Осень раскрасила Домбарскую степь в золото и медь. Бабье лето дышало тишиной, но в самом посёлке царил невообразимый гвалт: собрался общий сход ливановских селян.
На площади перед сельской управой толпились мужики в поддёвках, бабы в платках, подростки, любопытствующие у края толпы. Представитель волостной администрации Николаев тщетно пытался угомонить народ:
— Граждане! Господа! Позвольте слово сказать!..
Но его голос тонул в хоре возмущённых реплик. На повестке — вопросы, от которых зависела сама жизнь посёлка:
· наделение землёй вновь прибывших;
· устройство школы и назначение учителей (детей в Ливановке было много);
· выбор пастуха для общего стада;
· рытьё новых колодцев;
· приглашение фельдшера;
· строительство церкви (молельный дом при управе оказался слишком мал для набожных ливановцев).
Спор разгорелся не на шутку: хоть земли кругом было в избытке, каждый хотел «свой кусок» поближе к воде или лесу. Капитан Беляев, стоявший у истоков основания посёлка, взял слово:
— Братья! Не дело это — ссориться. Земля велика, всем хватит. Давайте по справедливости: кто первым приехал — тот ближе к центру, кто нынче прибыл — чуть подальше, но с выгоном для скота.
Его предложение приняли с оговорками, но без кровопролития. Хотя крики и жестикуляция ещё долго сотрясали площадь.
1.
Беляев настоял:
— Без грамоты нам никак. Дети растут — надо учить.
Порешили закрепить за посёлком двух учителей из числа приезжих интеллигентов — Анну Петровну и Григория Семёновича. Бабы тут же зашептались: «Хоть бы добрые были…»
2. Поскольку молельный дом при управе не вмещал всех желающих, решили избрать старосту для организации строительства новой церкви. Единогласно выбрали Митрофана Липчанского — человека строгого, но справедливого. Секретарём по ведению учёта и составлению бумаг стал Иван Сиротенко, грамотный и расторопный.
o Пастухом избрали деда Прохора — он знал все пастбища до последнего кустика.
o Колодцы поручили рыть артели под началом кузнеца Гаврилы.
o Фельдшера выписа́ли из Петропавловска — обещали прислать к зиме.
Когда солнце уже клонилось к околкам, Николаев, измученный, но довольный, объявил:
— Ну, граждане, порешили. Теперь — за дело!
Толпа стала расходиться, обсуждая итоги. Кто‑то ворчал, кто‑то кивал, кто‑то уже прикидывал, где поставит новый сарай. А над посёлком, залитым золотым светом бабьего лета, поплыл дым из труб — знак того, что жизнь продолжается.
Ливановка росла.
Решения схода — порой шумные, порой спорные — закладывали фундамент будущего. Здесь учились договариваться, спорить, мириться. Здесь рождалась община — не по бумагам, а по крови, по земле, по общей нужде и общей надежде.
И когда через год на окраине посёлка заложили церковь, все знали: это не просто здание. Это — их общий дом.
При переселении государство давало крестьянам важную льготу — освобождение от налогов на три года. Этот щедрый жест открывал двери в новую жизнь, но за порогом ждала суровая реальность, полная испытаний.
На первых порах судьба словно улыбалась новосёлам: земля оказалась плодородной, щедро одаривая трудолюбивых. Особенно впечатляли урожаи:
· пшеницы;
· ржи;
· проса;
· рыжика.
Почти каждый крестьянин обзавёлся лошадью — верным помощником в поле. Летом мужчины находили подработку на сенокосах у местных баев, пополняя скудный семейный бюджет.
Июнь 1905 года. Российская империя охвачена Первой русской революцией. На фоне массовых стачек, крестьянских волнений и поражений в Русско‑японской войне взрывается и флот.
Ключевой импульс дал броненосец «Князь Потёмкин‑Таврический»:14 июня (по старому стилю) матросы отказались есть борщ из испорченного мяса.Вспыхнуло стихийное восстание: погибли несколько офицеров, команда взяла корабль под контроль.«Потёмкин» ушёл в Одессу, затем — в румынскую Констанцу, став символом мятежа.
На этом фоне на «Георгии Победоносце» тоже нарастало напряжение. Экипаж видел: система трещит.
В июне 1905 года на «Георгии Победоносце» вспыхнул бунт — но он прошёл иначе, чем на «Потёмкине»:Матросы не стали избивать офицеров.Всех командиров (кроме лейтенанта Григоркова, который покончил с собой) высадили в шлюпку.Шлюпку взяли на буксир миноносца № 267 и доставили на берег — в семи милях восточнее Одессы.Офицеры, полагая, что Одесса уже захвачена восставшими, отправились в Николаев.
· На корабле действовали социал‑демократические кружки, пропагандировавшие дисциплину и отказ от мести.
· Матросы хотели не мести, а перемен: они требовали справедливости, а не крови.
· Экипаж понимал: убийство офицеров лишь спровоцирует жестокий ответ властей.
Среди активных участников восстания был матрос Моисей Белоус. Его действия:
· он выступал за организованность — убеждал не поддаваться эмоциям;
· участвовал в переговорах с офицерами, добиваясь их безопасной высадки;
· помогал координировать действия команды, чтобы избежать хаоса.
Цена участия оказалась высока:после подавления мятежа Белоуса изгнали из армии;его признали «неблагонадёжным» — клеймо, закрывавшее пути к службе и нормальной жизни;чтобы избежать преследований, он уехал на Полтавщину, где скрывался, живя под чужим именем.
· Моисей Белоус, несмотря на изгнание, сохранил убеждённость: он боролся за справедливость, а не за хаос.
В от что писал Моисей :
1906 году мой отец, впервые увидев кустанайские степи, не вернулся домой. Что‑то в этих просторах — может, ширь неба, может, запах полыни — зацепило его душу. Он прописался в посёлке Ливановском и написал старшему сыну:
«Всё продавай, забирай семью и приезжай в Ливановку».
В сентябре 1907‑го, уволившись с флота, я тоже приехал сюда. И первое, что увидел, — беспорядок. Не в избах, не в укладе, а в самой земле.
Земля Ливановского участка была словно судьба переселенца — неровная, противоречивая:
· где‑то — чернозём, щедрый, плодородный;
· а где‑то — солонцы, на которых даже ковыль не растёт.
И пахали её так же неровно:
· зажиточные мужички, у кого кони да быки, захватывали лучшие полосы, пахали в 2–3 плуга;
· бедняки же, с одной клячей, едва успевали обработать клочок к осени.
Я смотрел на это и чувствовал: так жить нельзя.
На общем собрании я предложил:
«Ливановский участок в 14 590 десятин поделить на едоков. На каждого — по 7 десятин».
Идея витала в воздухе, но никто не решался сказать вслух. А я сказал.
Почему это было важно?
· Не по богатству, не по силе, а по числу душ — справедливо.
· Каждый получит и хорошую землю, и плохую — но в равных долях.
· Бедняки смогут сеять, зажиточные — не будут захватывать лишнее.
Предложение приняли. Но из Кустаная пришёл ответ: «Нет землемера».
Глухая ночь. За окном — степь, чёрная, безмолвная, лишь ветер посвистывает в щелях. В избе — тусклый свет керосиновой лампы, дым от самокруток стелется под потолком. За грубо сколоченным столом сидят Моисей Белоус, Моисей Рудовский и семеро мужиков из Ливановки. На столе — краюха хлеба, солонка, чайник с остывшим чаем.
Белоус (стучит кулаком по столу, голос твёрдый):
— Так дело не пойдёт! Опять богатеи лучшие полосы захватят, а нам — солонцы да буераки. Сколько можно?
Рудовский (кивает, выдыхает дым):
— Верно. Надо делить по едокам. На каждого — по семь десятин. И хорошей земли, и плохой — в равных долях.
Мужики переглядываются. Кто‑то хмыкает, кто‑то чешет затылок.
Старик Архип (медленно, с сомнением):
— А как делить‑то? Где твоя «равная доля»? Тут чернозём, а там — песок. Как уравняешь?
Белоус (резко):
— А так и уравняешь! Каждый хозяин получит полосу и на чернозёме, и на солонце. Чтобы никто не жил за счёт другого.
Мужик с бородой (сердито):
— Ты, Белоус, гладко говоришь. А кто пахать будет? У меня одна кляча, а у Прохора — три коня. Он и вспашет быстрее, и урожай соберёт больше. Где тут равенство?
Рудовский (спокойно, но твёрдо):
— Равенство — в праве на землю. А труд — он у каждого свой. Но земля — общая. Никто не должен жить на жирной полосе, пока сосед мрёт на солонцах.
Другой мужик (с усмешкой):
— «Общая»… А кто её мерил? Кто решит, где чья полоса? Опять чиновники приедут, да ещё и денег возьмут за это!
Белоус (вскипает):
— Чиновники?! Да они только карманы набивают! Мы сами сделаем. Рудовский и я — возьмём плуги, пройдём по полю, нарежем пять полей. В каждом — и чернозём, и солонцы. Каждому хозяину — номер. Всё по‑честному.
В избе — гул голосов. Кто‑то поддерживает, кто‑то ворчит. Кто‑то скручивает новую самокрутку, дым становится гуще.
Молодой парень (нерешительно):
— А если богатеи не согласятся? Прохор с дружками возьмут вилы да и прогонят нас с поля…
Рудовский (твёрдо):
— Не прогонят. Нас больше. И правда — за нами. Если все вместе встанем — не посмеют.
Архип (вздыхает):
— Ох, боюсь, опять кровь прольётся… Не было бы беды.
Белоус (жёстко):
— Кровь прольётся, если молчать будем. Если опять дадим им всё захватить. А мы — по‑мирному. Землю поделим, а потом — работать.
Молчание. Мужики курят, смотрят в стол. Лампа мерцает, тени пляшут на стенах.
Один из них (наконец, кивает):
— Ладно. Давай пробовать. Только чтоб без обмана.
Другой (недоверчиво):
— Если всё по‑честному — я за. Но если опять нас обведут…
Белоус (перебивает):
— Обводить не будем. Каждый увидит свою полосу, каждый проверит. А если кто не согласен — пусть скажет сейчас.
Тишина. Кто‑то кашляет, кто‑то ворошит угли в печи.
Рудовский (подводит итог):
— Значит, завтра с утра — за плуги. Разметим пять полей. Потом — жеребьёвка. Каждому — по номеру. И чтоб ни у кого не было больше, ни у кого меньше.
Белоус (смотрит в глаза каждому):
— Кто за правду — тот с нами. Кто за жадность — пусть идёт прочь.
К утру в избе остаётся только пепел от самокруток, запах пота и табака. За окнами — рассвет. Мужики расходятся молча, но в их шагах уже нет прежней обречённости.
Они знают:
· завтра будет тяжело;
· кто‑то будет ругаться;
· кто‑то попытается обмануть;
· но они начали.
И в этом — вся суть.
Они не стали ждать. Вместе с Моисеем Рудовским взялись за дело.
· За полтора месяца двумя плугами нарезали землю на 5 полей — чтобы каждому досталась и плодородная полоса, и солончак.
· Начертили план, занумеровали каждого хозяина.
· Моисей повёз чертёж в Кустанай.
Его не утвердили. Но зато прислали землемера — офицера Беляева.
Он приказал старосте собрать с общества 4 тысячи рублей за работу.
Белоус с Рудовским всё сделали за 400 рублей.
Беляев лишь провёл границы по их бороздам.
· Бедняки получили землю — и надежду.
· Зажиточные крестьяне вынуждены были пахать не только для себя, но и для других.
· В соседних посёлках начали делить землю по нашему примеру.
Так, без громких лозунгов, мы предвосхитили то, что позже охватит всю Россию.
Из воспоминаний Белоуса:В 1909 году я выписал журнал «Природа и люди».
Это была не просто подписка — это был ключ к миру.
· Статьи о земле, о погоде, о семенах — всё, что нужно крестьянину.
· Но ещё — 48 книг в приложении: русские классики, Конан Дойль, Чарльз Диккенс.
Моё жильё превратилось в библиотеку.
· Старухи приходили за сказками.
· Молодёжь брала романы.
· Даже те, кто едва читал, просили: «Почитай вслух!»
Книги согревали души так же, как печь согревала избы.
К тому времени мы с братом зажили лучше.
Не богато, но уверенно.
. В 1910 году Моисей Белоус и его брат купили в Денисовке старую маслобойню за 300 рублей. Цехом был ветхий сарай капленный у Лявона, с деревянным прессом, чанами и ржавыми дежами. Хозяева продавали её как хлам — но братья увидели в ней шанс.
Что предстояло преодолеть:
· не было опыта: ни Белоус, ни брат никогда не занимались маслоделием;
· оборудование требовало ремонта: доски прогнили, механизмы скрипели, чаны текли;
· не хватало инструментов: не было термометров, фильтров, специальных ножей для сыра;
· местные скептически качали головами: «Из молока деньги не сделаешь».
Но братья взялись за дело.
Как это работало:
1. Договор с крестьянами. Белоус обошёл дворы Ливановки и соседних посёлков. Договорился, что жители будут сдавать молоко за небольшую плату или в обмен на часть готового продукта.
2. Строгий отбор. Молоко проверяли на свежесть: нюхали, смотрели на цвет, пробовали на вкус. Скисшее или разбавленное не брали.
3. Транспортировка. Вёдра с молоком несли вручную или везли на телегах. Летом — в прохладное время, чтобы не скисло.
4. Хранение. Молоко сливали в большие деревянные чаны, поставленные в погреб, где было прохладно.
Трудности:
· в жару молоко скисало за часы — приходилось работать быстрее;
· крестьяне иногда пытались сдать разбавленное молоко — Белоус ввёл штрафы;
· не хватало тары — братья закупили новые вёдра и чаны на последние деньги.
Пошаговый процесс:
1. Отстаивание. Молоко оставляли на 12–24 часа в чанах. Сливки поднимались наверх, образуя толстый слой.
2. Слив сливок. Аккуратно снимали верхний слой черпаками, стараясь не захватить молоко.
3. Созревание. Сливки переливали в отдельные ёмкости и держали при температуре +10–12 °C ещё сутки — чтобы они «созрели» и приобрели насыщенный вкус.
4. Взбивание. Сливки заливали в маслобойку — деревянный барабан с лопастями. Вращали ручку, пока масса не начинала густеть.
5. Отделение масла. Когда сливки превращались в масляные зёрна, их сливали через марлю, отжимая лишнюю жидкость (пахту).
6. Промывка. Масло промывали ледяной водой, чтобы удалить остатки пахты и сделать его плотнее.
7. Формирование. Масло выкладывали на стол, разминали руками до однородности, затем прессовали в формы.
8. Засолка. Для долгого хранения добавляли немного соли, тщательно перемешивая.
Первые неудачи:
· масло получалось рыхлым — не хватало опыта в температурном режиме;
· иногда оно горчило — значит, сливки перестояли;
· в жару масло быстро портилось — пришлось выкопать новый погреб с ледяной подстилкой.
Прорыв:
Через три месяца Белоус нашёл идеальную пропорцию — выдерживал сливки ровно 18 часов при +11 °C. Масло стало выходить плотным, золотистым, с ореховым ароматом.
Сыр решили делать из оставшегося молока (после снятия сливок) и из цельного молока (для более жирных сортов).
Базовый рецепт:
1. Нагрев. Молоко грели в медных котлах до +30–35 °C.
2. Закваска. Добавляли сычужный фермент (сначала покупали у аптекаря, потом научились делать сами из телячьих желудков).
3. Свертывание. Через 30–40 минут молоко превращалось в сгусток. Его разрезали длинными ножами на кубики.
4. Отжим. Сгусток перекладывали в марлевые мешки, подвешивали, чтобы стекла сыворотка.
5. Прессование. Мешки клали под деревянный пресс, постепенно увеличивая груз.
6. Соление. Сыр натирали солью или выдерживали в рассоле.
7. Созревание. Головки укладывали в погреб на деревянные полки. Время созревания — от недели до трёх месяцев.
Ошибки на пути:
· сыр получался слишком кислым — не выдерживали температуру;
· иногда он плесневел — не хватало вентиляции в погребе;
· первые партии крошились — не хватало навыка в прессовании.
Открытие:
Белоус заметил, что если добавлять в сыр немного сметаны, он становится нежнее. А если выдерживать головки на дубовых досках, появляется приятный древесный аромат. Зимой на Тумарле заготавливали лед .на санях возили к производственному цеху там организовали ледник.Лед был все лето. Стало меньше нарушений технологии.
К 1912 году производство набрало обороты. Белоус и брат:наняли трёх работников;купили новый пресс и медные котлы;выкопали второй погреб с регулируемой температурой.
Тогда же они вступили в кооператив от Сибирского маслопрома. Это дало:
· доступ к рынкам сбыта (Омск, Томск, Кустанай);
· кредиты на расширение;
· консультации специалистов (приезжали агрономы, учили тонкостям сыроварения).
Результаты:
· стали выпускать до 10 пудов масла в неделю (≈ 164 кг);
· освоили три сорта сыра: молодой, выдержанный и с травами;
· открыли точку сбыта в Ливановке — местные могли купить масло и сыр по умеренной цене.
1. Упорство. Белоус не сдался после первых неудач. Он записывал ошибки, экспериментировал, искал способы.
2. Качество. Он жёстко следил за чистотой, свежестью молока и точностью температур.
3. Взаимопомощь. Крестьяне стали не просто поставщиками — они участвовали в процессе, делились наблюдениями.
4. Кооперация. Союз с Сибирским маслопромом дал ресурсы и знания.
· Трое наёмных работников получали стабильную зарплату.
· Доход для крестьян. Люди продавали молоко, а не выливали его из‑за нехватки сбыта.
· Гордость. Ливановское масло и сыр стали известны в округе — их хвалили за чистоту вкуса и аромат.
· Надежда. Успех Белоуса показал: даже в тяжёлых условиях можно построить дело, если работать честно и упорно.
Так, из старой маслобойни, проб и ошибок, бессонных ночей и веры в своё дело родилась маленькая империя вкуса — и она кормила Ливановку долгие годы.
А в 1912 году образовали кооператив от Сибирского маслопрома.
Теперь мы вырабатывали до 10 пудов высокосортного масла в неделю.
Что это значило?
· Дети стали ходить в новых сапогах.
· Жена купила ситцевое платье — первое за пять лет.
· В избе появилась керосиновая лампа, а не лучина.
· Мы могли дать ссуду соседу, помочь вдове.
Это был труд, а не милостыня.
Это была надежда, а не мечта.
.
Ливановцы, благодаря прогрессивным взглядам (как позже скажут историки), избежали кровавого передела 1917 года.
Они поделили землю по справедливости — и не было нужды брать чужое.
Они работали — и не просили подачек.
Они верили — и потому выжили.
Сегодня, глядя на поля, где колышется рожь, я думаю:
«Не всё измеряется в рублях.
Главное — чтобы дети спали сытыми.
Чтобы в избе горел свет.
Чтобы завтра было лучше, чем вчера».
Однако не все прибывали в Ливановский ранней весной, когда ещё можно было успеть с посевами. Те, кто добирался поздней весной или даже летом, сталкивались с жестокой правдой: время упущено, а значит — впереди голод и разорение.
Некоторые семьи находили выход: снимали у старожилов 1–2 десятины уже засеянной пашни. Но для большинства путь был один — покупать хлеб до следующего урожая. И цена этой покупки оказывалась непомерно высокой.
К осени картина становилась тревожной. Переселенец, оставшийся без хлеба и без значительной части привезённых денег, оказывался на грани выживания. А впереди — зима, самая суровая пора:зимних заработков в округе почти не было;цены на продукты взвинчивались до небес;те, у кого ещё оставались запасы хлеба, нередко пользовались бедственным положением соседей, продавая зерно по завышенным ценам.
Вновь прибывшие постепенно растрачивали последние деньги. Затем наступал следующий этап — продажа скота за полцены. К началу весны хозяйство многих семей оказывалось:
· либо ослабленным, едва держащимся на плаву;
· либо полностью разоренным, без надежды на скорое восстановление.
Хозяева таких хозяйств переживали не только материальный, но и нравственный крах. Силы, с которыми они начинали новую жизнь, таяли, оставляя лишь горькое разочарование.
Не всем удавалось получить законный земельный надел. Самовольцы вынуждены были идти на поклон к местному казахскому населению, арендуя земли на невыгодных условиях. Это ставило их в беззащитное положение, делая лёгкой добычей для эксплуатации.
Так, за фасадом государственных льгот и первых обильных урожаев скрывалась суровая правда переселенческой жизни — борьба за выживание, где победа доставалась лишь самым стойким и изворотливым.
До революции Ливановка входила в состав Коломенской волости. Развитие просвещения в поселении шло постепенно, отражая общие тенденции сельской школы того времени.
1908 год — открытие одноклассной школы. Первые учителя — брат и сестра Арсентий Акимович и Татьяна Акимовна Поддубновы.
1910 год — преобразование в начальное двухклассное училище. Педагогический состав:
· Николай Ширяев;
· Максим Степанович Угнивенко;
· Илларион Авксентьевич Поддубнов.
1912 год — реорганизация в четырёхклассную школу. Старший учитель — Николай Соларев.
· Одноклассные училища (срок обучения — не менее 3 лет):
o русский язык и чистописание;
o арифметика;
o закон Божий.
· Двухклассные училища:
o 1‑й класс — 3 года;
o 2‑й класс — 2 года.
· Церковно‑приходская школа: основной упор на обучение чтению и письму.
Условия были скромными:
· одно помещение площадью 37 м²;
· шестиместные парты;
· поочерёдное обучение: одна группа пишет, другая — учит стоя.
Финансирование:
· зарплата учителей и учебные материалы — за счёт Министерства образования;
· плата за обучение — 50 копеек с ребёнка на содержание школы.
Духовная жизнь и противоречия
1910 год — построена бревенчатая церковь.
1912 год — священник Стефан Алексеевич Владыкин.
Священник не ограничивался богослужением:
· обучал грамоте;
· организовал церковный хор;
· перед праздниками (особенно на Рождество и Пасху) вместе с хором поздравлял жителей.
Однако развитие церковно‑школьного дела породило напряжённость. По законам тех лет для нужд прихода и школы выделили 120 десятин земли:
· 99 десятин — для причта;
· 21 десятина — для школ.
Это вызвало недовольство ливановцев:
· земля казалась «отнятой» у общины;
· крестьяне, жившие в саманных домах с земляными полами, не понимали, почему церковь получает столь обширные наделы;
· многие считали, что земля должна идти на нужды крестьянских хозяйств, а не на церковные нужды.
В 1913 году в Ливановской школе обучалось 44 ученика — в основном дети из зажиточных семей. Это отражало общую картину:
· бедные семьи часто не могли позволить себе плату за обучение;
· детям из бедных хозяйств приходилось работать, а не учиться.
В Ливановке, где школа ютилась в просторном церковном помещении, жизнь текла своим чередом — то суровая, то озорная, полная маленьких радостей среди больших забот.
В единственной классной комнате площадью 37 квадратных метров, где стояли шестиместные парты, каждый день разворачивалась привычная картина:одна группа ребят склонялась над прописями, старательно выводя буквы перьями;другая — стояла у стены, шепотом повторяя правила русского языка или таблицу умножения;кто‑то, дождавшись своей очереди, торопливо стирал с доски предыдущие примеры, чтобы учитель мог написать новые.
Учитель, будь то Арсентий Акимович или Татьяна Акимовна Поддубнова, ходил между рядами, поправлял наклон пера, шептал подсказки, иногда строго стучал указкой по столу:
— Тише, дети! Кто не слушает — останется без перемены!
На уроках закона Божьего священник Стефан Алексеевич Владыкин рассказывал о святых и чудесах, а потом просил кого‑нибудь из учеников пересказать услышанное. Самые бойкие тянули руки, надеясь получить похвалу, а робкие прятались за спины товарищей.
Когда раздавался звон колокола, возвещавший перемену, школа будто взрывалась гамом и топотом. Дети высыпали во двор:девочки сбивались в кучки, прыгали через скакалку или играли в «классики», нарисованные углём на утрамбованной земле;мальчики гоняли тряпичный мяч, устраивали забеги наперегонки или боролись, пока кто‑нибудь не свалится в пыль;самые смелые забирались на брёвна, сложенные у строящейся церкви, и кричали оттуда, как с крепостной стены.
Иногда кто‑нибудь из ребят приносил гармошку, и тогда все пускались в пляс — неуклюже, зато от души. Учительницы, выглянув в окно, улыбались, но тут же грозно хлопали ставней:
— Довольно! Пора на урок!
К закату, когда жара спадала, на площади у бревенчатой церкви собиралась молодёжь. Девушки в цветастых платках и парни в подпоясанных рубахах водили хороводы, пели частушки, смеялись.
Стефан Алексеевич, хоть и был священником, не гнал их прочь. Иногда даже присоединялся, запевая старинную песню, а его хор подхватывал многоголосием. Особенно шумно бывало перед Рождеством и Пасхой:девушки украшали церковь веточками полыни и рябины;парни помогали нести иконы во время крестного хода;после службы все вместе пили чай с пряниками, делились новостями и смеялись над шутками местного балагура.
Жизнь шла своим чередом:после школы дети бежали помогать родителям — кормить скотину, таскать воду, полоть огород;по субботам вся деревня мыла полы и стирала одежду, а потом сушила её на верёвках между избами;по воскресеньям, после службы, старики сидели на завалинках, обсуждая погоду и цены на зерно, а ребятишки гоняли голубей.
И пусть школа была тесной, а уроки — строгими, пусть дома были саманными, а полы — земляными, в этих маленьких радостях — в смехе на перемене, в плясках у церкви, в пении хора — жила та самая теплота, ради которой стоило просыпаться каждое утро.
Староста прихода Митрофан Липчанский пытался сгладить противоречия, решая вопросы по мере их появления, но напряжение между нуждами общины и церковно‑школьными интересами сохранялось.
История школы и церкви в Ливановке начала XX века — это зеркало сельской жизни того времени:постепенное развитие образования при ограниченных ресурсах;переплетение духовного и светского начал;конфликты из‑за распределения земли — ключевого ресурса для выживания крестьян.
Несмотря на трудности, школа и церковь оставались центрами просвещения и духовной жизни, формируя основу для будущего развития поселения.
В тот вечер над Ливановкой висело небо — густое, синее, с первой россыпью звёзд. На площади у бревенчатой церкви, ещё пахнущей свежей смолой, собрались парни и девушки. Кто в вышитых рубахах, кто в цветастых платках — все ждали, когда гармонист Иван Ролик растянет меха и позовёт в пляс.
Она стояла у крыльца — Мария, тоненькая, с русой косой до пояса. Смотрела, как парни перешучиваются, как девушки поправляют юбки, и думала: «Опять одни частушки да «кадриль»… Скучно».
Но тут появился Егор — высокий, с озорным блеском в глазах. Он не стал толкаться в толпе, а сразу подошёл к ней:
— Чего одна? Боишься, что без кавалера останешься?
Она фыркнула:
— Не боюсь. Просто жду, когда музыка начнётся. А ты?
— А я тебя ждал.
Гармонь грянула — и площадь ожила.
Гопак до звона в ушах
Егор схватил её за руку:
— Ну, Марьянка, покажем им, как надо!
И они пошли — сначала осторожно, будто пробуя друг друга, а потом всё быстрее, всё жарче. Он — в притоптывании, в резком взмахе руки, она — в кружении, в лёгком пристукивании каблучков. Вокруг хлопали, подбадривали:
— Ой, Егор, ловок!
— Марьяна, краса!
Они не видели никого. Только глаза друг друга, только дыхание, сбивающееся от пляса, только музыку, что вела их, как река.
Когда гармонь смолкла, оба стояли, раскрасневшиеся, смеющиеся, с каплями пота на висках. Егор прошептал:
— Пойдём… Туда. За церковь. Там тише.
За храмом, за незаконченной еше оградой, где кончались тропы и начиналась степь, пахло полынью — терпко, горько, пьяняще. Трава была высокой, звёзды — близкими.
Они сели на тёплый ещё камень. Марьяна поправила платок, Егор снял картуз, бросил рядом. Молчали. Только сверчки стрекотали, да где‑то вдали лаяла собака.
Потом он взял её руку — осторожно, будто боялся спугнуть. Она не отняла.
— Я тебя ещё весной заметил, — сказал он. — Ты у колодца стояла, воду набирала. А я мимо шёл, так и замер.
— И я тебя видела, — улыбнулась она. — Ты с отцом брёвна возил. Такой серьёзный, будто весь мир на тебе держится.
Он рассмеялся, притянул её ближе.
— Теперь мир — вот он. В твоей руке.
И они поцеловались — впервые, робко, а потом жадно, будто пытались впитать друг друга в себя, запомнить навсегда.
Рассвет подкрался тихо. Полынь поседела от росы, звёзды растаяли. Марьяна зябко повела плечами — Егор тут же накинул ей на плечи свой пиджак.
— Холодно?
— Нет. Просто… страшно.
— Чего?
— Что это сон. Что проснусь — и тебя нет.
Он прижал её к себе:
— Я всегда буду. Даже если село сгорит, даже если все уйдут. Я — с тобой.
Она закрыла глаза. В ушах ещё звучала гармонь, перед глазами мелькали огни вечерки, а в сердце — тепло его рук, запах полыни, вкус первого поцелуя.
Они встречались у колодца, у околицы, за амбаром. Писали друг другу записки — коряво, но от души. Он дарил ей полевые цветы, она вышивала ему носовой платок.
А по вечерам, когда село засыпало, они уходили в степь — туда, где пахла полынь и светили звёзды. Там не было ни забот, ни тяжёлого труда, ни споров о наделах. Там были только они — двое, влюблённые, счастливые, уверенные, что их любовь сильнее любых бурь.
И пусть Ливановка росла трудно, пусть люди уставали, пусть зима грозила голодом — для Марьяны и Егора мир был прост и ясен:утро — с мыслями друг о друге;день — с тайными улыбками при встрече;вечер — с танцами у церкви;ночь — с шепотом в полынных зарослях.
Их любовь не решала проблем села. Но она давала им силу жить. И верить, что всё будет хорошо.
В Ливановке, где церковь становилась сердцем общины, особую роль играл староста.а им быль МитрофанЛипчанский . В его обязанности входило:собирать пожертвования;закупать и продавать свечи, церковную утварь и инвентарь;вести приходно‑расходные книги;следить за порядком во время служб — особенно за соблюдением тишины.
Старосты были ключевыми фигурами при строительстве храма: без их организаторских усилий не обходилось ни одно важное дело.
Стефан Алексеевич Владыкин, священник Ливановской церкви, не раз отмечал усердие прихожан. Особенно памятным стал момент приобретения колокола:
«Колоколами жители очень довольны — их звук превзошёл всякие ожидания».
Колокол купили в магазине Оренбургского Михаило‑Архангельского Братства. Его звон разносился над степью, созывая людей на службу, отмечая праздники и важные события. Позже, в 1920‑х, когда началась борьба с религией, сельчане стали свидетелями попытки разрушить колокол. Несмотря на усилия мужчин, его не удавалось расколоть — настолько прочным он оказался. Этот эпизод остался в памяти старожилов как символ стойкости традиций.
В селе, где большинство крестьян едва умели читать, М. Ф. Сиротенко выделялся как человек образованный. Он:имел небольшую библиотеку;выписывал газеты и журналы;помогал односельчанам составлять договоры, жалобы, письма;делился знаниями по ведению хозяйства;давал советы по лечению людей и животных.
Его дом стал местом, куда шли за советом, за новостью, за надеждой на лучшее понимание мира.
Ливановцы приспосабливались к суровым условиям степи:
· Камыш с озера Тумарлы стал универсальным материалом:
o им крыли крыши;
o изготавливали маты для утепления стен на зиму;
o скосили зелёный камыш на корм скоту.
· Бедняки продолжали строить пластовые землянки — примитивные, но тёплые жилища из земляных пластов.
Эти навыки выживания передавались из поколения в поколение, позволяя селу держаться на плаву даже в самые трудные времена.
Постепенно в общине наметилось расслоение:зажиточные семьи могли нанять работников, запасти зерно, отправить детей в школу;бедняки едва сводили концы с концами, полагаясь на взаимопомощь и случайный заработок.
Но природные катаклизмы уравнивали всех. Особенно тяжёлыми оказались годы:
· 1909 — неурожай, первые признаки голода;
· 1911 — засуха: весна и лето прошли без дождей, почва, иссушенная с осени и промёрзшая зимой, не дала всходов. Урожай почти полностью погиб;
В 1908 году Ливановка оказалась на перекрёстке двух бедствий, словно зажатая между молотом и наковальней:
1. Пандемия «испанки» (вирус H1N1) — незримый убийца, охвативший мир.
2. Токсичное зерно, отравленное долгоносиком (куркулио) и грибками — тихий яд, прятавшийся в земляных ямах.
Оба врага действовали одновременно, усиливая смертность, превращая село в место нескончаемой скорби.
Вирус пришёл негромко — с кашлем, ломотой в костях, жаром. Но уже через день‑два человек задыхался, сипел, хватал воздух, как рыба на берегу.Била по молодым и сильным (20–40 лет) — тем, кто пахал, сеял, кормил семьи.Вызывала «цитокиновый шторм»: иммунитет, пытаясь защититься, разрушал собственные лёгкие.Передавалась мгновенно в тесных избах, где жили по 10–12 человек.В одной избе за неделю умирали отец, мать и старший сын.В другой — трое детей, пока мать бегала за травами к Сиротенко.На улице — всё больше закрытых ставен: знак, что внутри — больные.
Священник Стефан Алексеевич Владыкин ходил по домам, читал отходную, помогал хоронить. Он говорил:«Это не кара. Это испытание. Держитесь».
Но люди не знали, как держаться.
Пока «испанка» косила взрослых, токсичное зерно убивало детей и стариков.
1. Зерно хранили в земляных ямах, обмазанных глиной.
2. Долгоносик (куркулио) проникал внутрь, выедал питательные вещества, оставлял испражнения.
3. Грибки размножались в повреждённом зерне, усиливая токсичность.
4. Люди мололи его, пекли хлеб, кормили детей.
5. Токсины вызывали:
o отёки внутренних органов (живот вздувался, как барабан);
o поражение печени и почек;
o нарушение пищеварения (еда не усваивалась);
o ослабление иммунитета — и вот уже «испанка» добивала тех, кто еле держался.
В результате в избе:Ребёнок стонет, дышит с хрипом.Мать в панике даёт ему отвар из шиповника — не помогает.Отец, сам едва живой от гриппа, шепчет: «Это сглаз… Надо к знахарке».А хлеб на столе — серый, с неприятным запахом — всё равно едят. Потому что другого нет.
Утро. Над селом — туман. В воздухе — запах ладана и тления.
День. По улице медленно едут четыре брички с гробами. В каждой — по покойнику.Первая: семья Петровых — отец, мать, двое детей.Вторая: старуха Агафья и её внучка.Третья: трое парней, работавших на сенокосе.Четвёртая: одинокий старик, которого никто не успел похоронить вовремя — теперь везут скопом.
На кладбище уже очередь. Земля рыхлая, кресты стоят тесно. Женщины рыдают, мужчины молча копают новые ямы.
Вечер. В избах горят лампадки. Матери шепчут имена умерших детей. Кто‑то бьётся головой о стену. Кто‑то просто сидит, уставившись в пустоту.
Над селом — тишина. Не та, что бывает ночью, а другая — тяжёлая, как свинцовая туча. Это тишина горя, которое не выразить словами.
Люди не понимали, что с ними происходит. Для них это были:«кара небесная»;«сглаз»;«простуда»;«голод».
Не знали:о вирусе, который передаётся по воздуху;о токсинах в зерне;о грибках, усиливающих отравление;о том, что отёки — не от голода, а от отравления.
Что пытались делать?Молились.Окуривали избы полынью.Пили отвары из трав.Зашивали в ладанки заговоры.Кто‑то бежал в степь, надеясь «пересидеть» беду.
Но болезнь и яд были сильнее.
VI. «Куркуль»: слово, ставшее проклятием
Слово «куркуль» сначала означало жучка‑долгоносика. Но вскоре оно перешло на людей:тех, кто прятал зерно в ямах;кто копил запасы;кто боялся делиться, потому что сам жил в страхе.
Сначала — просто обвинение в жадности. Потом — клеймо.
— Он куркуль! У него зерно есть, а он не продаёт!
Люди не знали, что зерно уже отравлено. Не знали, что прятать его — не корысть, а отчаяние. Но слово осталось — как память о страхе и недоверии.
Только в 1946 году учёные доказали:Долгоносик не просто портит зерно — он делает его ядовитым.Грибки в повреждённом зерне усиливают токсичность в десятки раз.Отравление приводит к полиорганной недостаточности, а не к голоду.«Испанка» убивала не сама по себе — она синергировала с другими факторами: недоеданием, отравлением, скученностью.
Но было уже поздно.
Ливановка давно пережила ту трагедию. Но память о ней осталась:в старых фотографиях с опухшими детьми;в крестах на кладбище, стоящих так тесно, будто солдаты в строю;в слове «куркуль», которое когда‑то означало жучка, а потом — боль целого села.
Выжившие научились:строить амбары с вентиляцией;проверять зерно перед хранением;не хранить запасы в земляных ямах;делиться знаниями, а не подозрениями.
А ещё — помнить.
Потому что беда приходит тихо. Она может быть в:дыхании соседа;кусочке хлеба;капле воды.
И только знание — единственный щит против невидимого врага.
Перед нами — сухие, безжалостно точные строки метрических книг. В них нет плача, нет слёз, нет описания опухших детских лиц и матерей, застывших у печи. Только факты. Но именно эта бесстрастная фиксация превращает частную боль в историческую трагедию села.
Фрагменты скорбной летописи
1. Журный Пётр Остапович
o Событие: смерть дочери.
o Имя: Евгения.
o Дата: 7 июля 1906 года.
o Возраст: ½ года.
Одна строка — и целая жизнь, не успевшая начаться. Ни причин, ни подробностей. Только дата и цифра, от которой сжимается сердце.
2. Журный Иван Петрович
o Событие: рождение дочери.
o Имя: Варвара.
o Дата: 4 декабря 1907 года.
o Супруга: Анастасия Григорьевна.
Рождение — редкий луч света в тёмном году. Но сколько таких лучей погаснет через месяцы и годы?
3. Журный Яков Петрович
o Событие: рождение дочери.
o Имя: Наталья.
o Дата: 11 июля 1909 года.
o Супруга: Татьяна Григорьевна.
Ещё одна надежда. Ещё одна судьба, вплетённая в судьбу села.
«Великое бедствие»: цифры, от которых холодеет душа
За три года (1906–1909) в Ливановке умерло более 130 человек.Для села проходящего период становления это много..даже очень много.
Это не просто статистика. Это:
· 130 закрытых глаз — детских, женских, мужских;
· 130 молчащих ртов, не успевших сказать последнее слово;
· 130опустевших мест за столом, в избе, в поле;
· 130 разбитых сердец — матерей, отцов, жён, братьев.
Что стояло за этими цифрами?
o Детские смерти — самые частые. Организмы, не окрепшие, не способные противостоять:токсичному зерну;вирусной инфекции;нехватке пищи и лекарств.
o Женские смерти — от истощения, от горя, от непосильного труда:носить воду;топить печь;ухаживать за больными;пытаться спасти хоть что‑то из рушащегося мира.
o Мужские смерти — от болезней, от изнурения, от отчаяния:пахать землю, которая не даёт урожая;смотреть, как умирают дети;понимать, что ты бессилен.
Молчание документов — крик истории
Метрические книги не рассказывают, как умирали. Но мы можем представить:
· как мать качает на руках младенца, а его дыхание становится всё тише;
· как отец, вернувшись с поля, находит жену бездыханной у печи;
· как в избе становится всё больше закрытых ставен — знак, что там уже никто не ждёт рассвета.
Они не пишут, что чувствовали люди. Но мы знаем:
· страх — когда очередной кашель звучит в соседней избе;
· вину — «почему я жив, а они мертвы?»;
· отчаяние — когда хоронишь третьего ребёнка за год;
· усталость — когда каждое утро приходится вставать и жить дальше.
Память, которую нельзя стереть
Эти строки — не просто архив. Это памятник тем, кто:
· родился и умер в Ливановке;
· любил и страдал;
· боролся и сдавался;
· оставил после себя только дату и имя — но не исчез бесследно.
И пока мы читаем эти записи, пока помним, они живы — в нашей памяти, в истории села, в тишине, которая звучит громче любых слов.
«Здесь покоятся те, кого мы не забыли.
Здесь молчат те, кто когда‑то кричал от боли.
Здесь живут те, кто стал землёй Ливановки».
К 1912 году угроза голода стала реальной. Люди были вынуждены:резать скот, чтобы не потерять всё сразу;продавать последнее имущество;уходить на заработки в соседние сёла или города.
Эпидемии, вызванные недоеданием и ослабленным иммунитетом, уносили жизни стариков и детей.
Несмотря на лишения, Ливановка не исчезла. Люди держались за землю, за церковь, за соседскую поддержку. Колокольный звон, даже в годы гонений, напоминал:
«Мы здесь. Мы живы. Мы — Ливановка».
И в этом Жизнь в Ливановке в начале XX века была тесно связана с земледелием, бытовым укладом и взаимопомощью. Семья Журных, как и другие жители села, сталкивалась с трудностями, но находила силы держаться благодаря традициям, поддержке общины и простым радостям повседневности.
Представьте избу на окраине Ливановки — не новую, но крепкую, с покатой крышей, крытой камышом. Здесь, среди простых вещей и привычных звуков, течёт жизнь семьи Журных.
Рассвет пробивается сквозь щели ставен. Первым встаёт Пётр Остапович — тихо, чтобы не разбудить остальных. Натягивает портки, рубаху, выходит во двор. Слышно, как он поит лошадей, бросает зерно курам, проверяет упряжь. В воздухе — запах прелой соломы и утренней свежести.
В избе просыпается жена. Топит печь, ставит чугунок с кашей, наливает воду в деревянный таз для умывания. Дети — Ваня, Мотя и младшая Алёнка — ворочаются на полатях, ноют: «Ещё пять минут…». Мать улыбается:
— Вставайте, сони! Отец уже скотину обиходит, а вы всё спите.
За столом — хлеб, молоко, варёная картошка. Разговоры короткие:Пётр Остапович прикидывает, сколько возов сена нужно вывезти на покос;жена вспоминает, что надо занести в амбар последние мешки с зерном;дети просят взять их с собой на реку после обеда.
Пётр уходит в поле. В руках — коса, за поясом — точильный камень. Дорога пыльная, вдоль неё — колышутся колосья. Он идёт, приглядывается: не появилась ли ржавчина, не сохнет ли край поля. В голове —подсчёты: хватит ли зерна до нового урожая, удастся ли поменять у кузнеца сломанный лемех.
Жена остаётся в избе. Сегодня — стирка. Таскает воду из колодца, кипятит щёлок, трёт рубахи на ребристой доске. Пот катится по вискам, но она не останавливается — надо успеть до вечера, пока не вернулись дети. Между делом заглядывает в огород: морковь подросла, свёкла требует прополки.
Дети — кто постарше — помогают матери: носят дрова, кормят кур, гоняют гусей. Младшие — Алёнка и Мотя — играют у крыльца: строят «избу» из щепок, кормят воображаемых цыплят. Время от времени мать окликает:
— Не уходите далеко! И не лезьте к колодцу!
В полдень — перерыв. Семья собирается под навесом, ест хлеб с луком и огурцами. Пётр Остапович курит трубку, глядя на небо:
— К вечеру тучки, может, дождь пойдёт. Надо успеть сено убрать.
Солнце опускается за степь. Пётр возвращается с поля — усталый, но довольный: успел скосить полосу. Жена подаёт ему ковш воды, он пьёт, шумно выдыхает:
— Хорошо-то как…
Дети бегают по двору, загоняют кур в курятник. Мать зажигает лампу — в избе становится тепло и уютно. На столе — варёная картошка с салом, квашеная капуста. Все садятся, крестятся, начинают есть.
После ужина — дела:Пётр чинит упряжь;жена шьёт рубаху младшему;старшие дети моют посуду;младшие, уже разморенные, укладываются на полатях.
Кто-то из детей просит:
— Папа, расскажи, как ты в город ездил…
Пётр откладывает нож, улыбается:
— Ну, слушайте…
И пока он рассказывает о ярмарке, о купцах, о больших домах, в избе тихо, только лампадка мерцает да сверчок стрекочет за печкой.
Когда все засыпают, жена встаёт проверить печь — не погасла ли. Проходит по избе:поправляет одеяло на детях;целует мужа в високсмотрит в окно — на звёзды, на тёмную степь.
Мысли — негромкие:
«Завтра будет новый день. И мы справимся».
Она ложится, прижимается к мужу, и в тишине слышно только их дыхание — ровное, спокойное
В апреле 1910‑го Ливановка напоминала раненого зверя — тихо стонала, но ещё держалась. В избе старосты Липчанского пахло дымом и сыростью. На грубо сколоченном столе — лист бумаги, чернильница, перо. Он писал телеграмму депутату Государственной думы Т. Белоусову, выбирая слова так, будто взвешивал их на ладони:
«Домохозяев 180. Наличность схода — 125. Поля обсеменить нечем. Есть нечего. Ссуда проедена зимой. Тиф, цинга. Если семена не выдадутся, поля останутся незасеянными, народ обречён на гибель. Многие собираются уходить обратно…»
Каждое слово — как гвоздь. Каждое предложение — как удар в набат.
· Пустые амбары. Зерно, что хранили в земляных ямах, либо сгнило, либо было съедено долгоносиком.
· Болезни. Тиф косил взрослых, цинга превращала детей в тени — их дёсны кровоточили, зубы выпадали, ноги опухали.
· Отчаяние. Люди ели лебеду, варили корни лопуха. Некоторые уже продавали последние вещи, чтобы купить мешок муки.
· Страх перед будущим. Если не засеять поля — следующей весной не будет хлеба. Совсем.
Липчанский подписал телеграмму, сложил лист втрое, отдал гонцу. Тот вскочил на коня — и поскакал к станции. Оставалось ждать. Но в глазах старосты уже читалось: «Не ответят».
В том же году в редакцию журнала «Сибирские вопросы» пришло письмо от безымянного ливановца. Оно было написано неровным почерком, чернилами, которые то и дело растекались — то ли от слёз, то ли от дрожащей руки.
Письмо депутату Государственной думы России Т. Белоусову от анонимного переселенца
Исходя из того, что в начале 1910 года Митрофан Липчанский отправлял уже телеграмму о ситуации в Ливановке почти подобного содержания в адрес Тимофея Осиповича Белоусова, то нет сомнений, что это письмо от него, хотя обратного адреса не указано. По почтовому штемпелю можно судить, что отправлено письмо из Кустаная 19 декабря 1910 года.
«От щё, г. Белоусов, прыймайте слёзы от малороссов, знайте: чым богаты, тым и рады. На слёзы богаты — слёзы й шлем, а от вас помощи всэ ждём.
Ось ще, г‑н Белоусов! Нужда нас заставляе бросатця на вси стороны, тай ны видкиль помощи ны мае.
Подумайте… На ще воно так у свити робыця? За ще нас надумали ризать без ножа? За ще нас началы пырысылять у цю Сибирь? Нехай бы мы вже там пропадали з голоду — то, може, пропали, та ны вси. А тут прыходыця всим до одного здыхать из голоду и мерзнуть от холоду.
Стою я коло своей хатыны. Дывлюсь: иде женьщына, так собы лит 30‑ти, и так здорову одита, шо мини аж страшно зробылось. Мороз — 25 градусов, а вона в одний холодной кохточки, и накынулась платком, и в одних чырывычках, та ще и на босу ногу — й вона вся аж посынила. Війшла вона в хату мою, я за нею тож у хату…
Дывлюсь: вона плаче и вся трусыця. Як на ножки дывлючись ейи, и я заплакав. Тай хтоб ны заплакав, дывлючись на ту женьщину? Кажыця, самый лютый звирюга и той бы сжалився над нею…
Ох, як бы, Господы, на землю хочь на мынуту ты зійшов… И ты бы побачив, як голодный страдае, обманутый тут, бидный люд… И скилькы ран вин нэсе в серци, як слёзы гирки тут тычуть…
То сам кровьянымы слезами, Наш Бог, заплакал бы тогда.
Эге! Став я пытать ту женьщину, хто вона и видкиль. Колы вона здалыка аж од нашего пидселка — 15 вёрст. И прійшла вона гола и боса просыть кусочек хлиба: ны хочиця‑ж з голоду умырать.
Та и просыть то прыйшла до таких же, як вона, которi тож биз хлиба.
Одигрилась вона трохы в моей хати, та и начала разсказувать свою радисть…
„Человик, каже, у мене гарный мастер, та бачь, тут нымае дила… Так вин нас бросыв, а сам пишов у г. Кустанай, може, чы на встряне де робыты. А я, каже, осталась оцэ с 5 дитками, вси маленьки, один грудной. И вже, каже, двое суток тут ходю уже, и груды пухлы, ще никому сосать, та й дытынка, мабуть, з голоду опухла…“
А есть уже и в другом пидселку 120 душ заболили голодным тифом. И мини так страшно зделалось! Думаю я: це‑ж, як изъзъим я свои 20 пудов муки, той мини тоже буде!..
Як пырысылялы нас сюда, так обищалы нам давать и лису для постройкы, и по 160 рублей на семью помоществования, а теперь ныма цего нычыго.
Що було дома, так попродалы, а пока доихалы сюда, той потратылы. А теперь де нам ще брать?
Пойдыма до цих… чыновников… Та по двое суток стоймо коло его хаты. А вин после выйде, та и каже: „Де я вам визьму, менi нe дають…“
А я де вызьму!.. Оце и худчше!..
Ще же мы‑то теперь будем робыть?.. Чы нам пастись на цiй степы, так iй снигом занысло, а копытив у нас нымае, як у кыргысских конiв?
В Чемындовский пидселок сталы було просить у переселенческого начальныка, щоб дав йм хотя по сотни помоществованiя. Так их осенью чаловик 18 забралы, та нызвисно куда задилы.
За помощу нидокого кыдаця, бо воны оци паны ще тут вси як одын… Потом. Столпотворенiя пры нас ны було, а языка нашего ны понымают… Мы просым хлиба, а нам далы камень…
А прислухайся за Думу, та там по цилой ныдили думають: якым судом судыть — чы волостным, чы такым нас нынадо судыть? Мы с Сибирь и без суда зайшлы…
Мабуть, прыйдетыця со всим з дитками йхать до главных переселенческих начальныков, та замерзать у их у двори, на их глазах. Може, кому и ныдадут здохнуть… Ныма нам никакой пособки! Боже наш, защё нас так оставив, щё прыходыця хоть сам сабе йшь?
Так оце мы, г‑н Белоусов, по слухам чуим, щё вы всё‑таки человик с душой… Похлопочите и об нас, бидных, хочь трохы… Надумайте там заглянуть до нас, поскорить, то може таке ны всим прыйдыця выздыхать…
Укажите оцим… панам, як тут надо распоряжаця…
Може, ци можно у газетку, ще‑бы вси знали, що тут робыця, ще‑б хочь други сюда вже ныйхалы погыбать».
· Разочарование. Обещания — лес, деньги, помощь — остались на бумаге.
· Унижение. Люди сутками стояли у дверей чиновников, просили, умоляли — а в ответ слышали: «Нечем помочь».
· Безысходность. Даже если дойти до «главных начальников», кто знает — не прогонят ли? Не скажут ли: «Сами виноваты, что сюда приехали?»
· Страх за детей. Матери смотрели на худые лица своих малышей и понимали: если не будет хлеба, не будет и завтра.
Письмо опубликовали. Кто‑то прочёл, вздохнул, отложил. А в Ливановке продолжали умирать.
В канцелярии волостного правления пахло чернилами и старой бумагой. Савва Сазанович Чепкий стоял у стола, держа в руках перо. Перед ним лежал документ:
«Я, нижеподписавшийся житель Ливановского посёлка Коломенской волости Савва Сазанович Чепкий, отказываюсь от зачисленных за мной 2‑х земельных наделов и обязуюсь вернуть 10 рублей, полученные мной от Красного Креста. Причина — желание вернуться на Родину, в Подольскую губернию».
Он поставил подпись. Буквы дрожали.
Что привело его к этому решению?
· Неудачный посев. Два года подряд град уничтожал урожай.
· Долги. Он брал ссуды, продавал скотину, но всё равно не мог свести концы с концами.
· Тоска по дому. По ночам он видел во сне родные поля, реку, хату с соломенной крышей. Здесь же — чужая земля, чужой ветер, чужие лица.
· Усталость. Он больше не верил, что когда‑нибудь сможет встать на ноги.
Савва вышел из канцелярии, вдохнул запах степи. Где‑то вдали блеснула река — такая же, как та, что текла у него на родине. Он знал: впереди — долгий путь, голод, холод. Но это был его выбор.
Июньским вечером 1914‑го в Ливановке случилась беда.
На окраине, за огородом, под старой берёзой, нашли Анну Тимофеевну Роспанцеву. Ей было 16 лет.
Никто не знал, почему она решила уйти.
Может быть, потому что…
· Она устала. Работа от зари до зари — в поле, дома, у чужих людей.
· Её никто не понимал. Мать говорила: «Терпи, девка, все так живут». Отец молчал. Подруги смеялись над её мечтами.
· Любовь не сложилась. Может, парень, которого она любила, выбрал другую. Или просто не замечал её.
· Мир казался несправедливым. Она родилась в бедной семье, никогда не видела города, не носила нарядных платьев. Всё, что её ждало впереди — тяжёлый труд и замужество без любви.
Похоронили её на краю кладбища. Мать плакала, отец стоял молча. А соседи шептали:
— Молодая… Зачем?
Но ответа не было.