Как вы думаете, кто плавает по морям на борту корабля под алыми парусами?
- Что за вопрос, - удивитесь вы, - конечно же, капитан Грэй, плывущий на «Секрете» за своею Ассолью!
- Ой ли? – усомнимся мы. – Приглядитесь: так ведь на капитанском мостике стоит призрак - Голландец, прибывший на «Летучем Голландце» за обещанной ему Сентой… Вас смутил одинаковый цвет их парусов!
И усомнимся не только мы одни. Давно уже историки, литературоведы и музыковеды ведут между собой споры о происхождении этих самых парусов: откуда в голове поляка Александра Гриневского, писавшего под псевдонимом «Грин», возник образ корабля под алыми парусами, в мгновение ока превратившийся в отечественный символ романтической любви? Ну прямо не «Алые паруса», а гимн «Асисяй, любофф», по крылатому выражению В. Полунина.
Собственно говоря, повесть «Алые паруса», ставшая квинтэссенцией мечты о прекрасном принце, который при единственном условии, что ты в это веришь, обязательно за тобой приплывет на не менее прекрасном галиоте и непременно под ало-красными парусами, была опубликована не так давно, в 1923 году. Да, был период, когда она миллионными тиражами издавалась и переиздавалась, ставилась в театрах и снималась в кино, а юные комсомольцы объединялись в клубы «Алые паруса», барды пели про них на музыкальных фестивалях, а тысячи глаз тревожно вглядывались в даль, пытаясь разглядеть на горизонте алый блеск.
Но, похоже, сейчас страсти вокруг «Алых парусов» заметно поутихли. За годы своего плавания по умам и сердцам людей они успели порядком разочаровать своих даже самых ярых поклонников – и это несмотря даже на то, что еще и сегодня самое большое культурное событие Санкт-Петербурга, бал выпускников, проходит под алыми парусами. И хотя на Неве каждый год разыгрывается настоящая феерия с ботом, Грэем и Ассолью, те тысячи выпускников, кои должны ею вдохновляться, с годами начинают все больше и больше сомневаться - а про реальную ли жизнь сия водно-алая человеческая фантасмагория?! Да и вообще, откуда А. Грин стянул эти самые алые паруса?!
Очевидно, что последующих после выхода повести ста лет отечественным романтикам вполне хватило, чтобы усомниться в созданном коллективными усилиями одного поляка и толпы восторженных мечтателей мифе про «Асисяй, романтическая любофф», в котором:
…когда-нибудь, весенним утром ранним,
над океаном Алые взметнутся паруса,
и трубы пропоют над океаном…
И их разочарование понять можно: ведь уж пенсия близится, а Грэя - все как не было, так и нет. Ну сколько же можно ждать на промозглом берегу под ветром и дожем, когда же на туманном горизонте появится корабль под алым китайским шелком – так ведь замерзнуть и заболеть можно.
И все ради чего?! Ведь если чего и можно так дождаться, то это появления не «Секрета», несущего по волнам жизни тайну вечной любви, а Корабля-призрака с призрачными отношениями между монстрами на борту. Вот, казалось бы, ты дождалась, и вся такая нарядная бежишь навстречу – а к берегу причаливает не роскошный галиот серебристо-голубого цвета, а некая рухлядь неопределенной окраски и формы, на которой даже корабельные крысы постеснялись бы обитать.
Ну ладно, думаешь, пусть будет рухлядь, главное, чтобы принц был прекрасен внутри, ну а снаружи - отмоем, отчистим, залатаем и заново покрасим. Подходишь поближе, присматриваешься – а на капитанском мостике улыбается в 64 зуба нечто среднее между монстром и призраком, у которого от прекрасного принца ну разве что шляпа с пером - сам Голландец собственной персоной в костюмчике, взятом напрокат на местной киностудии.
А еще этот долгожданный призрачный принц, едва успев сойти с корабля, тут же сует тебе под нос банковскую квитанцию, из которой ты узнаешь, что сотни метров алого шелка были взяты под кредит, жуткие проценты за который платить придется как раз тебе – нечего было так долго мечтать об Алых парусах.
Кажется, последнее понемногу стали смекать и многочисленные российские поклонники и поклонницы романтики в парных отношениях. О проблеске такого понимания может свидетельствовать ну хотя бы появившееся не так давно фэнтези «(Не)алые паруса» (Я. Белая) вот с такой аннотацией:
«Что делать, если ты все-таки дождалась Грэя, а он оказался совсем не тем, о ком мечтала, на «Секрете», но без алых парусов? Как быть, если в твой порт под алыми парусами пришел совсем не Грэй? А тут еще монструозные обитатели морских глубин тянут жадные щупальца? Ассоль решает: а) покончить с детскими мечтами; б) спасать утопающих руками самих утопающих; в) вспомнить, где лежит отцовский гарпун для особо крупного монстра».
Само содержание книги, написанной в духе современных обучающих программ и семинаров «по парным отношениям», не радует. Но радует хотя бы то, что автор из противоположного нам достигаторского лагеря намерен пустить сотни метров чистого алого шелка на пошивку чего-то более полезного, чем паруса для романтической иллюзии:
«Клянусь тебе, папочка, я больше не буду мечтать. Все! Хватит! Довольно! Вот ты проснешься, а я уже совсем-совсем взрослая. Серьезная-пресерьезная. И никаких больше принцев! Все они – лишь мираж на водной глади. А присмотришься чуть вернее, все, поплыл принц, как свечной огарок. Пшик и нету. Хватит».
Ну что ж, для начала и это неплохо. Хотя, как по нам, так одной только клятвы тут мало – чтобы блестящий алый шелк не оказался твоими погребальными пеленами, нужно не клясться, а четко различать реальность и миф, подлинную жизнь и мечту, умение проживать и обычную способность фантазировать. Уж больно силен миф про «Асисяй, любофф», уж больно глубоко мечта о парном счастье проникла в сердца людей и уж больно нравятся им паруса яркого алого цвета.
Итак: «Алые паруса» – миф и реальность.
…
Мы попробовали описать, как будет выглядеть в реальности корабль под алыми парусами, если он когда-нибудь дотянет до берега, и если вы все же его дождетесь. Теперь же позвольте немного личного.
Нам около 14 лет. Казалось бы, возраст «Алых парусов», хотя мы о них еще ведать не ведаем, знать не знаем, но зато слышали и читали. В этом возрасте мы впервые попали в пионерский лагерь – никогда там не были и вот на тебе, такая незадача: родители решили отправить свою подросшую деточку, ставшую по причине переходного возраста ну просто невыносимой, на перевоспитание к пионерам.
И, надо вам сказать, перевоспитание пионерами удалось на славу: советский пионерский лагерь времен заката СССР произвел на нас неизгладимое впечатление, сохранившееся на всю оставшуюся жизнь. Да такое впечатление, что мы заставили своих уже в середине смены забрать нас оттуда. А для этого, как вы понимаете, мы не один раз рыдали навзрыд в телефонную трубку, привирая по мере сил для того, чтобы пионеры выглядели узниками Освенцима, а лагерь – полноценным нацистским концлагерем.
И надо вам сказать, что к окончанию нашего пребывания в лагере мы и сами в это поверили: концлагерь, не иначе. Но вот проблема: убедить родителей нам никак не удавалось – они почему-то наотрез отказывались признавать, что отправили свое любимое дитятко в концлагерь, только не нацистский, а пионерский. И вот тут нам несказанно повезло – случилась история с алыми парусами.
На домашнего ребенка лагерь произвел впечатление буквально всем: едою, расписанием, занятиями, но главное – отношениями между его обитателями: до пребывания в лагере мы еще никогда не находились в коллективе более 45 человек в классе. Но класс к седьмому году школьного обучения стал чем-то привычным, тогда как огромный лагерь, состоящий их доброго десятка таких классов был нам в новинку.
Нельзя сказать, что мы были буйным ребенком – скорее нет, чем да. По крайней мере, мы умели свое свободолюбие скрывать. Но ведь независимый нрав чувствуется, особенно сверстниками, с которыми ты спишь в одной палате, ходишь на одни кружки, сидишь в одном пионерском кругу. За что сверстники, очевидно, нас невзлюбили. Пионервожатые же нам явно не доверяли: при каждом удобном и неудобном поводе мы задавали им вопросы, за что и прослыли «в каждой бочке затычкой».
Но наш рассказ не про нелюбовь обитателей лагеря к нам, а про алые паруса. И если вы думаете, что советский пионерский лагерь во времена «развитого социализма» был свободен от «Любофф», а верные социалистическим идеалам пионеры - от «Асисяй», то вы сильно заблуждаетесь. И отнюдь не пропагандой социалистического мировоззрения были заняты пионервожатые в лагере – все сплошь молодые ребята, решившие лето провести в поисках как минимум интрижки, а как максимум - своей «половины». «Достойному» примеру пионервожатых подражали и их воспитанники, особенно старшие отряды. Конечно, в том возрасте игры в «Любофф» только начинались, но они ежеминутно грозили выйти из-под контроля и перерасти уже во взрослую игру «найди себе пару».
Страсти в отрядах, да и в лагере, в целом, кипели нешуточные, постоянно рождая отнюдь не социалистическое соревнование между пионерами, особенно девочками, за пионеров-мальчиков, пик которого приходился на битву за пионервожатого! Вот и решили тогда взрослые, попав под перекрестный обстрел собственных желаний и подростковых страстей, устроить для старших отрядов музыкальный фестиваль, и дать возможность страстям принять форму, приличествующую для пионерского лагеря.
Сказано – значит, будет сделано, ведь пионер «всегда готов»! И лагерь принялся возбужденно бурлить, готовясь к фестивалю. Каждому отряду нужно было подготовить, спеть и инсценировать одну из выбранных песней. И наш отряд, возраст которого 13-14 лет, с неподдельным энтузиазмом принялся за свой номер.
Но вот тут-то и выяснилась одна неприятная деталь: единственный человек в отряде, который мог петь, оказался с больным горлом, а остальные голоса не имели, от слова «совсем». Все по очереди принялись отнекиваться, очевидно, не желая позориться на сцене перед «мальчиками/девочками». Но что-то делать надо было, и тогда «козлом отпущения», а вернее «козой» были выбраны мы.
Надо вам сказать, что выбрать нас можно было ну разве что по причине большой нелюбви, а другой причины не было: голоса мы не имели и блеяли, как овца; внешность у сего пухлого ребенка тоже отсутствовала, как класс; ну а про слух и говорить было нечего – над ним изрядно потрудилось целое медвежье семейство. Мы и до сих пор говорим на «ура», пишем – на два «ура», а вот спеть можем ну разве что на похоронах, да и то при условии, что покойник не услышит.
Как сейчас помним: огромный актовый зал, мы стоим в центре сцены, на нас направлены прожекторы, а вокруг – сплошь пионеры и все вопрошают: «Что петь-то что будешь? Ты что-нибудь вообще знаешь?» А еще перешептываются и подхихикивают, и мы понимаем почему: это много позже, когда университетская кафедра станет для нас родной, мы будем очень даже органично смотреться на любой сцене, но только не тогда, в 14 лет!
Меньше всего на свете мы хотим произвести впечатление – мы хотим превратиться в обычную серую мышь и сбежать в норку. Отчаянно ищем глазами выход, вернее - выбег со сцены, но найти не можем. Делать нечего, как говорил политрук Клочков: «Позади Москва, отступать некуда» - и тогда нам на ум, без всякого злого умысла, приходит одна единственная песня, которую знаем. И как вы думаете, о чем она?! – Учтите, нам 14 лет! Ах, вы наши догадливые, конечно же, про алые паруса, а не про оборону Москвы в 1941-м. Она так и называется «Алые паруса».
Набравши в себя воздуха побольше, тоненьким высоким голосочком мы начинаем тянуть:
А зря никто не верил в чудеса...
Но вот однажды, летним утром рано
Над злой Каперной алые взметнулись паруса –
И скрипка разнеслась над океаном.
Сделав еще один забор воздуха, дальше мы переходим на низкие ноты:
Глаза не три, ведь это же не сон,
Ведь алый парус вправду гордо реет
Над бухтой, где отважный Грэй нашёл свою Ассоль,
Над бухтой, где Ассоль дождалась Грэя…
Вы можете представить себе это блеяние, да и вообще нелепость нашего пребывания на сцене. Но вы наверняка не сможете представить себе магического воздействия слов «алые паруса», ибо когда мы доходим до:
…А рядом корабли из дальних стран
Тянули к небу мачты, словно руки.
И в кубрике на каждом одинокий капитан
Курил, вздыхал и думал о подруге.
и тянем дальше:
С любимым легче волны бороздить,
И соль морскую легче есть на пару,
Ведь без любви на свете невозможно было б жить,
И стал бы серым даже алый парус!
- в зале воцаряется гробовая тишина. А когда мы, ожидая услышать свисты и крики «заткнись», с удивлением поднимаем глаза, то обнаруживаем восторг в ранее невзлюбивших нас лицах, и даже пару заинтересовавшихся мальчишечьих глаз. Тут мы понимаем, что бойкотов больше не будет - что приятно; но что все-таки выступать придется нам - что уже не очень приятно. Порадовавшись первому и пытаясь спастись от последнего, мы робко, с надеждой на отмену выступления, спрашиваем про сами паруса: их же нет, а из чего делать – непонятно.
И тогда пионервожатая, только что услышавшая магическую формулу женского счастья «Алые паруса плюс Грэй плюс Ассоль равно «Асисяй, романтическая любофф»», и задумавшаяся было о том, где бы раздобыть эти самые паруса, вдруг вздрагивает и хватается за… Нет, не за сердце, а за свой пионерский галстук:
«Сделаем их из наших галстуков! – как бы в трансе произносит она. – Они по цвету подходят под алые паруса! Приметаем их все вместе в одно большое полотнище, Ольга встанет впереди и будет петь, мы же отрядом выстроимся позади. Мальчики встанут на стулья, девочки присядут на колени - и будут колыхать полотнище из галстуков, как будто бы это алые паруса вечной любви!»
«Супер!» – радостно вопят пионеры, сдирают со своих шей галстуки и суют их в руки растерявшейся пионервожатой.
И вот та уже стоит посреди сцены и держит в руках 45-ть ало-красных галстуков… И тут-то до бедной женщины, так страстно захотевшей увидеть в реальности эти самые алые паруса, в конце концов наконец-то доходит, из символики чего она собирается их шить. Она с минуту стоит с раскрытым ртом, беспомощно переводя взгляд с кучи красно-алого тряпья на своих подопечных и обратно, пытаясь понять, как же это ее угораздило, да еще и при всех, затем со всей силы кидает свои алые паруса на пол и прямо по ним бежит к выходу.
«По-видимому, искать Грэя!» - не по-доброму думаем мы, глядя ей в след.
Теперь уже пионеры стоят с разинутыми ртами, по очереди переводя округлившиеся глаза с кучи красно-алого тряпья друг на друга и обратно.
«Что это было, кто-нибудь может объяснить?» - наконец спрашивает кто-то из них.
И тут, по-видимому, сказывается накопленное напряжение, и наша затычка вылетает из нашей бочки:
«То было соревнование между алыми галстуками и алыми парусами. Счет 0:1, победили паруса…» - злобно отвечаем мы и наконец-то совершаем своей выбег со сцены…
Если вы не родом из той эпохи, то всю прелесть ситуации вам понять сложно, а поэтому мы поясним. То был 1982 год, советская эпоха была на излете, но даже тогда алый галстук все еще оставался символом социалистических идеалов, блюсти которые пионервожатая была обязана. А тут вдруг эти самые идеалы – да на пошивку алых парусов, символа «Асисяй, любофф»!
Не будем дальше утомлять вас описанием своих детских переживаний после всей той истории. Вряд ли мы тогда понимали, что в действительности столкнулись с борьбой двух мифов в сознании людей – социалистического мифа и романтического мифа об «Асисяй, любофф». Как и не понимали мы того, что эта история о многом свидетельствует, и прежде всего, о масштабе последнего мифа, что вытеснил в сознании рядового советского человека все остальные идеалы и мифы.
Но все же после сего эпизода в лагере нам стало совсем неуютно: пионервожатая при встрече с нами отводила глаза и стремилась выйти сквозь стену, ну а мальчики из отряда, напротив, стремились сквозь эту стену пройти… Так что, не мудрствуя лукаво, мы честно выложили родителям в трубку все про галстуки, ну а те, естественно, сразу же за нами примчались. А еще устроили скандал директору лагеря. И вот когда с чемоданчиком в руках и притворными слезами на глазах мы закрывали за собой входные ворота лагеря, то были откровенно счастливы, возможно, как никогда в жизни. Но с тех пор мы точно знали: с этими алыми парусами что-то явно не так!
Уже много позже мы узнали, что тогда случайно спели взрослый оригинал песни, написанной Владимиром Ланцбергом, саратовским бардом, аж в 1966 году. Где мы его раздобыли – одному богу известно, но ребенком мы были любопытным, так что где-нибудь, да нашли. Но также позже мы узнали, что это была далеко не единственная стычка двух мифов: романтического и социалистического.
Песня про алые паруса пользовалась такой популярностью, что ее сделали одной их основных пионерских песен в главных пионер-лагерях страны, в Орленке и в Артеке! Правда, постаравшись максимально переделать ее под пионерскую дружбу, а не любовь... Но как вы себе представляете дружбу между Ассолью и Грэем, да еще и под алыми парусами?! А посему даже в снивелированном артековском варианте из далеких 1970-х годов пионеры со всей страны на линейках голосили:
Когда-то где-то счастье ты найдешь,
Узнаешь Грэя и Ассолью станешь.
В свою мечту ты веришь
И ее ты не предашь.
Гори, гори под солнцем, Алый парус.
Так вот, кого на самом деле готовили в пионерских лагерях: Ассолей и Грэев! И если эсер А. Гриневский – а он эсер, - чем-то и хотел навредить советской власти, то у него это получилось на славу! Ведь не одно сердце советского, а позже уже и российского человека, оказалось отдано выдуманным им алым парусам – и, как вы понимаете, не одно сердце, в итоге, оказалось разбито...
На примере этой истории из нашего далекого детства мы хотели подчеркнуть не то, что в СССР «Алые паруса» пользовались большей популярностью, чем, допустим, «Капитал» К. Маркса, а то, что в этой борьбе идеалов на месте социалистического мог оказаться любой другой идеал: и религиозный, и морально-нравственный - любой! И их стычка в уме и сознании человека была неизбежна, ибо миф про «Асисяй, любофф» всеяден: он пожирает не только умы, сердца и жизни людей, он пожирает и подлинные человеческие идеалы – он и Бога сожрет и даже не подавится!
Поверьте, мы не «против» романтики – мы только «за»: если в суп реальности добавить ее щепотку для вкуса – будет совсем неплохо. Но мы «против» лошадиной ее доли в супе – тогда этот суп реальности станет откровенно ядовитым. И, конечно же, мы «за» любовь: опыт межличностного взаимодействия – это бесценная часть общечеловеческого опыта. Но мы «супротив» ее абсолютизации, о чем неоднократно писали: не любовью единой жив человек!
Но еще более категорически мы «против» «Любофф» - того мифа об идеальном партнерстве, что ничего общего с реальными чувствами и реальным опытом реальных людей не имеет. Мифа не столько романтического, сколько экзальтированного; мифа поверхностного, а не глубокого; мифа, уничтожающего реальные отношения между двумя, а не их поддерживающего, - насквозь лживого мифа.
«Алые паруса» - форма для мифа про «Асисяй, любофф», и поэтому мы «супротив». Что же до самих алых парусов - если вы считаете, что ваш корабль под тонким, легко рвущимся от ветра, алым шелком сможет переплыть бурный океан – флаг вам в руки, дерзайте, мы только «за».
Но, увы, этот миф столь силен и столь популярен, что бороться с ним нечего и думать. Не справились с ним в середине 20 века – тем более не справиться с ним в 21 веке. Единственное, что можно попытаться сделать – так это рассказать правду о самом мифе, а точнее об А. Гриневском и его повести, в надежде, что, может, тогда пелена романтического бреда спадет со многих восторженных глаз.
Ну хотя бы алые паруса перестанут «гордо веять»! Итак…
…
Многие еще и сегодня убеждены, что «Алые паруса» - это современная художественная форма для очень древней легенды, лишь оформленная А. Грином в литературное произведение-сказку. Как, например, Шарль Перро оформлял в литературную форму французские народные легенды и сказки. Наверное, поклонникам этого произведения будет не очень приятно узнать, что это более, чем новая, сказка: своим рождением она обязана российской постреволюционной эпохе 1920-х годов и полностью эту эпоху отражает, неся на себе отпечаток всех ее мифов и иллюзий.
Да, на западе романтизм в изображении «Асисяй, любофф» – целая традиция: и мифологическая, и театральная, и литературная, идущая еще от древне-римской и древне-греческой мифологии и литературы. Традиция, которой не было в российской культурной традиции – и не было аж до начала 20 века!
Если мы говорим только о сказочном жанре, то романтическая легенда о том, что некая молодая особа, как правило прекрасная, ждет-не дождется своего прекрасного принца/князя, царского сына, дожидается и наконец-то случается «Любофф», в разных формах и видах бытовала в западной культуре давно. То же самое верно и в отношении мужского варианта этой сказки, когда прекрасный принц, рыцарь или же простой честный-работяга парень встречает прекрасную принцессу и после нескольких перипетий, в которые обычно входят скептик-папаша, злая уродливая ведьма и тощий дракон, все заканчивается хеппи-эндом за свадебным столом и все той же «Любофф». Если же мы говорим в целом о западной литературной традиции, то тут упоминания одного только Шекспира вполне достаточно, чтобы показать масштаб романтизма в изображении отношений между двумя.
Но отечественный романтизм – не чета западному, он очевидно более скромен по своему масштабу и по содержанию. Романтическая традиция в изображении парных отношений не была столь широко представлена в отечественной литературе, как на Западе. Здесь ни до, ни после А. Грина подобного экзальтированного романтического бреда не было.
У нас был ну разве что реалист Лев Толстой, который отшлепал по попе за подобную экзальтацию в парных отношениях не одну даму: и Наташу Ростову, и Анну Каренину. И отшлепал больно – чтоб неповадно было фантазировать там, где нужно проживать и без морфия («Анна Каренина»). Был, конечно, и меланхоличный А. Куприн, но тот писал о романтических отношениях преимущественно в трагическом ключе. Остальные же литераторы предпочитали сосредотачиваться на более серьезных жизненных вопросах, например, на социальных взаимоотношениях (А. Чехов), отношениях между поколениями (И. Тургенев, М. Салтыков-Щедрин), на религиозных и морально-нравственных исканиях (Ф. Достоевский), а не на «Асисяй, любофф».
Что до нашего классика, А. Пушкина, то тот, будучи европейски образованным человеком, не наслушался народных легенд от своей няни, а переложил на российскую самобытность западные варианты сказок о прекрасных принцах/принцессах. Возможно, именно поэтому его сказки не получили столь широкого хождения в российском высшем обществе, которое все равно предпочитало читать оригиналы сказок братьев Гримм, Г.-Х. Андерсона, Э. Гоффмана, а не пушкинский микс русского былинного коня с принцессой Шарля Перро. Что до его «Повестей Белкина» и романа «Евгений Онегин» – то тут у нас чистый байронизм, а отнюдь не романтизм. Еще больше лорда Байрона – у М. Лермонтова.
Очевидно, что наши отечественные литераторы долгое время сохраняли голову трезвой при изображении отношений между двумя по принципу «максимум правды жизни, минимум романтизма и полное отсутствие экзальтации». Но все кардинально изменилось в начале 20 века, в эпоху «Серебряного века» и русских революций, для которой характерны, одновременно, и мифотворчество, и романтизм, и экзальтация.
И вот тогда-то, на волне революционного романтизма, переросшего в откровенную экзальтацию, и социального мифотворчества, в 1923 году и вышла повесь «Алые паруса». Эффект от ее появления был вполне ожидаемым и даже предсказуемым: в тишине многолетнего отечественного реализма, если не сказать скептицизма, на фоне разгула романтических мифов - социальных, экономических, политических, литературных - повесть прозвучала подобно выстрелу в самое сердце тысяч женщин и тысяч мужчин, мечта которых об идеальном партнере обзавелась вдруг парусами надежды ярко алого цвета.
Для экзальтированных от голода, холода, военных, революционных и социальных потрясений умов постреволюционной России, переставших отличать правду от вымысла, реальность от утопии, сказку от жизни, «Алые паруса» стали символом надежды на чудо в одной из самых непростых сфер человеческого бытия – в парных отношениях. Повесть не испугала современников А. Грина своей бредовостью и даже злобностью (об этом мы еще поговорим) – напротив, она их окрылила! Чего и следовало ожидать: революционное поколение не для того попутало берега дозволенного и отринуло прежние морально-нравственные и религиозные ценности, чтобы останавливаться в своих мечтаниях и надеждах!
Ну а как же иначе: если возможным признается чудо в социальном, экономическом, политическом строе, то почему бы не стать реальным и чуду в межличностных отношениях?! Вот и принялись юные строители коммунизма с тем же упорством, с каким они создавали новый общественный строй, стоить и «Любофф»! Ну а так как строили они феерично, на века и назло соседям, то и «Любофф» - тоже феерично, назло скептикам и навечно. «Алые паруса» даже были названы самим автором по последней революционной моде не просто повестью, а повестью-феерией!
И вот тогда романтическая мечта об «Асисяй, любофф» вылезла из темных закутков человеческого сознания, где она ранее находилась под бдительным присмотром общественного мнения, зрелого различения, морали и религиозной веры. Вылезла и приобрела форму корабля, которому А. Грин тут же приделал алые паруса, экспроприированные, похоже, у кого-то другого (об этом мы тоже еще поговорим). И корабль ох, как понравился молодым строителям нового общества!
Им показалось, а Грин в этом их еще и убедил своей литературной образностью, что сложности в парных отношениях - такой же пережиток прошлого, как классовое неравенство, эксплуатация и полицейский произвол, ну а в новом обществе всех этих сложностей уже не будет, а будет только идеальная, вечная «Любофф».
Нужно, мол, только слепо верить и тупо следовать за своей мечтою, а не за моралью, а уж тем более религией. Причем, на окружающих начхать – как это делает милашка Ассоль в «Алых парусах», а отец, который до этого грохнул своего обидчика и за это стал презираем всеми местными, ее в этом поддерживает: мол, покажем всем окружающим, на что мы способны, и пусть они локти себе от зависти кусают.
Согласитесь, высокие отношения и благородное чувство, но тем не менее пролетариев это вполне устроило, ибо именно так они и относились к представителям старого режима. Так галиот «Секрет» сошел с причала литературного вымысла и отправился в долгое плавание по умам и сердцам наших соотечественников, со временем став общероссийским символом «Асисяй, любофф».
Сказать, что Грин придумал красивый образ – ничего не сказать: он придумал красиво упакованный и легко продающийся товар, товар, так скажем, на злобу дня. Сказать, что это литературное творчество – тоже ничего не сказать, ибо это не творчество, а игра на чувствах людей, литературное манипулирование их самыми сокровенными страстями и желаниями. И эта манипуляция сработала – на нее купились и за нею пошли, на десятилетия сделав «Алые паруса» символом новых, идеальных парных отношений...
Но мы с вами – не наши бабушки и дедушки. И с высокого утеса сегодняшнего дня мы имеем возможность внимательно всмотреться в тот корабль-мечту, что они оставили нам в наследство. И если мы это сделаем, то обнаружим, что корабль, построенный юными строителями коммунизма в далеких 20-х годах, везет на своем борту не столько Грэя, сколько все те мифологемы и всю ту экзальтированность, коими жила та эпоха.
Ведь в трюмах этого корабля как главное сокровище надежно спрятано иллюзорное представление о том, что отношения между двумя должны быть идеальными, а не реальными; вечными, а не эпизодичными; счастливыми, а не сложными; фееричными, а не проблемными. Что в них нужно верить, сидя на берегу, а не проживать; нужно ждать, когда они сами к тебе приплывут, а не строить – и пусть окружающие умрут от зависти!
Сегодня понятно, что гриновский миф об алых парусах - это литературная калька с тогдашних представлений о новых общественных отношениях, в целом: «Кодекс строителя коммунизма» взамен прежней «буржуазной» морали; новое общество всеобщего благоденствия взамен прежнего общества социального неравенства; новые личные отношения взамен прежних, «мещанских».
Представлений, которые затем на протяжении 72-х лет советской истории будут налетать на острые рифы реальной жизни, до тех пор, пока после 100 лет плавания по умам и сердцам людей корабль под алыми парусами не превратится в отменную рухлядь несбывшихся надежд с обрывками когда-то яркого шелка на мачтах.
…
Но будет неверным сказать, что миф об алых парусах несет на себе отпечаток только той эпохи, что его породила. В одинаковой мере, он несет на себе отпечаток и личности своего автора – Александра Гриневского, главного романтика отечественной литературы.
Действительно, Александр Грин (1880 - 1932) вошел в историю русской литературы как писатель-романтик и ассоциируется у большинства читателей со своими феериями - «Алыми парусами», «Бегущей по волнам», «Блистающим миром» или же готическими рассказами типа «Крысолова», «Серого автомобиля» или «Фанданго». Писателя, прожившего недолгий писательский век, но оставившего после себя много ярких образов.
Было время, когда его считали «живым классиком». Был период, когда проза Грина была почти не востребована. Но были и времена, когда имя писателя гремело по всей стране и даже отдавало своего рода культом. Его произведения издавались и переиздавались огромными тиражами, юные комсомольцы объединялись в клубы «Алые паруса» и пели песни про Лисс и Зурбаган; по всей стране были созданы его музеи; а в Старом Крыму жила вдова писателя, к которой приходили каждое лето тысячи поклонников Грина, от юных пионеров до престарелых бардов.
Ныне страсти вокруг Грина поутихли, но нельзя сказать, что «Алые паруса» вышли из моды. Так кто же он? И что такое «Алые паруса» в действительности?
Поляк по происхождению, эсер по убеждениям, писатель по роду деятельности. Его герои летали по небу и разве что по воде не ходили, но одновременно он - вор, торговец краденым, террорист, убийца-неудачник, алкоголик и наркоман. Натура крайне замкнутая, желчная, озлобленная и способная на все, вплоть до убийства. Кто-то назвал его «бегущим по волнам», перефразировав под его личностную характеристику название одного из его произведений. Мы бы сказали не так: «бегущий от себя по головам» - таким видится нам его жизнь и творчество после детального ознакомления с ними.
У нас не будет возможности подробно углубиться в них – для этого лучше подошли бы страницы другого жанра - жанра «Психологического крокодиляриума». Сейчас же, на страницах этой Миниатюры, мы сможем лишь в черновике набросать портрет сего «крокодила». Крокодила, который столь возненавидел своих соотечественников, что подкинул им один из самых вредоносных в отечественной истории мифов – миф об алых парусах.
Когда мы знакомились с его биографией, мы долго рассуждали на тему, кого же он нам больше напоминает: графа Дракулу, откровенного человеконенавистника, или же сына Тараса Бульбы, Андрейку, продажного казака, предавшего своих во имя «Любофф». Ибо в биографии А. Гриневского - всего понемногу и, поистине, только с очень большого перепоя его можно причислить к «светлым романтикам»: если он и был романтиком, то только романтиком ненависти к роду человеческому!
Вот цитата из одного из ранних рассказов Грина: «Послушайте-ка, эй вы, двуногое мясо!.. Как проткнуть ваши трупные телеса, чтобы вы, завизжав от боли, покраснели не привычным для вас местом - лицом, а всем, что на вас есть... Слушайте-ка, мой совет вам: окочурьтесь. И перестаньте рожать детей... Подумайте, как будет хорошо, когда вы умрёте». Не верите? – Но это написал автор «Алых парусов» и это - настоящий Грин!
Еще при его жизни современники были шокированы жестокостью главного советского романтика: «Его рассказы плавают в крови, наполнены треском выстрелов, посвящены смерти, убийству, разбитым черепам, простреленным лёгким. Их автор - человек, который всегда стреляет и никогда не улыбается». Кто-то из них даже не выдержал и начал считать: «Ценность жизни героев Грина доведена до минимума. В 9 из 11 рассказов сборника мы встречаем убийство или самоубийство, иногда и то и другое, целый ряд убийств - какой-то кровавый кошмар».
Подсчитаем и мы: в одном из рассказов рядовой Банников пронзает штыком череп ефрейтору Цапле – и писатель смакует звук ломающейся кости и предсмертные конвульсии жертвы: «Голова его оставалась пригвожденной к земле и смешно тыкалась лицом вниз, как морда слепого щенка, колебля ружье в руках». В «Убийстве в Кунст-Фише» кокаинист принимает за бред то, что окажется правдой - изрубленные тела любовников.
В повести «Трагедия плоскогорья Суан» у Грина вообще уже чистый садизм: «Нож Блюма рассек верхнюю часть левой груди и смежную с ней внутреннюю поверхность руки …пока дрожащие пальцы его касались нежной белизны тела, изувеченного ножом, он испытывал бешеную ненасытную нежность к этой маленькой, обнаженной груди». Что до рассказа «Позорный столб», то сегодня его назвали бы «пыточным порно».
И такого ох как много – просто все это не так на слуху, как «Алые паруса»: видите ли, в школьную программу не вошло. Зато вошла «Зеленая лампа», в которой герой говорит: «Игрушка из живого человека самое сладкое кушанье!» Но почему-то все этого как бы не заметили, а вот «Алые паруса» - очень даже заметили! Но все это – Грин, и маркиз де Сад нервно курит в сторонке, а граф Дракула снимает шляпу перед «светлым романтиком» всея России.
А ведь Грина, даже когда он был еще маленьким Гриневским, боялись и даже демонизировали. Например, его сверстники по гимназии, от которых он и заполучил свой псевдоним: «Грин-блин» - иначе они его и не звали, как «бешенным и опасным». Таким же «бешенным и опасным» его позже назовут и коллеги по литературному цеху: «У стола появилась фигура длинного худого человека, одетого в наглухо застёгнутое чёрное пальто и чёрную широкополую шляпу. Он заявил, что наш «Дом литераторов» покрыт плесенью, что в нём душно, мерзко и что его пора закрыть. После чего разъярённо вышел. Это был Александр Грин - человек бешеный и опасный».
Причиной ли этому алкоголь и наркотики, или же это черта характера, но людей он ненавидел люто, и его собратья-литераторы, отлично понимая это, утверждали, что «Грин-блин» вообще «не общается с людьми, потому что занят у себя в комнате дрессировкой таракана, а в промежутках пишет повесть о какой-то дурочке». Последнее - это как раз про Ассоль... А «дрессирует таракана» - это про нас с вами, его читателей.
Кстати о тараканах… Когда знакомишься с его биографией, создается впечатление, что вся его сознательная жизнь была посвящена экспериментам над окружающими людьми – мол, до чего еще их можно довести. Вот небольшой эпизод из его жизни: как-то раз под Петербургом Гриневский нанял извозчика для пустяковой поездки, стоимость которой не превышала 30 копеек. В конце он показал извозчику серебряный рубль, дал им полюбоваться, а после зашвырнул в кусты. На вопрос товарища, зачем было так злить человека, который, в общем-то, мог отплатить по-разному - от вызова городового до удара по морде, - Гриневский ответил: «Я хотел послушать, как ругается извозчик, доведённый до высшей степени раздражения».
Вот такие эксперименты желчный Гриневский ставил над окружающими - и это только один из многих случаев. И похоже, что миф про алые паруса – тоже своего рода эксперимент, насколько далеко люди могут зайти в своих фантазиях… Вряд ли это «чистая» литература, без какого-либо второго дна. Тем более, что без второго дна «Грин-блин» вообще не обходился и не писал: он любил не только эксперименты над людьми в целях самоутверждения, но также и пасквили, и даже доносы. Вот и из гимназии его изгнали за злобный пасквиль на учителей, как раз и ставший его первым литературным опытом:
…Инспектор, жирный муравей,
Гордится толщиной своей...
Капустин, тощая козявка,
Засохшая былинка, травка,
Которую могу я смять,
Но не желаю рук марать.
Вот немец, рыжая оса,
Конечно, — перец, колбаса..
Вот Решетов, могильщик-жук...
Хотя это и подражание Пушкину, но очень романтично и по-доброму, не так ли?!
Юный Гриневский дерзил и грубил, поднимал руку на девушек, стрелял в возлюбленную, обижал стариков. «За всё хватаясь, я ничего не доводил до конца», - сетовал при этом он сам. «Грин-блин» переписывал бухгалтерские документы, занимался переплётным делом, ходил на охоту... В отчаянии отец снабдил было своего сложного сына деньгами и отправил на пароходе в Одессу. Однако не вышло там из будущего автора «Алых парусов» ни капитана, ни даже матроса - он не научился пользоваться даже компасом, но зато научился дерзить капитану, упиваться как матрос в доску и драться.
Ну а так как дрался он не раз, то и не раз сидел в карцерах. Вмиг растрачивал отцовские деньги, потом воровал и торговал краденым. Пытался искать золото, работал банщиком, дровосеком - пока тот же отец не отдал его в солдаты, надеясь, что уж армия-то научит того уму-разуму. Но и здесь три из шести месяцев «Грин-блин» провёл в карцере - истерил, грязно шутил, передрался со всеми, а потом просто сбежал.
Вот тогда-то, где-то в районе 1903 года его и пригрели под своим крылом эсеры-террористы. Но жертвовать собой Гриневский был не готов, поэтому со временем ограничился пропагандой. И вот, сочинив первую свою прокламацию, он осознал, что это его: «Я затрепетал, поняв, что писательство - то единственное, к чему, должно быть, с детства стремилось моё существо...».
Обратите внимание: это не собственно литература, а лишь литературная пропаганда, построенная исключительно на манипуляции чувствами и желаниями людей! Таковыми отныне и будут все его произведения: литературными лишь по форме, тогда как по содержанию пропагандистскими листовками – яркими по образам, скудными по существу, но манипулятивными по целям!
Удачно подвернувшееся затем тюремное заключение способствовало сочинительству и сокамерники были его первыми слушателями. Но потом опять: аресты, тюрьмы, неудачный побег, ссылка, жизнь по поддельному паспорту. Стрелял в невесту, которая расторгла помолвку, женился на другой, но и с ней долго не протянул.
Писал Грин, приблизительно с 1911 года, много. Его охотно издавали и он не бедствовал, особенно с приходом писательской славы: уже в советскую эпоху еще при жизни его произвели чуть ли не в живые классики. Те же «Алые паруса», которые Грин писал шесть лет, начиная с 1916 года, принесли ему ураганную славу, а также и огромные деньги. Когда же возникли проблемы, то несмотря на проблемы с законом, М. Горький выхлопотал для него особое положение, академический паек и жилье на Невском проспекте. Грин даже в период гражданской войны, получив гонорар, мог закатить в Петрограде в период продовольственных карточек банкет для друзей.
Его особенно не ругали. Так, слегка покусывали «живого классика» за излишний романтизм и сказкотворчество, но совершенно не так, как, например кусали А. Платонова или же М. Зощенко. Было даже намечено издание его собрания сочинений, что не состоялось только по причине закрытия издательства – и тем не менее Грин умудрился отсудить гонорар в размере 7 тысяч рублей!
Но, видимо, ему было мало экспериментов: скандалы, драки, кабаки, бордели, вечеринки с алкоголем и наркотиками – все приметы богемной жизни. По причине столичных соблазнов, его третья жена уговорила «живого классика» переехать в Крым. Да, главный романтик страны и в Крыму продолжил жить в своей собственной стране, в «Гринландии», там же он написал свое последнее произведение – «Дорогу в никуда», как бы подводя итог своей жизни!
В Феодосии от богемности его жизни мало чего осталось: все накопленное «живой классик» промотал и пропил, пришлось переехать в Старый Крым, где он в итоге умер в 1932 году от рака желудка и туберкулеза одновременно.
«Живой классик» – пожалуй, да. Но вот вопрос: классиком чего мог быть столь озлобленный, желчный, неуравновешенный человек? Ах, да! За описанием всех биографических красот его жизни мы забыли, что Грин – классик только что зародившегося жанра российской романтической сказки. Хотя, как по нам, так Грин если и классик, то жанра отечественного человеконенавистнического мифа, лишь для приличия одетого в одежку романтической сказки.
Если кому-то из литературоведов вдруг покажется, что с течением времени Грин исправился и ушёл в «чистую, светлую романтику», то это совершенно не так. В «Алых парусах» кипит все та же ненависть к обычному человеку, просто она очень хорошо скрыта.
Его главные герои – Ассоль и ее отец, Грэй - откровенно презирают деревню и людей, что в ней живут. Да и действуют они скорее из желания всем утереть нос, чем из чистой романтики. Но почему-то сии совершенно очевидные факты ускользают от восторженных читательских глаз – наверное, ослепляет яркий блеск на солнце алых парусов.
Об этом в свое время писал один из самых блестящих советских писателей, А. Платонов, совершенно точно отметив, что «Алые паруса» - это нечто определенно анти-романтическое по самой своей сути: здесь «романтики» противопоставлены обычным людям, «людям нужды и действительности»: «Бедный народ деревни увидел образ плывущего счастья в виде корабля под алыми парусами. Но деревенские люди знали: это счастье плывёт не за ними. Лодка с корабля взяла к себе одну Ассоль. Народ по-прежнему остался на берегу. На берегу же осталась большая, может быть, даже великая тема художественного произведения, которое не захотел или не смог написать Грин».
Получается, что счастья у Грина достойны лишь избранные – истинные герои, мечтатели и романтики, а «двуногому мясу» писатель приказал вечно «оставаться на берегу» и широко открывать рот от зависти, глазея как уплывают вдаль алые паруса. Как там у братьев Стругацких: «Счастья для всех и даром, пусть никто не уйдёт обиженным» - «Грину-блину» до этого, как до Луны.
Ну а как же, спросите вы, очаровательная Ассоль? А прекрасный Грэй? Очевидно, что в образе Грэя писатель изобразил самого себя – ну что ж, бывает и не такое. Но интересна история создания образа Ассоли.
Начав работу над «Алыми парусами», Грин задумал поселить героиню в Петрограде, где проживал сам. Похоже, он переделывал на свой лад образ Сонечки Мармеладовой Достоевского: в черновиках он описывал улочки, похожие на петербургские, но впоследствии Грин изменил место действия сюжета и вместо этого поселил Ассоль в вымышленной рыбацкой деревушке Каперне. Но только нюанс: если основа личности Сонечки – вера в Бога, то Грин, похоже намеренно, сделал свою героиню прямой противоположностью: Ассоль верит только в свою мечту и свои хотелки. Забавный литературный вызов Достоевскому, не так ли?!
Искусствоведы считают, что прообразом Ассоли послужила третья жена Грина, Нина Миронова. Действительно, в 1917 году во время работы над повестью, Александр Грин встретил 23-летнюю медсестру Нину Миронову, но роман не задался. Судьба вновь свела их в 1921, и тогда они поженились. Она могла быть, конечно, прообразом, но… лишь отчасти. Есть одна неприятная деталь: в годы Великой отечественной его вдова… так скажем, сотрудничала с нацистами в Крыму. Как-то не тянет на Ассоль, а если и тянет, то чего-то мы о ней не знаем.
Большей правдой видится другая история, описанная самим писателем: после очередного загула на лавочке в Летнем саду пьяный в стельку Грин увидел сон о корабле с алыми парусами и прекрасную девушку. Он открыл глаза – а она сидит рядом. Видеть наяву то, что снится - опасный сигнал... но именно так и была выдумана Ассоль: очень похоже на то, что она – «белочка» из белой горячки, до которой Грин допился в Питере.
Так что, с главной героиней все понятно. Но совершенно непонятно, как человек с таким тёмным прошлым, отчаянный неудачник, без всякого образования смог стать весьма успешным писателем. У кого он подсматривал эпитеты, сравнения, метафоры?
Известно, что первое время Грина вообще считали иностранцем, обвиняли в подражании Эдгару По и даже в плагиате. И эти обвинения не были беспочвенны: нетрудно заметить в «Алых парусах» подражание Золушке. Но еще более очевидно сходство с известной оперой Рихарда Вагнера «Летучий Голландец».
…
Если вы заметили, Грин не имел образования – никакого, как, впрочем не имел он и широкого кругозора. А поэтому совершенно очевидно, что он компилировал и переделывал под себя то, что знал. А знал он не только Золушку и прочие сказки про принцев/принцесс, но и известную оперу Р. Вагнера «Летучий голландец», премьера которой состоялась в январе 1843 года на сцене Дрезденской Придворной оперы.
Опера Вагнера быстро приобрела широкую известность и пользовалась огромной популярностью. В России ее тоже любили и ставили, а поэтому Грин не мог ее не знать. История ее создания незамысловата: в 1839 г., сбежав от своих кредиторов в Риге, молодой Вагнер отплыл на паруснике из Пиллау в Лондон. Во время плавания он стал свидетелем страшной бури, произведшей на него большое впечатление. Композитор боялся не только того, что они могут погибнуть, но и того, что на горизонте по причине такой бури вот-вот появится корабль-призрак, «Летучий голландец», с призрака на борту – об этом перешептывались матросы корабля.
Благополучно избежав опасности, Вагнер уже в следующем, 1840 году написал черновой вариант либретто для оперы, взяв сюжет из опубликованной в 1834 г. новеллы Г. Гейне «Из мемуаров господина фон Шнабелевопского». В основе – все та же народная легенда о «Летучем голландце», встреча с которым не сулит ничего хорошего. Вслед за Гейне, Вагнер не стал ограничиваться морской легендой, а добавил к ней любовный сюжет между Сентой и Голландцем, что было созвучно его собственным переживаниям: в этот период Вагнер мучился ревностью к своей супруге, Минне. Ревнивец Вагнер был уверен, что его обманывают, и тяжко страдал от этого, мечтая о верной любви. Увидев в стремлении Голландца к верности в отношениях отражение собственных проблем, Вагнер и написал фактически о самом себе.
Премьера 1843 года имела вначале умеренный успех, но в последующие годы опера уже ставилась во многих городах. Сам Вагнер неоднократно возвращался к опере в течение своей жизни: переработал инструментовку, расширил увертюру, в конце концов доведя ее до совершенства. И с 1870 г. опера уже шла во всех европейских театрах, в том числе и в России.
Вот увертюра оперы, она бесподобна! Никто ни до, ни после Вагнера не писал музыки, в которой так отчетливо слышался бы шум моря, рев ветра и грохот бури. Ф. Ницше в «Казусе Вагнера» ругался на «Голландца» за то, что в музыке имеются диссонансы - но разве существует консонантный шум моря? Вагнер вовсю пользовался диссонансами, чтобы создать эффект звучания моря, и ему это удалось в полной мере.
Потом мы оказываемся на небольшом норвежском рыболовном судне, возвращающемся из рейса и застигнутом бурей. В грохоте шторма слышны выкрики «Йо-хо-хо» - корабль быстро прячется во фьорде и встает там на якорь. Капитан Даланд горько жалуется, что они уже почти подошли к дому, но шторм отбросил их на семь миль в сторону, но делать нечего - нужно пережидать бурю, и капитан отправляет измученную команду спать, оставляя на вахте молодого рулевого. Рулевой поет залихватскую матросскую песенку о своей любимой, приправляя ее все тем же вечным «Йо-хо-хо», но поскольку устал он не меньше остальных, то невольно засыпает и он.
И никто не видит, как в бухту зловеще тихо входит океанский корабль с красными парусами и черными мачтами. Характерный цвет парусов «Летучего Голландца» – это не изобретение Вагнера: согласно морской легенде, корабль призрак с призраками на борту ходит по морям как раз под алыми парусами…
Когда-то его капитан, Голландец, безбожно поклялся, что вечно будет пытаться обогнуть непокорный мыс, и с тех пор он обречён на вечное скитание по морям, имея возможность сойти на берег только раз в семь лет. Если же ему удастся найти верную жену, он будет прощён; если же она окажется неверна, она тоже будет проклята. Уже несколько раз он пытался, но верности в своих женах не нашел. Сейчас как раз прошло семь лет; Голландец выходит на берег.
В своём монологе «Die Frist ist um…» («Окончен срок») он предстаёт разочаровавшимся человеком, тщетно ищущим смерти и видящим свою надежду только в гибели после Страшного суда. Однако, познакомившись с Даландом и узнав о его дочери, Голландец, вновь окрыленный надеждой, просит у норвежца её руки. Даланд, прельщенный сокровищами Голландца, даёт своё согласие. Тем временем буря кончается, и оба корабля вместе продолжают своё плавание....
Ну а дальше – по сюжету оперы. Ее концовка весьма благородна: верность, доказанная самопожертвованием, побеждает и разлуку, и проклятье. Если вы не любите оперу, то посмотрите хотя бы фильм 1974 года – рекомендуем!
Так вот, Грин, без сомнения, знал оперу. И использовал. Прежде всего, он заимствовал из этой оперы цвет парусов.
Сам он утверждал, что его вдохновила игрушка, которую он увидел в магазине, прогуливаясь по Петрограду. На витрине красовался бот, у которого был белый крылообразный парус: «Эта игрушка мне что-то сказала, но я не знал, что. Тогда я прикинул, не скажет ли больше парус красного, а лучше того — алого цвета, потому что в алом есть яркое ликование. Ликование означает знание, почему радуешься. И вот, развертывая из этого, беря волны и корабль с алыми парусами, я увидел цель его бытия». Мол, он было задумывал назвать произведение «Красные паруса», но в последний момент они все же приобрели алый цвет.
Но это – очередной самомиф, а скорее рекламный писательский миф, а не правда. Все слишком очевидно. Грин, как мы уже заметили, вообще практически не писал – он компилировал. И его произведения не были сугубо литературными – они были памфлетами, листовками, как правило, «против» чего-то или кого-то. Помните: Ассоль «против» Сонечки Мармеладовой. Ну а «Алые паруса» – против «Летучего голландца» Вагнера. Цвет парусов тот же, вот только смысл совсем другой.
Цвет парусов у Вагнера - это цвет рока, метка проклятья, тогда как у Грина, напротив, символ мечты. Как бы назло общественному мнению и традиции. Здесь ключевое: «назло всем». Грин вряд ли выбрал этот цвет для того, чтобы подчеркнуть дороговизну мечты. Сделано это скорее для эпатажа, именно назло всем окружающим: ах, вы говорите, что слепое следование за своими хотелками и мечтами может обернуться проклятьем – ничего подобного! Только так и надо: верить в свою мечту и вперед!
И вот тут-то мы выясняем, что не только паруса «Грин-блин» стащил у Вагнера: он позаимствовал и саму центральную идею оперы - идею верности. Однако… предельно переделав ее под свое понимание и исказив.
Судите сами: основная идея и Гейне, и Вагнера - это представление о том, что настоящая любовь равна верности, а если нужно, то и самопожертвованию, а без них она – пшик. И Сента в «Летучем Голландце» это со всей очевидностью доказывает - благодаря ее верности и самопожертвованию и она сама, и ее возлюбленный Голландец находят не только свою любовь, но и избавление.
Но такая трактовка любви, приравнивающая ее к верности и к самопожертвованию, со всей очевидностью нашего «светлого романтика» не интересовала – от слова «совсем». Любовь он приравнивал не к верности в отношениях, а только к верности самому себе, своей мечте и своему «хочу». Что и демонстрируют в повести Ассоль и Грэй.
Так вот, что пытаются донести до своего читателя «Алые паруса»: мечтай, будь верен только своим желаниям и хотелкам и у тебя все получится! Вполне в духе жизни самого «Грина-блина».
И это и есть рецепт «Асисяй, любофф» по-Грину: «Верность своим мечтам равно Любофф». Переводим все это на русский язык: "Любофф" - это верность только самому себе, или же откровенный эгоизм. Ни меньше, ни больше.
…
Но, дорогие читатели, и это еще не все.
Мы уже отметили выше, что «Алые паруса» были своеобразной пропагандисткой листовкой, лишь для формы оформленной как художественное произведение-сказка. Но любая листовка направлена против чего-то и кого-то. И сказка Грина тоже была направлена «против». И в этом смысле, «Алые паруса» это не романтическая сказка-феерия, а литературный памфлет - памфлет против известных отечественных литературных образов и тех идей, что за этими образами стояли.
Выше мы уже писали о том, что, прежде всего, сказка Грина была направлена против Достоевского и, конкретно, его образа Сонечки Мармеладовой, воплощающей в себе представления о любви как о женском всепринятии. Женскому образу Достоевского Грин противопоставил свой образ – образ Ассоль, для которой любовь - это отнюдь не принятие, которое сам писатель считал «мещанским» чувством, а… лишь умение мечтать.
Помимо этого, мы выяснили, что «Алые паруса» стали литературным памфлетом также и против Гейне и Вагнера с их пониманием любви как вечной верности. Их женскому образу Сенты, олицетворяющего собой верность, Грин противопоставил свою Ассоль, признающую только одну верность – верность своим мечтам. Но и это, оказывается, еще не все.
Помните одну деталь из «Алых парусов»: когда корабль Грэя входит в гавань под алыми парусами, на его борту играет оркестр музыкантов, звуки которого далеко заливаются над водами бухты. Ничего созвучного не припоминаете? – Правильно, это отсылка к «Крейцеровой сонате» Льва Толстого.
«Крейцерова соната» - повесть Льва Толстого, написанная в конце 1880-х годов и опубликованная в 1890 году. Это одно из наиболее характерных для Толстого произведения, как никакое другое отражающее взгляды классика на парные отношения. Толстой не допускал никакой экзальтации в отношениях между двумя. На примере человеческой трагедии, писатель как бы показывал, к чему может привести подобная экзальтация, если личные чувства ставятся выше морали и нравственности. И, если вы помните, действие у Толстого разворачивается на фоне сонаты № 9 для скрипки и фортепиано Людвига ван Бетховена.
Очевидно, что «Алые паруса» - литературный вызов не только Достоевскому, Гейне и Вагнеру, но Толстому. У Грина все обстоит как раз наоборот – только следование за своими чувствами, точнее желаниями, с его точки зрения, важно для любви. И именно экзальтированные мечты и желания Грин ставит во главу угла: выше и морали (вызов Толстому), и веры (вызов Достоевскому), и верности (Гейне, Вагнер).
Собственные чувства и мечты – вот то божество любви, которое прославляет Грин и за которым следовать он призывает своих читателей! И попробуйте после этого сказать, что это романтическая, светлая сказка, а не откровенный литературный памфлет во славу эгоцентризма!
...
- Как же советская цензура пропустила такую эгоцентрическую по сути сказку? – спросите вы.
- Да запросто, - ответим мы.
Возможно, смутила форма произведения: «романтическая сказка». Ну а форма сказки и есть форма сказки, чтобы в ней никто ничего не обнаружил, и прежде всего несовпадение с элементарными морально-нравственными ценностями. А кроме того, такое понимание любви как верности своим идеалам было очень созвучно новой морали юных строителей коммунизма и даже закреплено в «Кодексе строителя коммунизма».
Хотя как по нам, так это совсем не любовь, а так, жидкая водичка – «Асисяй, любофф». В крайнем случае – мифотворчество.
Позвольте напоследок еще пару деталей из «Алых парусов». Интересно, что название для рыбацкой деревни, в которой жила Ассоль, и которую и она, и Грин так невзлюбили, автор переделал от библейского Капернаума – Каперна. Напомним, что Капернаум – это место, в котором проходило большинство проповедей Христа, «Его город», место призвания им своих первых апостолов, место его служения.
Так кем же считал себя Грин: Петром или Андреем, а может быть даже новым Христом, а Грэя и Ассоль своими первыми апостолами? Мы утрируем? – Это вряд ли. Не вызывает сомнения, что «Грин-блин» - воинствующий атеист, и как таковой он создал свои «Алые паруса» как своего рода новое Евангелие новой веры новых людей: веры в самих себя и свое «хочу». Вот такой «Новый Завет» от «Грина-блина»…
А еще один эпизод из «Алых парусов»: маленький Артур Грэй находит на чердаке картину с распятием и «вытаскивает» гвозди из рук Христа, замазывая их голубой краской. На вопрос отца о порче картины Грэй отвечает: «Я этого не хочу».
Так чего Грэй-Грин не хочет? – Очевидно, страданий и самопожертвования. Но если нет самопожертвования – не будет и реальных отношений, невозможна будет и подлинная любовь… Будет только миф, и не просто миф, а злобный миф.
Итог очень прост: не романтическую сказку писал А. Грин, а вызов – вызов и Вагнеру, и Гейне, и Достоевскому, и даже «Новому Завету». Вызов их пониманию любви как верности и как самопожертвованию…
И не из романтизма в душе он это делал, а, напротив, из-за нелюбви ко всему подлинно романтическому.
Не гимн любви это – а скрытая сатира на традиционное ее понимание.
И не для людей он сочинял это – а только ради себя самого, да еще и назло им.
А так все ничего…