Ночью в дом беззащитной старушки вломились уголовники. Что они сделали — заставит вас сжать кулаки
На дальней оконечности урочища Глухой Кут, где сосновые чащи смыкались над ветхими крышами непроницаемым пологом, стояла почерневшая от времени изба. Сруб этот когда-то возвел Мефодий — человек сурового нрава и редкой хозяйственной хватки. Говорили в округе: у Мефодия рука тяжелая, да справедливая, и всякое дело в его руках спорилось. Однако грянули лихие годы, и крепкого мужика сослали за Полярный круг за то лишь, что имел он больше других. Семью не тронули, но мытарств им выпало немало. Оставшись без крова, жена с детьми скиталась по чужим углам, пока Федосья, супруга Мефодия, не явила твердость духа. Женщина обладала редким даром — умела словом растопить любое сердце, и ее слезные мольбы разжалобили соседей. Всем миром мужики вырыли для осиротевшей семьи вместительную землянку на задах деревенского выгона.
Жизнь в земляном мешке, где с потолка вечно сочилась ледяная влага, не сломила Федосью. Напротив, нужда открыла в ней удивительное свойство — она начала заговаривать хвори, поить больных настоями из лесных кореньев. Соседи втихомолку носили ее семье кто краюху хлеба, кто крынку молока, кто просто доброе слово. В этой сырой и темной землянке спустя много лет и упокоилась местная травница.
Из всех детей Мефодия и Федосьи лишь старшая дочь Прасковья не покинула родных мест, приняв по наследству материнский подземный кров. Остальные разъехались кто в город, кто на шахты, кто и вовсе за Урал подался. Трав же Прасковья касаться наотрез отказывалась. Отговаривалась незнанием, а на самом деле панически боялась: материнский дар казался ей родовым проклятием после того, как она увидела страшные предсмертные муки Федосьи. Да и сама старая целительница перед кончиной строго наказывала:
— Не бери это на душу, доченька. Не носи эту ношу. Тяжела она, неподъемна.
И все же, будто чуя грядущие времена, Федосья сумела передать Прасковье свои тайные знания — видно, знала, что кровным они еще пригодятся.
Протекли годы. Дочь Прасковьи, Устинья, выросла, вышла замуж за Трофима и заслужила почет ударным трудом в колхозе. В семидесятые годы справедливость вдруг восторжествовала: председатель колхоза построил себе новый дом, а старый отдал передовикам. Тем старым домом и оказалась та самая дедова изба, когда-то отобранная у Мефодия. Так Устинья с мужем навсегда распрощались с мрачной землянкой.
Трофим считался лучшим плотником в округе, но домашнее хозяйство вести совершенно не умел. Старая изба без заботливой руки ветшала: крыша потекла, полы прогнили, из подполья тянуло могильным холодом. Как-то раз полез мужик наверх черепицу чинить, оступился и рухнул с высоты. В районной больнице врачи долго боролись за его жизнь, но в конце концов развели руками:
— Готовьтесь к худшему, хозяюшка. Считайте дни.
Отчаявшись, Устинья вспомнила о бабкиных преданиях. Она варила лесные травы, шептала над койкой больного бессвязные слова, силясь выудить из памяти обрывки старинных наговоров. И свершилось чудо: однажды ночью в тонком сне ей явилась сама Федосья. Образ прабабки отчетливо продиктовал нужные шепотки. Проснувшись в холодном поту, Устинья обнаружила, что помнит каждое слово. Стоило ей начать правильно наговаривать целебные отвары, как Трофим быстро пошел на поправку, а вскоре и вовсе вернулся к работе.
Муж от радости проболтался всей деревне о том, как жена вытащила его с того света. Как ни ругала его Устинья:
— Говорила же тебе — молчок! Никому ни слова!
Да куда там — к избе потянулись больные со всей округи. Сначала Устинья наотрез отказывалась. Сердце ее растаяло лишь из-за маленького Кольки, которого привела обезумевшая от горя мать. Ребенка загрызли собаки, и он по ночам заходился в крике, начал заикаться, трясся от каждого шороха. В ту же ночь Федосья снова приснилась правнучке, строго выговаривая:
— Чего ждешь, разнесчастная? Беги в лес! Травы целебные перестояли уже, ронять пора!
С первыми лучами солнца Устинья уже срезала нужные корешки и стебли. Настои немного успокоили малыша, но полностью испуг не ушел. Помог случай. Решив освежить стены в кладовой, хозяйка соскребла старую побелку, и из-под обвалившейся штукатурки на нее глянули строгие очи со старинной плащаницы. На ее вскрик примчался Трофим.
— Гляди-ка, образ-то какой! — удивился он, выковыривая доску из тайника.
— Нелюди какие-то, святой лик в стену замуровать! — запричитала Устинья.
— Да брось ты, доска как доска, старая, — отмахнулся Трофим.
Женщина прижала находку к груди, сурово оборвав мужа:
— Помолчи, окаянный. Эта святыня еще от Мефодия с Федосьей осталась. Сама в руки далась — будет наш дом оберегать.
Как только образ занял свое место в переднем углу, мальчонка быстро пошел на поправку. Вскоре он уже бегал по деревне, звонко крича издалека:
— Здравствуйте, тетя Устя!
Устинья лишь улыбалась в ответ. Скрывать свой дар стало бесполезно, да и времена переменились — за народную медицину больше не преследовали. К ней потянулись даже из райцентра. Помощь людям давалась тяжело: после каждого больного она лежала без единой силы. Бывало, клялась завязать навеки, но стоило ей помолиться перед найденной плащаницей, как усталость отступала.
Настоящая беда пришла, когда погиб ее единственный сын Мишенька — утонул на реке, переплывая в нетрезвом виде. Чтобы не сойти с ума от горя, Устинья полностью растворилась в чужих недугах. А когда пришла пора выходить на пенсию, отдала знахарству все свое время, зная, что многим просто некуда больше податься.
Тем временем Глухой Кут пустел. Люди разъезжались, дома рассыхались, и лес начинал потихоньку отвоевывать свои владения. Однако глухомань Устинью не страшила — именно в таежной тишине она находила успокоение от тревог.
Часть вторая. Лесной найденыш
В один из ясных сентябрьских дней, напевая себе под нос старую песню, она обрывала кусты шиповника на дальней делянке. Внезапно из оврага донесся жалобный скулеж.
«Щенка бросили, не иначе», — с горечью подумала Устинья, бросила ведро и полезла сквозь колючие заросли.
То, что она увидела, заставило ее замереть. На прелой листве лежал молодой волчонок. Задние лапы безжизненно волочились, на боку зияла страшная рваная рана — видимо, люди жестоко избили зверя и бросили умирать. Детеныш замер, со страхом глядя на подошедшую женщину, готовясь к новому удару.
— И что ж мне с тобой делать-то? — покачала головой Устинья, присаживаясь на корточки.
Волчонок был увесистым, килограммов восемь, не меньше, и дотащить его на руках до избы она бы не смогла. Но и оставить на верную погибель рука не поднималась. План возник сразу. Знахарка пустилась к дому бегом, выкатила со двора старую садовую тележку и бросилась обратно в лес. Весь путь туда и обратно занял не более получаса.
Услышав скрип колес, волчонок попытался приподняться и слабо, но грозно зарычал.
— Глупый, зубы-то зачем показываешь? Разве я похожа на лиходейку?
мягко проворковала женщина, опускаясь перед лесным зверем на колени.
Дрожащий всем телом найденыш дернулся, силясь то ли отползти подальше, то ли щелкнуть зубами. Однако сил у искалеченного создания не осталось: уронив лобастую голову на прелую листву, он затих, будто смирившись с неизбежным концом. Крайне осторожно, боясь потревожить раны, Устинья погрузила звереныша на дно тележки.
— Терпи, маленький, скоро дома будем, согреешься, — ласково ворковала знахарка, толкая свою ношу по тропинке.
Возле калитки ее поджидала Лукерья. Заглянув в повозку, соседка в ужасе отшатнулась и заголосила:
— Господи Иисусе, Устя! Кого это ты приволокла? Никак лесного хищника, серого разбойника!
— Это всего лишь щенок, — невозмутимо отозвалась Устинья. — Глянь, его же чуть насмерть не забили.
Лукерья всплеснула руками:
— Небось, те охотники из райцентра постарались, что давеча по опушке шастали. Изверги, слов нет… Только ты в своем ли уме, соседушка? Это ж убийца прирожденный! Оклемается — тебе же горло и перегрызет, а следом за нашу скотину примется!
— Пустое говоришь, Лукерья, — оборвала ее целительница. — Как раны затянутся, так сразу и отпущу его в лес. Не нужен мне чужой зверь.
— Рисковая ты баба, — качая головой, Лукерья попятилась к своему двору. — Смотри, запри его в сарае на засов покрепче, да спи вполглаза!
— Сама знаю, что делать, — коротко бросила Устинья и скрылась за калиткой.
Волчонку выделили место в теплом сарае, где раньше держали телят. Хозяйка немедленно запарила травы и намешала заживляющих снадобий, однако опытный взгляд подсказал: одними примочками тут не обойдешься. Требовались сильные препараты. Не теряя ни минуты, она поспешила на другой конец села, где жил вышедший на пенсию ветеринар Савелий.
Старик выслушал ее и, порывшись в своих старых запасах, извлек ампулы:
— Вот, держи, Устинья. Правда, они просроченные годика на два. Так что ручаться не могу, применяй на свой страх.
— Давай что есть, выбирать не приходится, — строго сказала женщина. — Сколько с меня?
Савелий обиженно нахмурился:
— Окстись. Ты мою Настеньку от дифтерита спасла, век не расплачусь. Даром забирай. А хочешь, я сам твоего пациента осмотрю?
Пройдя в сарай, старик придирчиво ощупал хрипящего зверя, а потом покачал седой головой:
— Плохо дело, Устя. Не вытянешь ты его. Позволь, я ружье принесу да закончу его мучения. Сама подумай, это ж благое дело будет.
Устинья вспыхнула, как порох:
— Я тебе самому сейчас пулю пущу, живодер старый! А ну пошел вон со двора!
Ветеринар примирительно поднял руки и хмыкнул:
— Грозна ты, мать… Твое хозяйство, тебе и решать.
С этого дня Устинья повела изнурительную борьбу за жизнь лесного найденыша, дав ему имя Буран. Первые дни смерть буквально стояла у порога: малыш слабел с каждым часом. И все же упорство женщины победило. Регулярные уколы, смена компрессов и травяные отвары дали плоды — спустя неделю хищник пошел на поправку.
Часть третья. Непрошеные гости
Нрав у Бурана оказался на удивление покладистым. Если в начале он испуганно вжимался в доски при виде хозяйки, то вскоре привык к ее заботе. Ледяной страх сменился теплой привязанностью. Заслышав шаги знахарки, он начинал негромко и приветливо поскуливать, а как-то раз робко ткнулся влажным носом в ее руку и лизнул пальцы — по-собачьи, доверчиво и благодарно.
Набравшись сил, волк начал выходить на прогулки по участку. Весь местный собачий контингент заливался истошным лаем от одного запаха дикого собрата, что не на шутку нервировало односельчан. Люди стали возмущаться:
— Устинья, долго еще этот хищник у нас под боком ошиваться будет? Уводи его в тайгу! Не ровен час — теленка задерет, а то и на ребенка кинется!
Устинья и сама понимала правоту соседей: дикому зверю не место среди людей. Однако Буран прикипел к своей спасительнице, да и она привязалась к нему всем сердцем. Волк ни на шаг не отходил от женщины, даже за калитку отказывался выходить без ее сопровождения, садился на крыльце и терпеливо ждал, когда хозяйка закончит дела.
Проблема решилась сама собой с приходом весны. В одно туманное утро Буран попросту не вернулся во двор. Устинья извелась, грешным делом думая, что это кто-то из пугливых мужиков подстрелил ее питомца. Тоска съедала ее, ночами она тихо плакала, скучая по своему серому товарищу, и поминутно выглядывала в окно.
Однажды, занимаясь прополкой на огороде, женщина ощутила на себе пристальный взгляд. Обернувшись, она замерла: на границе леса застыл крупный, широкогрудый хищник с желтыми глазами. Секундного зрительного контакта хватило, чтобы Устинья узнала в нем своего Бурана. Лесной житель пришел повидаться. Расстояние между ними было не меньше полусотни шагов, но эта безмолвная встреча грела душу лучше всяких слов. Постояв немного, волк развернулся и бесшумно растаял в чаще.
Как-то в апреле Устинья ушла в тайгу собирать березовые почки. Лукошко уже наполовину заполнилось душистым сырьем, когда сзади раздалось до боли знакомое урчание. Развернувшись, женщина ахнула — буквально в двух шагах стоял ее серый воспитанник. Буран пару секунд переминался с лапы на лапу, глядя на свою спасительницу, а потом вдруг лег на живот, подполз к ней и лизнул руку, как в старые добрые времена. Затем вскочил и бесшумно растворился в ветвях.
— Эх, бродяга ты мой лесной! — рассмеялась Устинья, утирая слезы.
После этого случая она периодически видела знакомый серый контур среди деревьев. Ближе зверь не подходил, соблюдая закон тайги, и Устинья считала это правильным.
Лето в тот год выдалось на редкость дождливым. От постоянной сырости зелень поперла в рост, закрывая горизонт густыми, дурманяще пахнущими зарослями. Грибы лезли из земли стеной, а комары стояли столбом.
Как-то ранним утром, по росе, знахарка полола картофельное поле. Из-за обилия дождей грядки приходилось чистить уже по третьему кругу. Внезапно из заросшего бурьяном угла донеслось странное шуршание и приглушенный стон. Сердце тревожно екнуло. Бросив тяпку на землю, Устинья настороженно пошла на звук.
Прямо в бороздах лежал незнакомый юноша лет двадцати. Его тело было неестественно изогнуто, лицо представляло собой кровавую маску; каждый вдох давался ему с огромным трудом, из разбитых губ сочилась алая пена.
— Царица небесная, что ж за ужас такой! — воскликнула женщина, припадая на колени. — Кто ж над тобой так надругался, сынок?
— Плохо дело, мать… не видишь, что ли? — прохрипел парень сквозь заплывшие, разбитые губы. Один глаз совсем заплыл, второй смотрел с тоской и злобой одновременно.
— Тебе в больницу надо, немедля! — засуетилась Устинья. — Лежи тут, я сейчас к Савелию метнусь, у него телефон есть, неотложку вызовем!
— Не надо! — отчаянно прохрипел незнакомец, и в его голосе прозвучала такая сила, что Устинья отшатнулась. — Не надо врачей… Воды принеси лучше.
Сбегав к колодцу за студеной водой, знахарка приподняла голову парня и поднесла ковш к его губам. Внимательно всмотревшись в израненное лицо, она вдруг оцепенела. Под кровоподтеками и ссадинами угадывались черты ее родного, давно ушедшего из жизни Мишеньки. В груди больно защемило — до слез, до спазма в горле.
— А медиков-то почему боишься, милый? — с жалостью и тревогой спросила женщина.
— Ищут меня… люди такие, — злобно зыркнул он единственным открытым глазом. — Найдут — живьем закопают. Мне и так не жить, а им лишь бы добить.
— Вот оно что… — опешила Устинья. — Да ты ж и так одной ногой в могиле, паря.
— Выживу. Полежу тут немного и уйду. Не впервой.
Устинья на мгновение задумалась, кусая губы, а потом решительно скомандовала:
— Так, давай-ка обопрись на меня, в дом пойдем. Я тебя сборами выхожу, мазями раны смажу, мигом на ноги поставлю. У меня рука легкая, сама знаешь.
Незнакомец недоверчиво скосил на нее здоровый глаз и попытался изобразить усмешку, но вышло лишь жалкое подобие оскала:
— Раз приглашаешь… Не пожалей потом.
— Имя-то у тебя есть, бедолага? — кряхтя под его весом, поинтересовалась женщина. Парень оказался тяжелым, как куль с цементом.
— Егор я, — еле слышно ответил он, и голос его дрогнул.
Устинья едва не выронила свою ношу. Егором звали ее погибшего сына. Мишенька был Егором по отцу.
Затащив незваного гостя в горницу, она принялась за дело: промыла раны от грязи, густо намазала их домашними бальзамами на основе живицы и зверобоя, заставила выпить крепкого сонного чая из душицы и пустырника и поставила на стол глиняную плошку с горячим куриным бульоном. Похлебав варева, юноша немного приободрился, на щеках появился слабый румянец.
— Слушай, хозяйка, можно я до рассвета у тебя перележу? Идти совсем не могу. Ноги не держат, — с трудом выговорил он.
— Конечно, оставайся, — кивнула Устинья, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. — Я тебе в горнице лавку застелю, потеплее будет.
Смеркалось, когда она заглянула проведать гостя и замерла на пороге: Егор стоял в переднем углу, не сводя алчного, пристального взгляда со старинной плащаницы. В полумраке его лицо казалось маской — жесткой, чужой.
— Знаменитая вещь? — бросил он, даже не повернув головы.
— Заступница наша, Пресвятая Богородица, — кротко отозвалась хозяйка, чувствуя, как по спине бежит холодок.
— Это я и сам вижу, — усмехнулся Егор, и усмешка эта была недоброй. — Свежая работа? Или в церковной лавке купили?
— От деда Мефодия досталась, старинная, — сухо отрезала Устинья, и голос ее стал тверже. — Давай за стол, похлебка остывает. Ешь, пока теплое.
— Бегу-бегу, — легкомысленно бросил парень, но взгляд его еще раз скользнул по обрамлению плащаницы. — Значит, древность…
Ели молча, словно чужие люди, оказавшиеся за одним столом по принуждению. Егор ел жадно, торопливо, часто оглядываясь на окна. После трапезы разбрелись по своим местам. Устинья долго не могла уснуть — ворочалась на печи, прислушиваясь к дыханию нежданного гостя. Под утро все же забылась тяжелым, тревожным сном.
На рассвете же обнаружилось, что постоялец испарился, не сказав даже спасибо. Исчез бесследно — только мятая постель в горнице напоминала о том, что он вообще здесь был. Устинья перекрестилась на икону:
— Ну и Бог с тобой, Егор. Имя-то у тебя светлое, да душа темная.
Она вздохнула с облегчением, но в то же время какое-то смутное беспокойство осталось — как заноза, которую не видно, но чувствуешь.
Часть четвертая. Налет
Следующая ночь принесла страшное пробуждение.
Устинья проснулась от того, что дом содрогнулся от мощных ударов. Сначала она подумала — показалось, но тут же грохот повторился, да с такой силой, что с полки упала кружка и разбилась вдребезги. В ночной тиши отчетливо донеслись мужские голоса — хриплые, злые, пьяные.
— Спит, старая карга, или оглохла совсем, — гудел один, с пропитым басом.
— Да нормально все у нее со слухом! Говорю тебе, шустрая бабка. Вся округа к ней лечиться ходит, изба битком набита барахлом старинным, — ответил второй голос, в котором женщина с ужасом узнала своего недавнего пациента. Егор!
— Значит, дрыхнет крепко, — хмыкнул первый. — Давай, лупи сильнее! Не достучимся — дверь высадим.
Доски жалобно застонали под натиском. Устинья, дрожа как осиновый лист, натянула на плечи платок и подкралась к сеням. Сердце колотилось где-то у горла, ладони взмокли.
— Кого там нелегкая принесла в ночь глухую?! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но он предательски дрожал.
— Хозяюшка, это я… Егор… пусти, ради Христа, — заныл из-за двери вкрадчивый голос.
Привалившись спиной к косяку, знахарка набрала побольше воздуха и твердо заявила:
— Уходите подобру-поздорову. Не открою я вам! Убирайтесь, пока греха не случилось!
— Ах ты ведьма старая, я тебе сейчас покажу, где раки зимуют! — взревел чужой, прокуренный бас. — Ломай замок, Егор! К черту эту канитель!
Дверь затрещала под градом тяжелых пинков. Снаружи посыпалась грязная, матерная брань — бандиты прикидывали, как быстрее вышибить преграду. Сердце Устиньи ухнуло куда-то вниз, по телу разлился ледяной страх — тот самый, первобытный, от которого немеют руки и подкашиваются ноги. Спасаться нужно, но как? Взгляд судорожно заметался по темной избе — и остановился на оконце в дальней комнатке, той самой, где вчера спал Егор. Рама там старая, рассохшаяся — выставить ее можно в два счета!
Если выскочить в окно, можно огородами добежать до Лукерьи. У нее муж Архип — мужик крепкий, с топором, заступится, да и участкового вызовет по рации. Сама-то Устинья телефонами сроду не обзаводилась — не нужны они в глухомани.
Едва пальцы коснулись щеколды на окне, сзади раздался оглушительный треск — петли не выдержали. Дверь рухнула внутрь, и в сени ввалились двое: спасенный ею юнец и какой-то коренастый, битый жизнью мужик с бычьей шеей и наколками на руках. От них разило перегаром и табаком.
— Куда намылилась, рухлядь старая?! — рявкнул Егор, в один прыжок настиг Устинью и, больно схватив за плечо костлявыми пальцами, швырнул на старенький диван. — Сидеть тихо, если жить хочешь!
— Да за что ж так-то, Господи? — прошептала она, задыхаясь от обиды и страха. И тут до нее дошло с холодной ясностью: интуиция не обманула, она своими же руками пригрела и выходила отпетого душегуба. Сердце заледенело.
— Вон, смотри, я же не врал, — ткнул пальцем в сторону переднего угла Егор.
— Ого… Вещь! — оскалился коренастый, потирая жилистые руки, и двинулся к святыне. Глаза его заблестели алчным блеском.
— Не трожь, ироды окаянные! — вскричала Устинья, забыв о страхе, и бросилась наперерез, заслоняя образ собой.
Но тут же получила тяжелый удар по лицу — то ли кулаком, то ли прикладом, она не разобрала. Искры посыпались из глаз, во рту стала соленая кровь, и женщина рухнула обратно на диван, ударившись затылком о стену. В ушах зазвенело.
Под гогот и улюлюканье налетчики сорвали плащаницу со стены, сунули ее в свой бездонный мешок вместе с серебряной лампадкой.
— Все, дело сделано, валим отсюда, пока шухер не поднялся, — скомандовал парень, но вдруг замер, плотоядно уставившись на лежащую знахарку. В его глазах загорелся нехороший огонек. — Слышь, мать, ты ж тут поди годами одичала одна без мужика?
Он подошел вплотную, навис над ней, дыша перегаром.
— Соскучилась по ласке мужской, старая? Сейчас мы тебя ублажим!
— Точняк, бабке полезно будет, — мерзко хихикнул его подельник, облизывая потрескавшиеся губы. — Разомнем старые косточки.
Грабители надвинулись на нее с двух сторон. Устинью парализовал такой первобытный ужас, что кровь застыла в жилах, а сердце, казалось, остановилось навсегда. Она зажмурилась, приготовившись к самому худшему, и начала шептать молитву — ту самую, что шептала когда-то над умирающим Трофимом.
И в этот самый миг в горницу пулей влетела громадная серая тень — бесшумная, стремительная, неотвратимая, как сама смерть. Настоящий, заматеревший лесной волк! Тяжелые лапы приземлились прямо между грабителями и жертвой, огромная пасть оскалилась в хищном рыке.
— Буран! — выдохнула Устинья, не веря своим глазам. По щекам хлынули слезы облегчения.
— Твою мать, это еще кто?! — истошно завопил старший бандит, резко оборачиваясь и хватаясь за карман куртки.
Путь к отступлению был отрезан. Оскалив смертоносные клыки, дикий зверь загнал незваных гостей в угол у печи. От его низкого, утробного рыка в избе дребезжали стекла, с полок сыпались мелочи. Преступники вросли в стену, боясь даже сглотнуть — лица их сделались белыми как мел, глаза округлились от животного страха.
Пока хищник держал их на мушке, Устинья вскочила — голова закружилась, но она устояла, вцепившись в спинку дивана — и бросилась на кухню. Там, в узком закутке за печкой, давно пылилось двуствольное ружье покойного Трофима. Всё собиралась отдать его участковому от греха подальше, да всё руки не доходили — то некогда, то лень. Пальцы, дрожащие и негнущиеся, переломили стволы — заряжено! Порох старый, неизвестно, выстрелит или нет, но для острастки и вида ружья хватит.
Появившись перед душегубами с ружьем наизготовку, она застала ту же картину: Буран неотступно караулил побледневших от страха воров, не сводя с них желтых немигающих глаз. Из пасти волка капала слюна — и это было страшнее любого оружия.
— Хозяюшка, ради бога, убери ты своего людоеда! — заскулил коренастый, трясясь всем телом. — Забери, пожалуйста, забери! Мы всё отдадим!
Громко щелкнув курками, Устинья скомандовала стальным, не терпящим возражений голосом:
— А ну, шагом марш, оба!
— К-куда? — заикаясь, выдавил Егор, пятясь от волка.
— В погреб! Живо!
Дверца в подпол, как назло или как на счастье, была откинута в сенях еще с вечера — Устинья проветривала погреб от сырости. Налетчики попробовали было воспротивиться, но волчья пасть клацнула над самым ухом с таким звуком, что у обоих подкосились колени, а стволы ружья угрожающе качнулись в их сторону. Спесь слетела мгновенно, и оба, подвывая от ужаса, попятились к выходу, а затем послушно полезли в темную, пахнущую плесенью яму.
Едва их макушки скрылись под полом, Устинья с грохотом захлопнула тяжелую крышку, задвинула толстый кованый засов, придвинула сверху массивный ларь с зерном, а сверху на ларек водрузила чугунок с рассадой — пусть сидят до приезда властей, знают, как на доброту отвечать!
— Буран мой родной… — заливаясь слезами, прошептала она, опускаясь на колени. — Заступник мой… Откуда ж ты взялся, миленький?!
Грозный хищник подошел ближе — осторожно, мягко ступая по половицам — опустил лобастую голову и вдруг лизнул ее в щеку своим шершавым языком, а потом ласково заскулил, словно преданный щенок, положив голову ей на колени.
Часть пятая. Возмездие и покой
Вскоре подоспел наряд — Лукерья услышала шум и вызвала участкового по лесной рации. Милиционеры прибыли быстро, на видавшем виды «уазике». Бандитов вытащили из погреба — трясущихся, мокрых от страха, жалких — скрутили и забрали в отделение. А спустя время, когда следствие завершилось, вернули и изъятую святыню — плащаницу отреставрировали в церковной мастерской, и она стала еще краше прежнего.
Водрузив образ обратно в передний угол, Устинья перекрестилась три раза широким крестом, зажгла свечу от лампадки и прошептала одними губами:
— Спасибо тебе, Пресвятая Богородица… и тебе, Буран, век не забуду твоей верности.
Старое ружье Трофима милиционеры, разумеется, конфисковали — всё-таки незаконное хранение огнестрельного оружия. Но Устинью это совершенно не заботило. К чему ей теперь железный ствол, когда сама тайга подарила ей такого преданного и бесстрашного хранителя?
Буран еще долго держался поблизости — то появлялся на опушке, то пропадал на недели. Иногда зимними вечерами Устинья замечала на снегу под окном большие волчьи следы — он обходил дом, охраняя ее сон. А по весне привел волчицу — тощую, серую, с умными глазами. Они стояли на пригорке, глядя на избу, и Устинья поняла: у Бурана теперь своя стая, своя семья. И правильно, так и должно быть.
Годы шли. Устинья старела, но дар ее не убывал — наоборот, становился сильнее и глубже. К ней по-прежнему ехали со всей области, а иногда и из соседних. Она никому не отказывала, хотя с каждым годом силы таяли быстрее.
В последний год своей жизни Устинья вдруг начала видеть вещие сны — в них приходили умершие, давали наказы, предупреждали о бедах. А однажды приснился ей сам Буран — огромный, серебристо-седой, с глазами как две луны. Он молча посмотрел на нее, потом лег у ее ног и положил голову на лапы.
Утром Устинья проснулась с легким сердцем. Она вышла на крыльцо — был ясный морозный день, снег искрился под солнцем, синицы звенели на рябине. Она вздохнула полной грудью, улыбнулась и прошептала:
— Ну вот и всё, ребятушки. Отходила свое.
Через три дня она тихо угасла во сне — с улыбкой на устах, сжимая в руке засохшую веточку зверобоя. Похоронили ее на деревенском погосте, рядом с Трофимом и сыном. А на могилу через неделю прибежали волки — целая стая. Они сидели вокруг холмика и выли — жалобно, протяжно, так, что у односельчан мороз шел по коже. А потом вожак — огромный седой волк — поднялся, посмотрел на людей желтыми глазами, в которых не было злобы, а была лишь глубокая, бесконечная печаль, и увел стаю в лес.
Люди в Глухом Куту еще долго рассказывали эту историю — о знахарке, что выходила волка, а волк спас ее от лихих людей. А изба ее не пустовала — приехала из города правнучка, Наталья, с мужем и детьми. И тоже начала собирать травы и лечить людей, будто приняла дар по наследству через поколения.
А по ночам на опушке леса до сих пор слышен волчий вой — тоскливый, но светлый. Старые люди говорят: это Буран приходит поклониться могиле своей спасительницы. Ибо верность волчья крепче смерти, а память благодарного сердца не ведает времен.