Солнце заглядывало на кухню робко, по весеннему. Мама пила кофе, а восьмилетний Саймон — абсолютно рыжий кот развалился в своей голубой лежанке.
- Саймон, ты посмотри на себя, — улыбнулась мама, отставляя кружку, - тебе уже восемь лет с "хвостиком", а ты всё в той же лежанке. Ты из неё вырос ещё лет семь назад.
Саймон приоткрыл один глаз. Потом медленно, с достоинством, перевернулся на другой бок. Лапа свесилась за бортик. Хвост тоже.
- Мур-р-р, - сказал он, чло означало: "ты ничего не понимаешь".
- А помнишь, как я её шила? - мама наклонилась и почесала его за ухом, - ты был такой крошечный. Помещался на ладони.
Саймон зажмурился от удовольствия. Конечно, он всё помнил. Не словами, а тем особым кошачьим нутром, которое помнит запахи и тепло.
Восемь лет назад
- Ну что, малыш, — мама сидела за столом, разложив два свертка с голубой тканью. Рядом лежали ножницы и нитки, - сейчас я тебе кроватку сооружу. Какую хочешь? С рыбками?
Котёнок Саймон — комочек рыжего пуха, шевеля ушками, сидел на стопке журналов и пытался поймать летящую нитку.
- Пип! — пискнул он, промахиваясь.
- Нет, не пип, а мяу. Ты же кот, - засмеялась мама, таак, с рыбками не получается... А вот с собачками есть симпатичный ситец.
Она показала ткань — на голубом фоне были смешные собачки с длинными ушами.
- Ой, а это ничего, что собачки? — спросила мама у котёнка, - ты не против?
А Саймону было все равно, он уже уснул прямо на журналах, поджав лапки под живот. Главное, чтобы пахло мамой.
Она шила два вечера. Котёнок спал рядом, свернувшись калачиком в коробке из-под чая. А когда лежанка была готова — мягкая, с высокими бортиками, мама посадила Саймона внутрь.
- Смотри, какая красота. Твоя собственная кроватка.
Котёнок покрутился, потоптался передними лапами, три раза укусил бортик (проверяя на прочность) и провалился в сон. И проспал в ней четыре часа подряд — впервые так долго без маминых рук.
Сегодня
- Ты знаешь, у тебя лежанка износилась, - мама села рядом с лежанкой, - и дно совсем плоское. Давай, Котя, я тебе новую куплю, посолиднее?
Саймон открыл оба глаза. Посмотрел на маму долгим, серьёзным взглядом. Потом встал, потянулся — спина дугой, хвост трубой — и снова плюхнулся в лежанку. Так, чтобы занять её максимально. Голова на одном бортике, задние лапы свешиваются с другого, а из середины торчит рыжий живот.
- Мяу, - твёрдо сказал он, что означало "нет".
- Что зназнач"нет"? Саймон, ты в ней как селёдка в банке.
- Мр-р-р-р-фу, - что на котячьем означало "ну и что".
Мама вздохнула. Погладила истёртую ткань. Где-то посредине, между двумя собачками, до сих пор виднелись её неровные швы, сделанные для первого котенка в ее жизни.
- Ладно, - сказала она, - спи.
Саймон прикрыл глаза. И сквозь дремоту услышал, как мама встаёт и идёт к шкафу. Потом шелест ткани. Потом её голос:
- Значит, будем просто нашивать заплатки. Собачек уже не найти, но я подберу ччто-нибуь. С рыбками пойдёт?
Саймон не ответил. Он уже спал. Ему снилась голубая лежанка, полная маминого тепла — такая же огромная, как в тот день, когда он был маленьким.