Цецен Балакаев
СОН О СЕВЕРНОЙ СТОЛИЦЕ, ИЛИ БЕСЕДА С МЕДНЫМ СЭГУНОМ
Рассказ в форме «допроса-исповеди»,
выдержанный в стилистике японского свитка,
где реальность смешивается с призрачным,
а камень и бронза обретают голос.
Запись сделана в Нагасаки, в ведомстве толмачей, летом 1804 года от Рождества Христова, что соответствует 4-му году Кёва эпохи Эдо. Допрос ведёт старший чиновник по надзору за варварами. Дайкокуя Кодаю, потерпевший кораблекрушение, вернувшийся на родину через Россию, даёт показания.
Пролог. Голос из пустоты
Спрашивающий говорит: «Ты, Кодаю, десять лет скитался среди северных варваров. Говорят, ты видел их столицу и даже говорил с их царицей. Но среди твоих слов есть одно, которое смущает наши уши. Ты утверждаешь, что в Петербурге тебе явился Золотой сэгун на медном коне. Это кощунство или помешательство? Отвечай, как подобает подданному Японии».
Отвечающий кланяется лбом в холодный пол. Пол пахнет циновками, а не сосной. После долгого молчания он поднимает голову.
Глава первая. О том, как чужой город ломает кости
— Господин чиновник… Десять лет — это срок, за который сосна вырастает на три сунцу. Но внутри меня ничего не выросло. Всё сгнило, а потом замерзло. Русские, которых я возненавидел и полюбил, говорят: «Петербург стоит на костях». Это правда. Город вытащен из болота силой, похожей на гнев. Река там широкая, как море, но серая. Небо низкое, белое, без дна. И ветер режет лицо, как тупой нож.
Я жил в деревянном доме на Васильевском острове. Хозяин, купец, поил меня водкой — «хорошим сакэ», как я записал в своём дневнике. Но сакэ не может быть хорошим, если оно жжёт нутро, а не согревает его. Японский желудок плакал по рису. Рис там, господин, стоит как шёлк. За мешочек риса можно было купить рабыню-негритянку с красными губами.
Но не еда мучила меня. Мучила пустота. В Японии воздух состоит из имён. У каждого камня, ручья, сосны есть дух. В Петербурге всё было новым. Дома смотрели друг на друга одинаковыми окнами, как слепые. Люди ходили быстро, не кланялись, а лишь дёргали шляпу. Я бродил по набережной и чувствовал, что мои кости забыли, как кланяться.
И тогда я впервые увидел ЕГО.
Глава вторая. Явление Золотого сэгуна
Это случилось в белые ночи. Солнце садилось за Финский залив в три часа, но не темнело. Свет стал жидким, как рыбный бульон. Я стоял у Сенатской площади, смотрел на гранитную глыбу, которую русские называют «Медный всадник».
Господин, я знаю, что вы скажете: «Это статуя их царя Петра, прозванного Великим». Но я, Дайкокуя Кодаю, клянусь памятью отца и рисовым полем в нашем роду: в тот час я увидел Золотого сэгуна.
Конь взлетел на дыбы. Змей под копытами извивался, но не кусал. А всадник был в длинном плаще, как носят голландские капитаны. Но лицо… Лицо было не русское. Узкое, с высокими скулами, с глазами, которые смотрели сразу на запад и на восток. И он был не зелёным, не медным. Он светился изнутри, как бумажный фонарь в храме Обидо.
Я упал на колени. Гранит обжёг ладони холодом, но я не чувствовал. Я закричал по-японски: «Повелитель! Почему ты здесь? Почему ты бросил страну восходящего солнца и встал на этой мёрзлой земле?»
И — о ужас, достойный кисти монаха-безумца — статуя открыла рот.
Глава третья. Диалог на граните
Голос всадника был низок, как звук храмового колокола, разбитого пополам. Он сказал:
— Вставай, Кодаю. Я не сэгун. Я — империя. Империя, которая не знает, где её дом. Меня отлили из меди, украденной у войны. Мой конь топчет змею, но змея — это я сам. Глупый японец, ты принял власть за родину.
Я, Дайкокуя, не поднялся. Я зарыдал. Потому что десять лет я не слышал родной речи. И даже медный истукан, говорящий по-японски, был для меня как мать.
— Прости, — сказал я. — Но ты похож на того, кто правил в Эдо. У тебя такое же презрение к боли.
Всадник засмеялся. Ветром с залива сорвало медную позолоту с его плеча, но раны не было.
— Сэгуны правят людьми, — сказал он. — А я правлю болотом. Я приказал реке течь в берегах. Я велел камню расти вверх. Я запретил деревьям гнуться от ветра. Разве это не власть?
— Но зачем? — спросил я. — Зачем строить город там, где зимой отпадают носы и уши?
Всадник наклонился. Его медные пальцы сжали поводья так, что послышался скрип.
— Чтобы напомнить человеку, что он не бамбук. Бамбук гнётся, но ломается. Камень не гнётся, но стоит. Я выбрал камень.
Глава четвёртая. Упрёки. Кодаю говорит первым
Тут, господин чиновник, случилось непозволительное. Я, простой капитан из провинции Исэ, начал упрекать божество.
— Ты лжёшь, — сказал я. — Ты стоишь здесь уже пятьдесят лет (так мне сказали русские). Но твоя страна — тюрьма. Люди бреют бороды, как голландцы, но в душе они остались с бородами. Они едят говядину каждый день, но молятся иконе так же, как мы молимся предкам. А ты, Золотой сэгун, смотришь на запад и не видишь востока.
Всадник промолчал. Ветер затих. Нева остановилась. Тогда я продолжил:
— Ты кастрируешь животных, чтобы они жирели. Ты кастрируешь слова, смешивая русский с французским. Ты кастрируешь негров, чтобы они плодились в клетках. И себя ты кастрировал, когда сел на этого коня. У тебя нет ног, которые касались бы земли!
Это были страшные слова. Я ждал, что медная рука раздавит меня. Но…
Глава пятая. Ответ медного сэгуна
Всадник спрыгнул с коня. Это было неестественно: бронза, которая двигается как живая. Он подошёл ко мне. Я чувствовал запах ржавчины и озона.
— Ты прав, японец, — сказал он тихо. — Но ты забыл одно. Страна, которая не умеет кастрировать, умирает от плодородия. Ваши сэгуны закрыли страну, как дом во время эпидемии. Я открыл свой дом всем ветрам. И теперь во мне живут и голландец, и француз, и даже ты, маленький человек с островов.
— Но ты стал чужим для своих! — крикнул я.
— Да, — кивнул всадник. — Я стал чужим. И это моя кара. Я — отец, которого ненавидят дети, потому что он слишком строг. Я — мать, которую забывают, потому что она кормила не мёдом, а железом. Посмотри на мою руку.
Я посмотрел. На медном запястье были трещины.
— Это от мороза, — сказал он. — Каждую зиму я трескаюсь. А весной меня паяют заново. Как твоё сердце, Кодаю. Ты тоже треснул между Японией и Россией. И тебя никто не сможет спаять.
Я молчал. Потому что это была правда.
Глава шестая. О стыде и прощении
— Прости меня, — сказал я. — Я назвал тебя кастратом. Но я сам — кастрат. В России я забыл, как молиться ками. Я научился пить «хорошее сакэ» и спать после обеда. Я видел, как женщины садятся на лошадей верхом, и не отвернулся. Я ел сырую редьку с солью и не поблагодарил предков. Я — пустой горшок, который варил в себе чужую кашу.
Всадник положил медную ладонь мне на голову. Ладонь была тяжёлой, как государство.
— Нет, — сказал он. — Ты — свидетель. Вы все, потерпевшие кораблекрушение, — святые. Потому что вы видели, что мир не кончается за горизонтом. Он просто становится другим. Я здесь, в этом болоте, держу небо на медных плечах не для того, чтобы меня боялись. А для того, чтобы такие, как ты, говорили дома: «Я видел каменного человека. Он живой. И он плачет по ночам, когда никого нет».
Я поднял голову. Из глаз всадника действительно текли капли. Но это была не медь. Это была вода Невы, сконденсировавшаяся на холодном металле.
Глава седьмая. Конец видения
Белую ночь разорвал крик петуха. Японского петуха? Нет. В Петербурге не было японских петухов. Это закричал медный петух на шпиле их церкви, которую называют «Адмиралтейство».
Всадник отшатнулся, вскочил на коня. Конь вздыбился, змей под копытами зашевелился, но не ожил.
— Помни, Кодаю, — сказал всадник на уходящем ветре. — Когда вернёшься в Японию, тебе не поверят. Скажут: «Ты спятил от холода». Но ты не спорь. Просто покажи им этот разговор.
— Как я покажу разговор с медью? — спросил я, но всадник уже стал зелёным, неподвижным, обычным. Только на граните у постамента лежала свежая трещина в форме японского иероглифа «путь».
Эпилог. Допрос продолжается
Спрашивающий чиновник долго молчит. Потом говорит:
— Ты, Кодаю, записал тридцать один пункт о северных варварах. Про их кастрацию, про их негров, про их сон после обеда. Всё это можно пощупать. А твой Медный сэгун — это галлюцинация. Ты замёрз. Ты хотел увидеть родину в чужом божестве.
Отвечающий Кодаю кланяется ещё ниже.
— Возможно, господин. Но тогда почему я, вернувшись в Нагасаки, нашёл в своей котомке медную чешую? Маленькую, размером с цветок сакуры. Она пахнет русской рекой. И если положить её на язык, она говорит: «Ты не один».
Чиновник берёт перо. Пишет: «Свидетель страдает расстройством ума, свойственным долгому пребыванию в холодных землях. Однако его показания о быте варваров заслуживают внесения в „Краткие сведения о северных краях“. Что касается Медного всадника — внести в раздел „Сны и наваждения. Не рассматривать“».
Кодаю улыбается. Впервые за десять лет.
За окном ведомства толмачей шумит японское лето. Цикады кричат так, что плавится воздух. Но в ушах Кодаю — звон петербургского ветра и медный шёпот:
«Трескайся, но стой».
Конец свитка.
4 апреля 2026 года
Санкт-Петербург