Когда противник ночью вырезал группу, идущую на задачу, это восприняли как суровую данность войны. Бог дал, Бог и взял, не повезло, это война, детка, где-то кто-то щёлкнул клювом, расслабился и получил. Когда противник на следующую ночь вырезал группу, идущую на задачу, а затем просочился насквозь через лесополку и вырезал группу закрепления в двух ранее захваченных опорниках — это было воспринято ошеломительно.
Лесополку противник не занял, не закрепился, просто пришёл и ушёл, залив кровью все вокруг и развешав на деревьях то, что осталось от бойцов. То есть, он сделал всё, чтобы в посадку вернулись наши и увидели. И было в этом что-то устрашающее и нерациональное, безумное. Так действуют не солдаты войны, а некоторые маньяки, без плана и рационального мышления, лишь мечтающие утолить жажду крови и новой порции зверств и похвастать этим, продемонстрировать, побравировать своей безумностью.
А самое поганое на войне — это устрашающие слухи. Один сказал другому и понеслось, все теперь боятся дежурить на фишках и идти на задачи. Стало очевидно, на этом участке работает группа вражеских диверсантов и работает умело. Ведь бойцы не спят, бдят, внимательно смотрят вперёд, сканируют все пространство перед собой, передвигаются. И вроде сами не пальцем деланные, почти все опытные... и не замечают, как к ним подкрадывается смерть. А слухи вбивали в бойцов липкий страх, делали врагов существами таинственными, беспощадными и всемогущими. Ведь две ночи подряд противник кошмарит подразделение, а впереди третья ночь.
Но скверно было даже не в самих вылазках, а то, что противник заснял свои "геройства" на видео и выложили в Сеть на всеобщее обозрение, со всеми деталями и координатами. Начальство получило сверху по шапке, быстро сложило дважды два и вычислило, кто виноват.
***
Ротный Сапрунов прислушивался к разговору.
— Чёт я очкую, пацаны, — сказал кто-то, по всей видимости Панда.
— Да брось наводить панику, чего очковать-то, — неуверенно возразил Доцент, судя по голосу.
— А то, что сегодня нам по любому идти на задачу, туда, где Большого, Мисика, Байкала, Майкла и Ротана ножами... Будто кроликов...
— И я очкую, — признался Мингаз, его голос ни к кем не спутаешь. —Три года ничего не боялся, а сегодня как-то не по себе, парни. Посадка эта какая-то проклятая.
А Сапрунов и пришёл ставить задачу. Пришёл сам, хотя обычно вызывал к себе. Но тут исключительный случай. Хотелось как-то приободрить, что ли. Настроить. Воодушевить бойцов. Но в этот раз он не стал заходить в землянку, постарался незаметно уйти. Вызовет к себе Мингаза, поставит задачу. Постарается сделать это бодрым будничным голосом. Надо своим видом показать, что страшного в задаче ничего нет. Она обычная, просто надо быть повнимательнее.
***
А через час ротного Сапрунова вызвали к командиру полка. И хорошего в этом было мало. Если вызывал к себе полкан — офицеры шли к нему, как на экзекуцию. Полковника Борецкого в полку боялись, он был дьявольски огромен и голос его также был дьявольски громок. С подчинёнными он не разговаривал, на подчинённых он кричал и среди многих слов цензурными были лишь союзы для связки и междометия.
Сапрунов крутил баранку УАЗа и храбрился, представляя себе, как бойко он будет выдвигать свои аргументы, но выходило так, что аргументы эти в любом случае будут похожими на оправдания. А Борецкий не дал ему и рта раскрыть, навалился на лейтенанта ором прямо с порога.
— Иди сюда, мой сладкий пряник! Мать-перемать, вы что там все ухи переели?! Два ЧП за две ночи!!! Не в бою ты людей потерял, не под птицами, не под обстрелом, а просто так!!! Диверсия! Разжалую! Простым бойцом в посадку побежишь впереди трусов!
Полковник всё кричал, и Сапрунов уже сто раз пожалел, что в донесении написал правду, а мог ведь изобразить и неравный героический бой и падающее небо, да что угодно, а теперь вот огребал почём зря. Но с другой стороны, напиши он неправду, а затем появились эти видеофайлы — тут он был бы точно виноват. И Сапрунов в итоге решил, что поступил он правильно.
— Ну что ты молчишь?! — кричал Борецкий, наслаждаясь эффектом.
— Так вы мне и слова не даёте сказать, — заметил порядком разозлённый Сапрунов.
— О, глянь, борзота проклюнулась! — удивлённо сказал полкан начштаба Хромченко, который находился тут же. — А что, лейтенант, ты имеешь мне что-то сказать? Ты смеешь что-то мне сказать, лейтенант? Ты кто есть такой, чтобы подавать свой голос?
— Да, имею кое-что сказать, товарищ полковник, — ответил Сапрунов. — Кто я такой? Я офицер российской армии. И не вы мне погоны эти вручали, вас тут ещё не было. Вас ещё из тыла тогда не прислали. А я из рядовых прошёл все ступеньки, с осени 22-го года. И не надо меня пугать, товарищ полковник, пуганный я. Что вы мне сделаете? С должности снимете? Под арест отправите? С передка уберёте? Да я только за. Хуже чем есть, уже не бывает.
— Что? Что?! — поразился покрасневший Борецкий. — Бунт? Да я тебя! Под суд! Под трибунал!!! Сгниёшь в тюрьме! Хромченко, вызывай контрразведку и военную полицию, пусть арестуют негодяя!
— Эдуард Петрович, нам всем нужно успокоиться, — миролюбиво сказал командиру полка Хромченко. — Мы все тут немного погорячились, вышли из себя, спокойнее, товарищи.
— Ну знаешь ли! — как-то поник полковник, перегорел, сгорбился и отошёл к стене, делая вид, что внимательно разглядывает топографическую карту.
— Сапрунов, кофе будешь? — улыбаясь, спросил Хромченко. — У меня помощник заваривает в термосе великолепный кофе.
— Буду! — обнаглел Сапрунов.
— Ну присаживайся за стол, угощайся. Печенюшки вот есть, овсяные, вкусные, жена передала в Ростове, сама печёт, попробуй, объедение.
— И печенюшки буду, спасибо, товарищ подполковник, — продолжал наглеть Сапрунов, испытывая судьбу.
По большому счёту ему действительно нечего было терять. Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут, так ещё его дед говаривал. Борецкий славился угрозами, но редко воплощал их в жизнь. Поэтому Сапрунов деловито уселся за стол, Хромченко убрал бумаги, поставил перед ним кружку с кофе и пластиковую тарелку с печеньем.
— Вот что, Иван Евгеньевич (Сапрунов удивился, что начштаба знает его имя-отчество), — сказал Хромченко, — Ситуация, конечно сложилась неоднозначная, из ряда вон выходящая. Вопиющая, я бы сказал. Поэтому мы решили предпринять некоторые меры воздействия. В твое хозяйство прикомандируют на время группу спецназа. Волкодавы, спецы высокого профиля. Они поработают вместе с твоими бойцами, подстрахуют, можно сказать... Просто повторения ситуации допустить нельзя. Раз допустили, второй раз допустили, но если допустим в третий раз и мерзавцы снова снимут всё на видео и выложат, сам понимаешь... Будет скандал на высшем уровне. На верху сейчас очень болезненно относятся к таким угрозам.
— Понимаю, — кивнул Сапрунов, глотая горячий кофе.
— Как кофе? Как печенюшки?
— Вкусно! — отвечал Сапрунов набитым ртом.
— Ну ступай, Сапрунов, ступай, — сказал Хромченко, вынимая кружку из руки ротного. — Хватит тут поджираться. Видишь, Эдуард Петрович сегодня не в духе, и я его понимаю. Потом поешь вкусняток от души, как решишь проблему. Вернёшься с положительным докладом, я тебе целый термос налью и печенюшек с мармеладками горой отсыплю. Ступай, принимай гостей.
***
Да ну, разве это спецназ, подумал Сапрунов, разглядывая прибывшую группу. Бойцы как бойцы, внешне ничем не отличаются от его ребят. Тот же камуфляж, та же амуниция, что и у его парней. Никаких тебе крутых обвесов или супер-пупер оружия. Снайпер, судя по всему, якут, даже не с дальнобойкой, а со старенькой СВД, пулемётчик с ПК, остальные с обычными Калашами, лишь у старшего кроме автомата ещё и Стечкин в кобуре. От штурмов и не отличить.
Но было в них что-то противоестественное. Они все молчали и смотрели сквозь Сапрунова, будто он прозрачный. Какие-то они неестественно подтянутые, неестественно подогнанные во всём, как манекены в идеально сидящем облачении, а не живые люди. И в глазах у них он не мог прочитать ничего, хотя и силился. Они были словно безжизненные, эти глаза, тусклые. Словно пустые. Отрешённые какие-то. Как они с такими глазами пойдут на задачу? — думал Сапрунов. Они же как роботы, которых выключили на время, чтобы электронные мозги не перекипели раньше времени.
И командир у них был такой же, спокойный и отрешённый, с глазами, в которых отражался он, Сапрунов, озадаченный и растерянный. Командир спецназа был белёсым, сухим и низеньким, выглядел постарше Сапрунова лет на пять. Не орёл, не качок, а так, замухрышка какая-то. Но вёл себя надменно, излучал чувство превосходства, будто перед ним не ротный героических штурмов, а старая ветошь на ветру.
Командир спецназа руки не подал, не представился, лишь спросил, когда группа уходит в посадку и куда на время бросить шмурдяк. По идее, надо было обсудить тактику, согласовать, обмозговать всё, но командир спецназа не хотел ничего обмозговывать и всем своим самодовольным видом показывал, дескать, сами справимся. Но Сапрунов попробовал растопить лёд.
— Пацаны, есть хотите? — спросил лейтенант.
— У нас всё с собой, — сухо ответил командир.
— А у нас повар есть мировецкий, готовит — пальчики оближешь.
— Это лишнее.
Сапрунов натыкался в разговоре на стены, на блоки. С ним не желали разговаривать.
— Как величать-то хоть? — спросил Сапрунов у командира группы.
— Это не важно, — глухо ответил тот.
— Как это не важно? — нахмурился Сапрунов. — А взаимодействие? Паролями обменяться?
— Никакого взаимодействия не будет, — отрезал командир. — Это лишнее. Одна только просьба, отправь сегодня в посадку самых раздолбаев или молодняк, чтобы противник посчитал, что это плёвая добыча. Поработают живцами.
— Живцами? Да вы чего, это же живые люди! — поразился Сапрунов.
— У нас своя задача, у вас своя, — ответил командир спецназа. — Хочешь помочь — помогай. Не хочешь помочь — отойди в сторону и не мешай. А что такого в том, чтобы поработать живцами? Когда люди идут в разведку боем, чтобы вскрыть огневые точки противника — никто почему-то не возмущается, воспринимают за должное.
— А ты почему такой надменный? — Сапрунов не хотел скандалить, но хотел разобраться, найти таки точки взаимодействия.
— Я не надменный, — ответил спецназовец. — Не люблю болтать попусту.
— Ну как не надменный, даже представиться не желаешь, руки не пожал. Это разве нормально? Я тебе что, враг? Ты у меня в гостях, а не я у тебя. А будь я у тебя — вёл бы порядочно, как подобает приличному человеку.
— Майор Очкасов, — представился командир. — Позывный Памир. Ну что, доволен?
— Ну хоть что-то, — буркнул Сапрунов. — Частоты будем синхронизировать? Я договорюсь, быстро прошьют.
— Лишнее, просто дадите нам одну свою рацию.
— Рацию дам, с возвратом. Какая помощь ещё нужна?
— Что ты там про повара говорил?
— О, ожил что-ли? Так бы и сразу, — улыбнулся Сапрунов. — Пошли, покажу. Рюкзаки пока можете у меня оставить.
И правда, глаза Очкасова изменились, в них появилась жизнь. Но сколько не пытался Сапрунов выяснить план спецназовцев, так он ничего и не узнал.
***
Прошло два дня. Все задачи были выполнены, комполка Борецкий лично вышел на связь, поблагодарил за хорошую службу. Но Сапрунов подробностей не знал, пока не вернулась группа Мингаза.
— Ну что там было, что? — с интересом спрашивал ротный.
— Ох, — сказал Мингаз, закрывая лицо руками. — Лучше не вспоминать.
— Не, давай рассказывай, мне нужно знать.
— Вышли мы по серому, как обычно, никого не видели и не слышали, — стал рассказывать Мингаз. — Я подумал, что никого и нет рядом. А они были. Они знаешь, Ваня, они не как люди, а как звери.
— Что это значит?
— А то и значит. Не в том смысле звери, что беспощадные, хотя это тоже. А в том смысле, что они как пустота, их нет, а они есть. Они и внутри словно пустота, холодом от них веет.
— Бред какой-то, — хмыкнул Сапрунов.
— Я не могу объяснить словами, но та ночь выдалась страшной. Я много жути видел на войне, всякое повидал, но такого не видел никогда.
— Так что ты видел? Что?
— Ничего, — признался Мингаз. — Мы зашли в посадку, заглянули к пацанам в наших опорниках, проведали, пошли дальше. Шли тихо и очень осторожно, жить-то хочется. Потом появились они, двое, бесшумно, словно из воздуха вышли. Приказали остановиться, замереть. Встали, чего-то долго ждали, Луна уже выкатилась из-за туч.
Потом пришли остальные, притащили с собой троих с той стороны. На них смотреть было больно, всё переломано, руки, ноги, живого места нет, кричат.
Понимаешь, Ваня, их издалека было слышно, этот вой и ор. Мы, понятное дело, напряглись, настропалились. А те двое из спецов, которые с нами были, сказали - это свои, спокойно. У нас тут режим тишины, радиомолчания, ночь, тишина, и такое. Будто они специально хотели, чтобы все враги слышали. Как будто в назидание. Тащат этих калек за руки или ноги, волокут по земле, те верещат. И никто с той стороны не пришёл их отбивать, никто даже не стрелял, испугались до смерти.
Притащили на поляну. Старший спецов говорит, даю шанс одному, остальных валим. Кто хочет жить? Один что-то там начал дерзить — и свалился с перерезанным горлом, подёргался и затих. Старший снова спрашивает, кто хочет жить? Оставшиеся молчат, лишь стонут. Только старший ещё одного ухлопал, просто взял так по хитрому руками за голову и свернул её. Остался один. Жить хочешь? — спрашивает старший. Тот поплыл. И рассказал, сколько их и где лагерь. Старший покивал, похлопал его по плечу и этого тоже в расход, прямо там, на поляне шлёпнул, чик по горлу. Обманул, значит. Ну а в самом деле, куда нам пленного? Кто его потащит в тыл? Так-то логика есть.
Потом они сказали нам час ждать, а после выдвигаться на задачу. А сами ушли вперёд. Мы выходим на опорники противника, а они там уже побывали, всех вырезали. И никого нет. Опять ушли, наверное лагерь диверсантов кошмарить. Так я больше никого и не видел. Жуть, в общем.
***
Очкасов появился в хозяйстве Сапрунова лишь спустя несколько дней, принёс рацию. Они поздоровались, закурили, присели. От чая он отказался.
— Осуждаешь? — спросил он пытливо, попыхивая сигаретой.
— За что?
— За жесть.
— Нет, дело твоё, я в чужой монастырь с советами не лезу. Тебе виднее, что и как.
— В том то и дело, лейтенант. Мне виднее. У тебя жена есть?
— Жена есть и дочка, — ответил Сапрунов. — В Омске живут.
— И у меня были, жена и дочка, жили на Путиловке. Пошли погулять в сквер, а тут их накрыло Градом. Они ведь знали, что военных там нет, один мирняк, значит, били по мирняку целенаправленно. А я в это время войну топтал, ополчугой был. Потом узнал, примчался. А уже поздно. Дочка умерла сразу. Жена через пару дней в больнице, не приходя в сознание. Вот такие дела, лейтенант. Они мне долго снились, такие, какими я их видел в последний раз. Жена улыбается, дочка в бантиках, обе светятся в солнечном свете. Простое человеческое счастье. А его перечеркнули. Просто так. Из подлости лютой. Из-за зависти или злобы, но просто так, походя. За что? Вот за что их было убивать? Они никому зла не делали и не желали. Просто жили. А кто-то решил, что это лишнее. С тех пор я пленных не беру, а на задачах пользуюсь вот этим.
Очкасов выпростал из кармана разгрузки струну на деревянных ручках, развернул её.
Стальная струна хищно местами блестела на солнце огненно-красным, а местами тускло, потому что была в старых запеках крови.
— Бесшумное оружие, отличное. Видишь насечки на рукоятках?
— Вижу, — подтвердил Сапрунов.
— Двадцать четыре зарубки, — сказал майор Очкасов. — Это только в этом году. Эта третья моя струна с 2022-го, одна лопнула, одну потерял. Я их давил и буду давить, до победного нашего конца.
— А какой он, победный конец? — спросил Сапрунов.
— А я почём знаю, — хмыкнул командир спецназа. — Но знаю одно, не имеют они права жить. Мирняк там ладно, хотя и к ним вопросы есть. А вот те, кто оружие в руки взял, не имеют, они прокляты, а мы — их наказание, кара Господня. И я их буду убирать, сколько смогу. Не должно их быть на этой земле. Лишние люди, проклятые. Я и своих ребят подбираю тщательно, не абы кого, а у кого есть личный зуб на них. Мотивация. Даже если война закончится, я их всё равно буду искать и находить, убирать. Можешь считать, что я сошёл с ума. Так многие думают. Ваш полкан за моей спиной тоже пальцем у виска крутил, я видел через мельхиор подстаканника. Ну начальство оно всегда нас за шибанутых принимает, им, офисным, не понять.
Но Сапрунова мучал один вопрос. И он спросил: — И чем вы лучше их?
— Ещё спроси, какая от нас польза, — буркнул Очкасов. — Мы тебе поляну расчистили? Расчистили. Твои люди живы? Живы. А если бы тот отряд не уничтожили — все твои бы полегли.
— За это спасибо, — кивнул Сапрунов.
— А насчёт лучше, хуже... Мы не лучше и не хуже. Мы другие. Мы их наказание, их кара. Знаешь, как нас бояться все эти их гуры-хуюры? Мы ведь по простым балбесам не работаем, только по спецам. Вот и делай выводы. Ладно, лейтенант, мне пора. Бывай, пиши-звони, если что. Струну подарить на память?
— Спасибо, не надо, — отказался лейтенант.
Сапрунов посмотрел ему во след. Очкасов шёл легко, развернув плечи. Казалось, какая-то тяжесть свалилась у него с души.
2026г. Андрей Творогов
От редакции. Желающие поддержать нашего автора военных рассказов могут это сделать, отправив какую-нибудь символическую сумму для А.Творогова на карту редактора ( Сбер 2202 2032 5656 8074 редактор Александр К.), или перевести донат через кнопку Дзена "Поддержать". Автор очень ценит Ваше отношение и участие и всегда выражает искреннюю благодарность. Вся помощь от читателей передается автору, за апрель она будет фиксироваться тут, вместе с вашими пожеланиями.
Рассказы А.Творогова публикуются только на нашем канале, прочитать их можно в этой подборке.