышли из вагона.
— Делай, как лучше.
— Я бы, конечно, отдохнул, но у нас и так пропадёт этот день. Да ещё потом будем добираться до Бехтемира, искать жильё — и это ещё пропадёт один день. А вдруг до прозрения именно этого дня и не хватит?
— Тогда поедем к источнику, — сделала вывод Серафима.
— Хорошо, сейчас сходим в столовую, а потом пойдём покупать билеты на автобус.
Но автобус в Стан‑Бехтемир давно ушёл.
— Что нам делать, девушка? — крикнул Михаил в справочное окошко.
— Не знаю. Ловите попутку, — ответила девушка и закрыла окно.
— Ну что, Сима, пошли ловить попутку?
— Пошли, — согласилась она.
Дорогой он старался развлекать девушку разговорами, шутить. Они прошли уже километров десять, а машин попутных так и не было — шёл всё больше встречный транспорт. Михаил видел, что девушка очень устала, и предложил:
— Вижу какое‑то село. Может быть, остановимся там? А завтра утром дождёмся автобуса и доберёмся до Бехтемира?
— Если получится, то давай попробуем, — согласилась Серафима.
— О! Село Малоугренёво. А вон мужчина вышел из дома — я сейчас узнаю у него, где можно переночевать.
— Хорошо.
— Товарищ, можно вас на минутку?
Мужчина остановился и стал поджидать Михаила с Симой.
— Добрый день! Вы не подскажете, есть в вашем селе гостиница или тот, кто пускает на ночь путников?
— А вы куда добираетесь? — не ответив на вопрос, спросил мужчина.
— В Бехтемир.
— В Верхний или в Стан?
— В Стан‑Бехтемир.
— Так с часок подождите. Тут сват мой со Стан‑Бехтемира, он вас возьмёт. Он сюда по работе приехал.
— Спасибо большое! А где можно дождаться вашего свата?
— Да вот во дворе. Может, пить хотите? У нас вода хорошая, ключевая. А то, может, чайку? Так моя жена угостит.
— Да, мне бы вот девушку, если можно, чаем напоить.
— Заходите! — пригласил хозяин, отворив дверь.
Хозяйка оказалась очень гостеприимной и разговорчивой женщиной. Уже через десять минут она всё знала о молодых людях.
Как только её сват открыл калитку во двор, она быстро выпалила ему всё о своих гостях:
— Семён, молодых с собой возьми. Слепая она от горя. Устрой там её в санаторий. Жалко молодушку — век‑то слепой жить, врагу не пожелаешь, — тараторила хозяйка.
— Ну так чё, возьмём. А в санаторий не возьмут, так к деду Кузьме пристрою. Он рядом с санаторием живёт, — и, обратившись к Михаилу, сказал: — Не горюй, поможем твоей бабёнке, поможем. Я с главным сам поговорю, он мужик славный. Ну что, по коням! Бабёнка ко мне в кабину, ну а ты, не обессудь, в кузов.
— Понял, — ответил Михаил и, ловко вскочив на колесо, перелетел через борт.
Через полчаса были на месте. Семён подъехал к первому дому у санатория и громко крикнул:
— Кузьмич, ты где? Подь сюды!
Из‑за дома вышел щупленький, но проворный старичок.
— Постояльцев тебе привёз. Примай! — Он открыл дверцу и помог Серафиме выйти из кабины. В это время Михаил перепрыгнул через борт и встал рядом с девушкой.
— Ну так чё, гостям завсегда рады. Проходьте в дом, коли так дак, — пригласил Кузьмич. — Я здесь, за печкой в спаленке, а вы вот через горенку, в другую спаленку идите, располагайтесь. Ежли кипяток понадобится или чё готовить будете, так плитка в сенях стоит. Там стол и вся кухонная утварь имется. Бабки у меня уж двадцатый год как нет. Дети по Союзу разбрелись. Живите сколь надо, никто не потревожит.
— Спасибо, дедушка Кузьмич, — поблагодарила хозяина Сима.
Пока Кузьмич размещал гостей, вернулся Семён. Не успев переступить порог, он спросил:
— Ну как вы тут устроились, всё хорошо? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Я с главным поговорил, бери бумаги и беги к нему. Он ждёт, — глядя на Михаила, сообщил Семён.
— Сима, ты позволишь открыть твой чемодан? — спросил Михаил.
— Да‑да, документы в бумажном конверте, в кармашке, — поспешила ответить девушка.
Когда Семён с Михаилом ушли, Серафима спросила:
— Дедушка Кузьмич, это Томь шумит так сильно?
— Да пошто Томь‑то, Бия это. А ты, видать, не местная, ежли рек наших не знашь?
— Не местная. Михаил местный, а я из Хакасии.
— Так я знаю Хакасию. Бывал там. Да тут вот тока до Турочака подымешься, а там уж и Кемеровская, и Хакасская области. Везде побывал, много чё повидал.
— Дедушка Кузьмич, я слышала, сосны шумели. А можно мне в бор зайти?
— Дык, чё не можно‑то, можно. У меня воротчики есть прям в бор. Я туда то за дровишками, то за грибами бегаю. Там ведь ничё боле не растёт.
— А вы сможете меня туда проводить?
— Смогу, чё не смочь‑то. Айда, провожу.
Серафима достала из чемодана флейту и, осторожно ступая, пошла за Кузьмичом.
Михаил, держа в руках большой конверт из серой бумаги, вбежал в кабинет главного врача санатория со словами:
— Здравствуйте. Семён сказал, что вам нужны документы, вот. — Он открыл конверт и стал выкладывать перед доктором его содержимое.
— Что это? — вежливо спросил главный врач санатория.
— Это история болезни ослепшей девушки, — быстро ответил Михаил.
— Понятно. А где ваша карта, направление? Вы из какого села?
— Я? Село Зерновое.
— Вам Людмила Георгиевна должна была дать направление в наш санаторий. Оно у вас есть?
— Я не знал. Просто мы сегодня с поезда и сразу к вам. Если бы знал, заехали бы домой.
— У вас больна жена?
— Ещё не жена, девушка. Она после гибели родителей в двенадцать лет ослепла. Моя тётя тоже с горя теряла зрение, а здесь вылечилась. Вот я Симу сюда и привёз, чтобы к ней зрение вернулось.
— А откуда ваша Сима?
— Из Хакасии. Да она везде пожила — и в Кемеровской области, и в Новосибирске. Никто ей не помог.
— Видите ли, молодой человек, наш санаторий только для тружеников сельского хозяйства.
— Мы же в Советской стране живём, у нас всё общее, всё для простого народа. А Серафима — это и есть простой советский народ.
— Я ничего не имею против. Но чтобы к нам попасть, нужно сдать анализы, получить заключение, что наше лечение ей не противопоказано! У вас таких документов нет. Я не имею права взять вашу девушку.
— А что же делать?
— Вы где остановились?
— Тут рядом, у Кузьмича.
— Вот и замечательно. Будете ходить три раза на Серебряный родник: пить воду натощак, промывать глаза и обмазываться голубой глиной. Лучше всего глину приносить домой, подогревать на водяной бане и обмазываться, через двадцать минут смывать. Больше я вам ничем помочь не могу.
— Но ведь я не доктор и даже не медбрат. Я не смогу.
Доктор встал из‑за стола, и Михаил понял, что разговор окончен. Они вышли на крыльцо санатория и оба услышали звуки флейты.
— Это Сима. Это она играет на флейте.
— То‑то я не вижу отдыхающих на прогулке, а они, смотрите‑ка, все столпились на краю территории и слушают. Красиво… Да… А знаете, я, кажется, знаю, как вам помочь. Если ваша девушка согласится каждый день, хотя бы по полчаса, играть для отдыхающих на флейте, мы пойдём вам навстречу.
— Конечно, согласится! А гитара у вас есть? Я неплохо играю на гитаре и пою!
— Поищем, поищем. Утром, на голодный желудок, часам к восьми, приводите девушку в нашу лабораторию — нужно взять кровь на анализы. Жить будете у Кузьмича, у нас свободных мест нет, а процедуры она будет проходить по назначению. Я его напишу. А вы будете её сопровождать.
— Спасибо! Семён говорил, что вы славный. Вы даже сами не представляете, какой вы замечательный человек! — пожимая руку доктору, восхищённо говорил Михаил.
Подбегая к Серафиме, он, не скрывая восхищения, сказал:
— Сима, ты представляешь, какой здесь доктор! Золото — человек! — И он передал ей весь разговор с главным врачом санатория.
— Миша, у меня в чемодане есть пластинки. Там мелодии классиков в исполнении оркестров. Я буду играть на фоне их звучания. Будет красиво.
— И я тебе помогу. Завтра мне принесут гитару, и я подберу аккорды к твоим классикам.
— У нас получится полноценный концерт! — рассмеялась девушка.
— Я извиняюсь, не помешал? — спросил Кузьмич.
— Не‑ет, — ответили молодые люди в один голос и рассмеялись.
— Может, вам баньку стопить? А Мишаня водички с реки нанесёт, я дров дам. Потом он мне чурки поколоть поможет.
— Да это мы мигом, давайте вёдра.
После долгой и непростой дороги, да жаркой бани, молодые люди чуть не проспали назначенный час в лабораторию.
— Лаборант увезёт кровь Серафимы в город, а вы, молодые люди, сходите на источник. Умойтесь, напейтесь чудесной водички. Ты, Михаил, сделай Серафиме аппликации на глаза. Слепи два диска из голубой глины и пусть она их держит, пока под ними тепло не появится. Как тепло пошло, засекай время — пятнадцать минут. Первый раз и десяти минут хватит. Понял меня? — спросил главный врач санатория.
— Понял! Сделаем!
— Ну а чтобы не скучно было, сделай и себе на правый бок, на печень, тоже аппликацию — с ладонь.
— У меня что, печень не в порядке? Как вы узнали? — удивился Михаил.
— Печень надо любить. Печень всегда нуждается в заботе. Она много трудится, вот ты о ней и позаботишься, — засмеялся доктор.
— А концерт когда? — бросив взгляд на гитару, спросил Мишка.
— А это вечером, желательно перед сном. А сейчас, пока голодные, идите пить целебный природный напиток, — улыбнулся доктор.
Нравилось Михаилу заботиться о Симе, и делал он это с большой ответственностью и удовольствием.
— Та‑а‑ак, нам надо что‑то взять, чтобы постелить на землю, — перебирая свои вещи, рассуждал Михаил. — Может, мой свитер? Ты на него ляжешь, и я положу глиняные диски на твои глаза. А если ты будешь сидеть или стоять, их же тогда держать надо будет.
— Ты, милок, морокуй. Ты возьми вон с забора половичок и ступайте с ним. Я его в реке полоскал, да всё не сымал, вот сгодился, бери, — Кузьмич осторожно снял домотканую дорожку с забора и подал Михаилу.
— О! Это дело! А мы его потом тоже в реке прополощем! — пообещал тот, забирая из рук хозяина половик.
— Это что у вас, гитара? Играть можешь? — спросил Кузьмич.
— Да. Вечером будем с Симой концерт давать в санатории, — с гордостью заявил квартирант.
— А сейчас‑то зачем её на родник берёшь?
— Порепетирую там.
— Нет, милок, это не дело. Там никто даже голос не подаёт, всё делают молча. Так предками велено. Пришли, поклонились Святому источнику, попросили разрешения воды испить. Уходить — опять поклонитесь и поблагодарите за его заботу. Но тихо, чуть губами только. Шуметь там нельзя, не велено.
— Спасибо, — озадаченно произнёс Мишка.
— Ну вот, то‑то, а репетировать тут будете, не помешате, — заявил Кузьмич.
Вечером, Сима и Михаил, ожидая под соснами отдыхающих, решили начать свой первый концерт. Как только зазвучала музыка, отдыхающие стали собираться вокруг лавочки, где сидели музыканты. Сразу после первых мелодий молодые люди расположили к себе и отдыхающих, и весь персонал санатория. Восхищённые отзывы придавали уверенности и вдохновения.
Анализы Симы были замечательными, и ей разрешили проходить все оздоровительные процедуры, но каждое утро они ходили на Святой источник.
— В санаторий с родника воду в бочках возят на лошади, переболомутят воду‑то — и то помогат. А вы, милок, до Тимохи туда приходите, когда всё тихо да спокойно. Вот тогда и помощь сильна вам будет, — наставлял Кузьмич постояльцев.
А вечером, когда в санатории звучала музыка, Кузьмич не пропускал ни одного концерта: повиснет на своём заборе и слушает, и почему‑то плачет. Тихо так, молча плачет, не открывая глаз, а слёзы всё бегут и бегут по его худым и морщинистым щекам.
А над рекой Бией плывёт вечерняя музыка — чистая, задушевная, на радость тем, кто слушает, и тем, кто исполняет.
— Миша, ты очень красивый, таким я тебя и представляла, — тихо, почти шёпотом произнесла Сима, когда, проснувшись утром, увидела Михаила, сидящего у окна.
— Что? Сима, что ты сказала? Сима, повтори! — Он подскочил к кровати и присел, чтобы лучше видеть её глаза. Они радостно блестели. Они были живые! Взгляд их был осмысленным.
— Сима… Сима, ты видишь! — Он прижался щекой к лицу девушки. — Счастье‑то какое! Ты видишь. Ты снова видишь!
