Мама привела её в дом в августе, за неделю до моего шестнадцатилетия. «Моя лучшая подруга!» – радостно сказала она, не видя, как пальцы этой «подруги» впиваются мне в плечо, оставляя синяки на неделю. Звали её Вера Николаевна.
Я тогда подумала – ну, подруга и подруга. У мамы их мало. После того как папа ушёл пять лет назад, она замкнулась. Работа бухгалтером, дом, я. И всё. А тут – живое общение, смех на кухне, совместные походы в магазин. Я была даже рада. Мама снова улыбалась.
Вера появлялась всё чаще. Сначала по выходным. Потом задерживалась после работы. Потом стала оставаться ночевать – «Оль, ну куда мне в такую погоду ехать через весь город?». Мама кивала, стелила постель на диване в гостиной.
Вера дарила подарки. Маме – дорогой шарф, мне – книги «для развития». А на день рождения она вручила мне коробку с французскими духами. Все ахнули. Я открыла крышку – и меня ударил в нос тот же резкий цветочный запах, что всегда вился вокруг неё. Сладкий, удушливый. От него тошнило.
– Носи на здоровье, Лидочка, – сказала она своим бархатным голосом. И улыбнулась. Улыбка у неё была странная – губы растягивались, а глаза оставались холодными, будто стеклянными.
Через три месяца Вера уже знала все наши привычки. И начала их менять.
– Оль, я тут твой любимый салат «Цезарь» приготовила, – говорила она, ставя на стол тарелку. Мама умилялась: «Вер, ты как будто читаешь мои мысли!». Только этот салат с курицей и сухариками на самом деле любила я. Мама терпеть не могла сухарики.
Потом Вера взялась за мою учёбу.
– Лида, я слышала, у вас сложная программа по алгебре. Хочешь, позанимаемся? – спросила она как-то вечером.
Мама обрадовалась: «Конечно, хочет! Спасибо, Вер!».
Я не хотела. Но отказаться не могла. Вера садилась рядом, её духи заполняли всю комнату. Объясняла она терпеливо, даже слишком. Но каждый раз, когда я ошибалась, она вздыхала: «Ну, Лидочка, это же элементарно». И смотрела на маму. Мама хмурилась.
Мои вещи начали пропадать. Любимая ручка, блокнот, заколка. Я искала, Вера помогала. Находила всегда она.
– Вот же, за креслом закатилась! – радостно восклицала она. – Наверное, кот задел.
У нас не было кота.
Мама отмахивалась: «Не драматизируй, Лид. Нашла и хорошо».
Потом появился «беспорядок». Я приходила из школы – в моей комнате будто кто-то побывал. Книги сдвинуты, стул отодвинут. Я спрашивала – может, мама заходила? Мама отрицала. Вера молчала, лишь поправляла свою жемчужную серёжку. Я заметила – она трогает её, когда нервничает. Или когда лжёт.
Поворотной стала история с сигаретами.
Я пришла домой, скинула рюкзак в прихожей. Мама позвала меня на кухню. Голос у неё был странный, сдавленный.
– Лида, это что такое? – Она положила на стол пачку сигарет. «Явы». Полную.
Я остолбенела.
– Откуда?
– Вера нашла в твоём рюкзаке. В кармане для тетрадей.
– Она что, в моём рюкзаке копалась?
– Не переводи тему! – мама вдруг закричала. Редко, очень редко она повышала голос. – Ты куришь? В пятнадцать лет? Как ты могла!
Я смотрела на её красное, искажённое лицо. А за её спиной, в дверном проёме, стояла Вера. Молча. Без улыбки. Впервые. Её лицо было пустым, как маска.
– Мам, я не курю. Клянусь. Это не моё.
– А чьё же? – спросила Вера тихо. – У нас в доме больше никто не курит.
Её голос звучал как удар хлыста. Мама схватилась за голову.
– Вера так переживает за тебя. А ты… ты ещё и врёшь.
Я попыталась объяснить, что это подстава. Что Вера меня не любит. Что она всё время делает пакости. Мама слушала, и её лицо становилось всё холоднее.
– Лида, хватит. Вера – единственный человек, который искренне старается для нашей семьи. А ты… я не узнаю тебя.
В тот вечер я ревела в подушку так, что горло разрывалось. Но звук не выходил наружу. Я просто задыхалась. А за стеной слышался тихий смех и бренчание посуды. Они пили чай.
После этого всё пошло под откос.
Вера убедила маму, что у меня «проблемы с поведением», что мне нужен «специалист». Мама отвела меня к психологу. Подруге Веры, конечно. Та послушала меня десять минут, поговорила с мамой и Верой наедине, и выписала таблетки. «От тревожности».
Я перестала спать. Сидела ночами у окна и смотрела во двор. Вера теперь жила у нас постоянно. Её вещи медленно заполняли квартиру. Мои вещи исчезали. Гитару, на которой я играла с детства, Вера «случайно» уронила. Три струны лопнули. Мама сказала: «Нечаянность».
Я пыталась бороться. Включила диктофон на телефоне, когда Вера разговаривала по телефону на кухне. Поймала обрывок фразы: «…да, скоро эта стерва вылетит отсюда, и всё будет наше…». Принесла запись маме.
Она послушала. Её лицо побелело.
– Лида, это… это монтаж. Ты что, ещё и на такие трюки пускаешься?
– Мама, это её голос!
– Хватит! – закричала она. – Я не знаю, что с тобой случилось, но ты больна! Ты больна и опасна!
Вера вошла в комнату. Узнала, в чём дело. И заплакала. Тихими, аккуратными слезами.
– Оля, я же как сестра тебе. Как дочь. А она… она меня ненавидит. Я не знаю, за что.
Мама обняла её. Смотрела на меня поверх её плеча. В её глазах был ужас. И не было меня.
Кульминация наступила через неделю. Я вернулась из школы. Вера встретила меня в прихожей. С царапиной на щеке.
– Лида, за что? – простонала она.
Из гостиной вышла мама. Мёртво-бледная.
– Ты ударила Веру? – спросила она шёпотом.
Я отрицала. Кричала, что не подходила к ней. Что это провокация. Мама не слушала. Она села на диван, опустила голову на руки. Плечи её тряслись.
Вера села рядом, обняла её.
– Оль, я не могу больше. Я боюсь за тебя. Она не контролирует себя. Ей нужно лечение. Стационар.
Мама подняла голову. Посмотрела на меня. В её глазах не было ничего знакомого. Только пустота и отчаяние.
– Лида, – сказала она тихо. – У нас есть два варианта. Либо ты ложишься в клинику. Либо… либо ты уходишь из этого дома. Сейчас.
Воздух вырвался из лёгких. Комната поплыла.
– Мам…
– Выбирай.
Я посмотрела на Веру. Она не улыбалась. Она смотрела на меня с холодным, чистым торжеством. Она вошла в мою семью не для того, чтобы заменить меня. Она вошла, чтобы уничтожить. Чтобы мама сама вытолкнула меня за порог. И она добилась своего.
– Я ухожу, – сказала я.
Собрала рюкзак. Мама сидела, не двигаясь. Вера проводила меня до двери.
– Береги себя, Лидочка, – прошептала она. И в её голосе звенела сталь.
Я вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Звук был таким финальным, будто захлопнулась крышка гроба.
Позвонила бабушке. Валентина Ивановна, мамина мама. Она никогда не любила Веру, называла её «липучкой». Молча выслушала меня.
– Приезжай, – сказала коротко. – Сейчас же.
Бабушка жила в старом районе, в хрущёвке. Её квартира пахла пирогами, лавандой и покоем. Она не стала меня расспрашивать. Просто поставила на стол тарелку борща. Густого, с ложкой сметаны.
– Ешь.
И я впервые за много недель почувствовала голод. Ела, давясь слезами. Бабушка сидела напротив, вязала. Молчала.
Жизнь начала налаживаться. Медленно, как после тяжёлой болезни. Я ходила в школу из бабушкиного района. Вечерами мы смотрели старые фильмы. Бабушка рассказывала истории из молодости. Ни разу не упомянула маму.
Но я не могла просто сдаться. Вера победила. Она заняла мой дом, мою маму. И, наверное, уже строила планы, как получить мамину долю в квартире. Мне нужно было доказать маме правду.
Бабушка стала моим союзником.
– Действуй, как партизан, – сказала она. – Без эмоций. Только факты.
Мы начали с простого. Нашли в интернете старую коллегу Веры. Бабушка, прикинувшись потенциальным работодателем, позвонила ей. Та, не подозревая подвоха, с радостью рассказала, как Веру уволили с предыдущей работы за то, что она настроила весь отдел против одной сотрудницы, а потом пыталась её оклеветать. «Мастер интриг», – сказала бывшая коллега.
Потом мы разыскали бывшего мужа Веры. Он жил в другом городе, согласился на разговор по видео. Усталый мужчина лет пятидесяти.
– Она забрала у меня дочь, – сказал он прямо. – Постепенно настроила её против меня. Говорила, что я пью, бью её, что у меня любовница. Ничего этого не было. Когда я попытался бороться, она подала на меня в суд, обвинив в насилии. Доказательств не было, суд закрыли. Но отношения с дочерью были разрушены. Я её не видел семь лет.
Он прислал сканы старых судебных бумаг. Копии жалоб, написанных её рукой.
У нас был козырь.
Мы пришли в нашу квартию в воскресенье утром. Открыла мама. Она постарела на десять лет за те месяцы, что мы не виделись.
– Мама, нам нужно поговорить. Серьёзно.
Вера вышла из гостиной в нарядном домашнем халате. Увидев нас с бабушкой, на мгновение растерялась. Но быстро взяла себя в руки.
– Оля, что это за вторжение? – сказала она мягко, но в голосе зазвенела сталь.
Мы сели за кухонный стол. Бабушка молча положила на стол распечатки: свидетельство бывшей коллеги, сканы судебных документов. Мама начала читать. Руки её дрожали.
Вера смотрела на бумаги, и её лицо стало каменным.
– Это что? – спросила она ледяным тоном. – Подлог? Клевета?
– Брось, Верка, – грубо сказала бабушка. – Игра окончена. Все видят, кто ты.
Вера вдруг заплакала. Не теми аккуратными слезами, а рыдая навзрыд.
– Оля, они меня ненавидят! Они всё подстроили! Я же всё для тебя, для нашей семьи…
Мама смотрела то на неё, то на бумаги, то на меня. В её глазах шла борьба. Боль, страх, недоверие. Она столько месяцев жила в реальности, которую создала Вера. И теперь эта реальность трещала по швам.
– Вера, – тихо сказала мама. – Это правда?
– Какая правда? – закричала Вера, вскочив. – Ты веришь им? После всего, что я для тебя сделала? Я тебе как дочь!
Она поправила жемчужную серёжку. Резким, нервным движением.
Мама вдруг замерла. Посмотрела на этот жест. Потом медленно поднялась.
– Уходи, Вера, – сказала она беззвучно. – Пожалуйста, уходи.
Вера отшатнулась, будто её ударили. Слёты мгновенно высохли. Её лицо исказила гримаса чистой, беспримесной злобы.
– Ты пожалеешь, Ольга. Пожалеешь, что выбрала эту неблагодарную дрянь вместо меня.
Она выпрямилась, с достоинством прошла в комнату, собрала свои вещи в чемодан, который, я заметила, был уже почти собран. Как будто она ждала этого момента. На прощание она обвела нас всех ледяным взглядом.
– Вы все ещё вернётесь ко мне на коленях. Все.
Дверь закрылась. В квартире повисла тишина. Гробовая, давящая.
Мама опустилась на стул. Не плакала. Просто смотрела в пустоту.
– Мам…
Она вздрогнула, посмотрела на меня. Попыталась улыбнуться. Получилась жалкая гримаса.
– Прости, – прошептала она. – Прости меня, дочка.
Я хотела сказать, что всё в порядке. Что мы всё исправим. Но слова застряли в горле. Потому что это была неправда.
Вера ушла. Но она не проиграла. Она оставила после себя выжженную землю.
Я вернулась к бабушке. Мама звонит иногда. Приходит в гости. Мы пьём чай за кухонным столом и говорим о погоде, о сериалах, о чём угодно, только не о главном. Между нами стоит призрак женщины в белой блузке с жемчужными серёжками. Её тень лежит на нашем молчании.
Я заходила в нашу старую квартию только раз. Забрать оставшиеся книги. В комнате пахло чужими духами. Моя гитара стояла в углу со сломанными струнами. Мама сказала, что не может её выбросить. И не может починить.
Иногда, проходя вечером мимо нашего подъезда, я поднимаю глаза. Мне кажется, что в окне кухни, где когда-то пахло мамиными сырниками, мелькает силуэт. Стройный, с аккуратной причёской. Но это просто тень от старой липы за стеклом.
Или нет.
