Вы когда-нибудь задумывались, почему, залипая в очередной турецкий сериал, вы вдруг ловите себя на совершенно необъяснимом, щемящем чувстве в груди? Казалось бы, сюжет далек от наших реалий: яхты, дворцы у Босфора, шёлк и страсть. Но вдруг — этот взгляд героини в окно, эта бесконечная чашка кофе, которую она греет в руках, никого не замечая вокруг... И вы понимаете: она тоскует. Не просто грустит, а тоскует. По-настоящему, по-русски, хотя говорит она на турецком, а за окном — пальмы и море.
Сегодня мы с вами отправимся в увлекательное путешествие по двум берегам одной бездны — русской душевской тоске и турецкому «хю́зюну» (hüzün). И я рискну предположить, что если бы Антон Павлович Чехов — великий летописец русской хандры — вдруг оказался в сценарной комнате в Стамбуле, он бы не стал менять там ни строчки. Потому что правда души везде звучит одинаково.
Чеховский код: Когда «Тоска» становится главным героем
В 1886 году Антон Павлович Чехов написал рассказ, который, наверное, нельзя перечитывать в людных местах. Он называется просто — «Тоска». Помните этого старика-извозчика Иону Потапова? У него умер сын. Трагедия случилась неделю назад, но горе настолько огромное, что, как пишет Чехов: «Лопни грудь Ионы и вылейся из нее тоска, так она бы, кажется, весь свет залила...» .
Но самое страшное происходит не со смертью сына. Самое страшное — это реакция мира. Иона ездит по заснеженному Петербургу, его санки полны седоков: офицеры, гуляки, дворники. И каждому из них он пытается рассказать о сыне. Но люди — они в спешке, им холодно, им скучно. Они отмахиваются, засыпают в санях или грубо обрывают старика. Мир равнодушен к его горю.
И вот здесь кроется та самая главная черта русской (и, как мы увидим, турецкой) тоски: это не просто грусть по прошлому. Это экзистенциальное одиночество в толпе. Это когда ты кричишь в полный голос, а вокруг тишина. И финал рассказа — гениальный и страшный своей правдивостью — Иона идет в конюшню и рассказывает всё... своей лошади. Лошадь слушает. И животному, как ни странно, есть дело до человеческой боли.
Как это похоже на наших современных героинь сериалов! Вспомните Фариде из «Королек — птичка певчая» или Фарию из новелл. Сколько времени они проводят у окна? Сколько мыслей они проговаривают в пустоту? Турецкие режиссеры гениально считывают эту чеховскую паузу — момент, когда герой физически окружен людьми (роскошная свадьба, многолюдный особняк), но по-настоящему один.
«Хюзюн» — сестра русской хандры
В Стамбуле есть одно слово, которое преследует вас повсюду, если вы чувствуете город, а не просто смотрите на него. Орхан Памук, нобелевский лауреат, написал об этом целую книгу. Это слово — «хюзюн» (hüzün) .
Западные переводчики часто переводят его как «меланхолия» или «печаль», но это всё неправда. Это то же самое, что перевести чеховскую «Тоску» как «Sadness». Вы потеряете глубину. «Хю́зюн» — это особое состояние духа, которое Памук связывает с чувством «упадка» и «потерянности величия». Представьте себе османские особняки, которые стоят в запустении, византийские стены, поросшие плющом, зимний туман над Босфором и дым из труб. Это не радость и не горе. Это сладкая боль от осознания того, что прошлое безвозвратно ушло, а будущее туманно.
Звучит знакомо, правда? Чехов тоже мастер упадка. У него нет героев-победителей. У него есть доктор Астров, который рубит леса и понимает, что через 30 лет всё равно всё погибнет . У него есть три сестры, которые кричат «В Москву! В Москву!», понимая, что никогда туда не уедут. Русская тоска — это всегда тоска по недостижимому идеалу. Турецкий хюзюн — это ностальгия по тому идеалу, который уже был, но разрушился.
Оказывается, если вырвать душу из географического контекста, страдает она одинаково.
Парадокс равнодушия: У Чехова и на экране
Помните нашумевший сериал «Ветреный»? Или «Черно-белую любовь»? Там есть один и тот же прием, который, я уверена, подсмотрен у русской классики. Это — непонимание.
Герой страдает. Он переживает предательство, потерю памяти или гибель близкого человека. И что делают второстепенные персонажи в турецких сериалах? Они дают глупые советы: «Поешь», «Забудь», «Возьми себя в руки». Это же буквально диалоги из чеховского «Дяди Вани» или «Тоски»! Вспомните, как седоки в санях Ионы говорят: «Все помрут», — и зевают .
Этот литературный прием называется «ложная коммуникация». Люди говорят, но не слышат друг друга. И русская литература, и турецкий кинематограф (когда он хорош) блестяще показывают нам боль «маленького человека» в большом мире. Неважно, извозчик Иона или служанка в ялы — их горе никого не волнует, потому что у каждого своя жизнь, свои хюзюны.
Профессор Владимир Порус в своих лекциях о Чехове замечает гениальную вещь: у Чехова тоска — это не просто настроение, это онтологическое свойство бытия . То есть сама жизнь по своей сути тосклива. Герои Платонова и Чехова тоскуют даже в любви, даже в борьбе. Вот вам и секрет успеха турецких мелодрам: они не боятся показывать эту безысходность быта, завернутую в красивую картинку.
А что же философы?
Тема «русской души» всегда была яблоком раздора. Виссарион Белинский, например, считал, что это понятие — наша национальная сверхзадача . Бердяев писал о «женственности» и «антиномичности» русской души: мы всё доводим до крайностей, мы не умеем держать середину .
И знаете, в этом есть огромная правда. Посмотрите на героев Чехова: они или страдают молча, или стреляются (как Треплев в «Чайке»). Никакого «все будет хорошо» с улыбкой до ушей. В турецком хюзюне то же самое. Это не депрессия, требующая таблетки. Это философское принятие того, что мир несовершенен, а красота — трагична.
Цитата из турецкого критика Э. Гюнея, которую приводит профессор Дунаев: «Русские писатели требуют очень многого от людей. Они не согласны с тем, чтобы люди ставили на первый план свои интересы и свой эгоизм» .
Этот же мотив мы слышим в каждом втором турецком диалоге о чести, о судьбе (Кисмет) и о том, что личное счастье невозможно без жертвы.
Растягивая удовольствие: Почему мы любим эту боль?
Мы с вами сейчас говорим об этом так долго именно потому, что тема бесконечна. Почему нас затягивают эти истории? Потому что они честные.
В современном мире нас приучили к «позитиву любой ценой». В соцсетях мы обязаны улыбаться, в жизни — «не ныть». А Чехов и турецкие сценаристы дают нам индульгенцию: побыть в своей тоске — это нормально. Это не слабость. Это глубина.
Когда героиня сериала «Постучись в мою дверь» (несмотря на комедийный жанр) вдруг замирает с пустым взглядом, вспоминая прошлое — это хюзюн. Когда вы сидите зимним вечером у окна и смотрите на снег без всякой цели — это тоска по Чехову. Это мгновение, когда вы на секунду останавливаетесь и чувствуете биение жизни.