Размышления Морозова о танковом проекте
Внутренний конфликт Морозова
Морозов умолк, задумался. А ведь когда-то мысль именно так расположить катки на тяжелом «КВ» возникали и у наших. Могло это запросто закончиться трибуналом. Но все же не пошли по такому пути! Вспомнился ему расстрелянный осенью сорок первого конструктор артиллерии Таубин. То же, из-за непродуманных решений. Пустить накануне такой войны в серию заведомо сырые орудия… Да, наш строй жестче, строже германского. Может, поэтому и мы теперь их гоним. А не они нас.
Он глубоко вздохнул, отогнал эти никчемные мысли, попробовал усмехнуться:
- Ну… А «Пантера»? Как она показывает себя? – Морозов придвинулся поближе, чтобы за хмельными разговорами ребят расслышать негромкий рассказ Ивана.
- Этих у фрица побольше. Они ее с «тридцатьчетверки» аккуратно срисовали, да только без ума. Наши «восемьдесят-пятки» их молотят, как семечки. Но коробка там хороша, планетарная. Э-эх! – он глубоко вздохнул, - да дело ж разве только в машине? У них экипаж полтора года готовят, а у нас? Три месяца, от силы… Завтра вот заряжающего пришлют из пехоты, его тут же мы за десять минут и обучим, да и в дело… Вот и горим мы гораздо чаще, чем они.
Морозов вдруг понял, что Иван хочет еще что-то сказать, да не решается. Решил подождать. Тот вскоре заерзал, не утерпел:
- Вы, товарищ конструктор, разрешили б мне топливную аппаратуру, ну, ограничитель оборотов, немного подкрутить… Так, самую малость, для форсажу! А?
- Ну, ну, Иван! Ты эти привычки брось! Это ж ходовые испытания! Ни в коем случае, слышишь! Тут и так мотор мощный. Что я потом дизелистам скажу? Спросят, как, мол, вел себя двигатель в бою? А я что? Да, мы с Ваней его накрутили, как следует! И поехали?
Иван отошел молча. Сел на пень, сдернул свои рыжие от масел кирзачи, стал неспешно застиранные портянки перематывать. Было видно, что он обижен:
- В частях все равно это будут делать. Иначе – сгоришь, едрена вошь! Скорость в бою – дело первейшее!
Проговорили еще долго. Уже миновала их громадная лиловая туча, всего лишь грозно посверкавши редкими молниями, уже на черное небо выкатился остророгий месяц, а Васька, дыша перегаром и луком, все у Ивана допытывался:
- Ну, ты мне правду вот скажи, Ва-а-ня-я! Признайся! Орденов - то у тебя, дружочек ты мой, почему ж так мало-то, а-а? Ты ж форменный герой! Да, за тобой же, чертушка, большое кладбище немецкое! Едрен-ная твоя во-о-о-шь! А на тебе – только пара Красных звездочек!! Да пара медалек!
- Зато, у моих замполитов, - отрешенно махнув рукой и продолжая улыбаться, лениво зевая, отвечал Ваня, - некуда их вешать уже! За пламенные речи в тыловых землянках. ППЖ своим стали уж цепля-я-я-ять! Ну, некуда!
Передний край светился на западе огромным, как летняя заря, мерцающим пожарным заревом. С востока тихо плыл по небу мирный, уже ущербный месяц.
На зорьке сонные, сели завтракать. Едва открылся было рот у еще хмельного Жмуркина, Иван его осадил:
- Васька, хорош! Кончай пить! Выпил – сгорел!
Воспоминание о конструкторе Таубине
А командир, озабоченно осматривая свой экипаж, строго погрозил Ваське указательным пальцем:
- Отставить, рядовой Жмуркин! Хоть бы при товарище конструкторе постеснялся!
Подкрепились. Тушонка сытная, американская, хлеб немецкий, свежий, со взятых вчера в городе складов. Иван покопался в «сидоре» и извлек пару черных сухарей:
- Не могу я его жрать. Не хлеб это… Изжога, едрена вошь, потом житья не дает.
- А я не брезгую! – Жмуркин нагловато и весьма довольно улыбается и, сладко потягиваясь, прикрывает глаза, - а еще обожаю я, хлопцы, эту, знаете, в банках, ну, сало копченое, которое ломтиками… Хряпнешь, бывает, сто наркомовских, а потом ее вот так вот берешь, ломтик из банки… Объедение! Шик!
- Что-то я такое лакомство ни разу и не встречал, - лейтенант оторвался от тушонки и хмуро обвел всех глазами, - а ведь почти два уж года воюю…
- Да это он про «Спам» американский, - улыбается грустно Ваня, - я его в госпитале раз как - то пробовал… Сюда оно разве ж доходит… Он и спирт -то какой в основном? Да никакой он не наркомовский, тот весь, без остатка в тылах да штабах, едрена вошь, выпивается! Трофейным пробавляемся. В каждом танке ведь свой бачок имеется, все знаем…
Морозов тоже полез, было, в машину, тренироваться. Лейтенант Смирнов, улыбаясь, удивился:
- В Вашем-то возрасте?.. За шесть секунд из танка…
Тот смеется:
- А Вы думали! Кто, как не я должен проверить машину и с этой стороны? Командуйте, голубчик! – и уверенно занимает место заряжающего.
- Экипа-а-ж! Внимание! Пожар в моторном отсеке! К машине!!
Ивану, наверное, всех труднее. А ну, поломай привычку выстраданную, многолетнюю, до автоматизма отработанную! Всяко приходилось: то глаза текут, не видят, то руки посечены, то спина горит… Кувырк! – и ты под машиной! Правда, под старую «тридцатьчетверку» залазили в крайнем случае, если уж немец рядом, там часто боезапас детонировал, так легче просто, застрелиться. Старались как-то подальше отползти.
- Ну как тебе, Иван Евсеич? – командир участливо на уже совершенно мокрого Ваню смотрит.
- Через верхний люк оно потруднее. Да сама машина-то пониже! - смеется тот, дух едва переводя, - не-ет, такое натощак надобно… Едрена вошь!!
Размышления о тяжести и маневренности
Едва отдышались, видят, идет быстро капитан из штаба бригады, а за ним…
- Вот тебе, лейтенант, заряжающий - радист. Рядовой Маневич, принимай! – и хмурится сразу, предчувствуя неминуемый гнев всего экипажа.
Маневич, солдатик маленького росточка, щупленький очкарик, со вздернутым остреньким носиком, с белым лицом и пухлыми девичьими губами, нерешительно остановился, покосившись на укрытый брезентом танк и тут же скромно опустив глаза.
Первым из оцепенения выходит Вася Жмуркин:
- Това… Товарищ… Морозов, а сколько весит, к примеру, бронебойный к нашей пушечке? Вот на восемьдесят - пятке он и то, на два пуда тянет…
Капитан железным голосом его перебивает:
- Та-ак! Отставить! – и уже потише, мягче:
- Знаем, знаем, братцы, мы что, не танкисты? Да где ж его вам взять-то, Поддубного? Такое уж идет нынче пополнение. Он хоть прямиком из военкомата, не из госпиталя… И то. Привыкнет, подучите… Пусть воюет! Да! Есть и хорошая для вас новость. Сходите на вещсклад, получите на всех по два комплекта нового вискозного белья, немец в городе много добра побросал.
Танкисты одобрительно загудели, почесывая бритые затылки.
- Что, теплое белье - то немецкое? – спросил негромко Морозов, когда капитан ушел.
- Да нет, - Васька довольно смеется, - просто, меньше вшей заводится, не любят они его… В танке хоть и соляром все пропитано, а живут, суки! Привыкли, небось…Тебя как звать-то, поддубный? – поворачивается, добродушно улыбаясь, к робко стоящему в сторонке Маневичу, - ел ты сегодня?
- Меня? Петя… Петр! Спасибо…
- Так, по глазам вижу, что не ел. На, подкрепись, да делом займемся. Ты куришь, Петя?
- А-а, а что?
- А то, что дыхалка у тебя должна быть, как новая! А то, ведь, в рабочее время у нас в… Кабинете немного… Дымком воняет, хе-хе-хе! Смотри! - уже серьезнеет Жмуркин, показывая узловатый кулак, - я, если заряжающий вырубился от дыма и валяется на боеукладке, бью по мордам сразу! А то все сгорим.
Технические детали и сравнение «Пантеры»
Описание танка «Пантеры»
- Н-не курю я - Петя виновато голову опускает, - а насчет тяжести, в-в-ы не сомневайтесь! Я не подведу. Я…
- Ладно, - грубо перебивает Иван,- оно покажет. Пусть человек подкрепится, да веди его в машину, Вася, учи. Времени в обрез, так, командир? Ты кто у нас будешь по гражданской - то профессии? – обернулся он к заряжающему.
- Художник… Я. Из города Ленинграда.
- Ма-м-ма р-род-на-я-я!! Роди-и меня обра-а-тно! – взвыл было Жмуркин, за голову хватаясь, - он у нас ху-до-ож-ник! Блокадник! Не ругайте, кореша… Я танцую не спеша!
- Заткнись, балаболка! – Иван строго зыркнул на Ваську, тот и прижух, - у меня, вон, был как-то даже директор автобазы, девять с гаком пудов было в человеке, ну и что? Хорошо воевал!
-И куда ж делся? – Васька обиженно надул щеки, - небось…
- Лишь бы ты, Васенька, туда то же не делся! Все, веди его в машину, не теряй время.
Маневич, впервые в своей жизни оказавшись в танке, оробел сперва, пригибает голову, а его голова в танкошлеме кажется совсем миниатюрной, все норовит рукой потрогать.
- Ну, с чего ж тебе начать-то, - с умным видом сосредоточенно чешет лоб Васька, - короче, смотри: это – место командира. Сюда ни ногой! Тут, у орудия, я, твой наводчик. Мы в паре работаем! Как один, понятно?! Там, внизу, механик, Иван Евсеич, понятно, да? Ты, художник, вот тут кошуешься, на боеукладке. Зимой тебе всех теплей, - он кивнул в сторону моторного отсека, - от мотора. Во-от сюда брезент кидаем и спим в тепле, на всю ночь тепла хватает. Но это я так, до зимы еще тебе, - он скептически скроил губы бантиком, - в общем, далеко!
- А вам, что, ближе? – простодушно улыбается, поблескивая очками, Петя.
- И нам далеко! Теперь мотай на ус, один раз тебе объясняю! Вот эти, красноносые – бронебойные, их тут сорок штук, самый ходовой товар в нашем деле. Против танков. Эти – осколочные, для подавления артбатарей, пехоты там, всяких других неприятностей, их грузим десяток и обычно хватает.
- А если не хватит? – Маневич поправляет круглые роговые очки.
- Хватит. Нет, так раздавим ее к едрени фени! На траки намотаем! Не отвлекайся! А эти вот, желтоносые, картечь, сам-м-ая что ни на есть радость для немецкой пехоты. Одним снарядом, если они от тебя рванули из окопов, полроты на куски порвать можно! Запомнил, что где? В таком порядке всегда и должны лежать! А ты, как пять пальцев их знать должен! С закрытыми глазами тренируйся, понял?
- А почему – с закрытыми? – Маневич повернул голову на тусклую желтую лампу, - Тут разве… Свет может тут потухнуть?
- Может… И если мы с тобой, художник, замешкаемся, тут свет может и навеки потухнуть, - понял ты меня, художник? Так, слушай дальше! –Жмуркин поудобнее уселся в кресло наводчика, - я всегда тут, на оптике, руки у меня крестом, вот так. Эта лежит на маховике поворота башни, этой кручу угол возвышения орудия. Как только я увидел цель, сразу решаю, чем ее бить и даю тебе команду, какой мне нужен снаряд из боеукладки. А ты – весь внимание! Понятно? Ты его подхватил и сюда, в казенник пушки, он открыт. Закрыл… Вот так и отскочил, мне не мешаешь. На все про все у тебя три-четыре секунды, Петя! Слушай дальше! Когда я выстрелил, тут будет полно дыма, он из ствола вслед за гильзой идет! Ты подхватил гильзу – и нахрен ее через второй люк на улицу! Чтоб не воняла тут! Смотри, она оч-чень, очень горячая, рукавицы или тряпки какие имей под рукой, ясно?
Сравнение с советскими
- А куда же дым девается? Я уже видел, как стреляло орудие, ну, гаубица…
- Эх, ты, стреляло… Не стреляло, а вело огонь по противнику! – умничает с важным видом Васька, - не боись, не задохнешься! Вот это – турбины, они его враз выгонят через жалюзи. Зимой, враз… Летом – не. Слушай дальше.
Жмуркин взял в руки свой танкошлем:
- Это вот есть самая нужная для танкиста вещь, - он зачем-то оглянулся и уже тише добавил, - ну, кроме спирта, конечно! Танкошлем! А ты у нас, дорогой, еще и радист! Всегда на связи, принимаешь и передаешь команды. Тут есть переключатель, вот он. Ну, это и командир тоже…
В этот момент снаружи кто-то резко ударил в броню чем-то железным и распахнулись сразу оба люки: командира и механика и те за секунды оказались на своих местах. Иван запустил двигатель, поставил на прогрев.
Маневич, часто мигая большими глазами, опустился на корточки, стараясь держать ладони над лежащими ровными рядами желтобокими снарядами.
- Ваня, до сорока доводи, и пошел! – кричит лейтенант, оглядывается на Жмуркина и Петю и, улыбаясь, добавляет:
- Ну что, прошли курс молодого… Заряжающего?!
- Да всего делов-то! - кричит в ответ Жмуркин, натягивая на вихрастую голову потертый танкошлем, - лишь бы он не вырубился от первого же выстрела! Держись, художник!
- Экипаж! К машине!
Пока из подошедшего заправщика заправлялись топливом, показались комбриг с Морозовым.
- Полные заливай, неизвестно, что там, - комбриг взглянул в сосредоточенное лицо конструктора, - зря Вы, товарищ Морозов сюда прибыли, тут сейчас начнется такое…
- Я, товарищ подполковник, уже говорил, что должен, э-э-э, своими глазами увидеть боевую работу своей машины! И, кроме всего прочего…
- Все! Хорош! – кивнул заправщику Иван, - хватит! Много брать не буду.
В ответ на недоуменный взгляд командира, Жмуркин негромко процедил:
Обучение экипажа и подготовка к бою
- Есть соляр – танк горит, нет соляра – танк не горит! Правильно, Ваня, целее будем…
- Не умничай, рядовой Жмуркин! – командир, заметно нервничая, махнул рукой в сторону, - вон лежат две «студеровские» покрышки, на корму их, да побыстрее!
- Орлы! – комбриг, надвинув запыленную фуражку почти на самый нос, обвел строгими глазами экипаж, скептически чуть задержавшись на худосочном заряжающем, - задача будет такая: со стороны местечка Хомутово - Старое из окружения в полосе обороны бригады идет смешанная броне - пехотная группа противника. Она просачивается мелкими подразделениями пехоты, примерно рота, при поддержке одного-двух танков сквозь наши порядки. Вы придаетесь стрелковой роте капитана Терещенко для заслона в заданном ей районе. Вопросы есть? Вопросов нет, выполняя-ять!
Для капонира выбрали скрытый кустарником невысокий холм. Видимость хорошая, на много верст вокруг, сами же закопались так, что и рядом не увидишь. Вначале кинулись, было, копать сами – машина ж небольшая! А потом выяснилось: командир после зимнего ранения в живот, копальщик неважный! Маневич, тот вообще, выдохся сразу, вроде и старается, пот с него в три ручья льет – а дела нет. Иван молча – прыг в танк. Покопался, вылазит с замусоленным «сидором» в руке, битком -набитым банками тушенки, усмехнулся в усы и – к окопавшейся уж пехоте двинул.
- Ну, щас Ваня приведет работников, - смеется Жмуркин, скаля ровные ряды крепких молодых зубов, покачивая головой, - голодная пехота мне под Сталинградом «КВ» за полчаса саперными лопатками зарывала!
- А я все думаю, ну куда он, как тот завхоз, все это складирует? – едва переведя дух, улыбается, голый по пояс, мокрый весь, и лейтенант, - в машине места не так много… Чтоб тушенку ящиками возить.
Зарыли корпус, закидали башню еловыми лапами, перевели дух, посмеялись, усталые пехотинцы потянулись к своим окопам.
Только ушли всем довольные солдаты, а Ваня им еще и бутылку спирта сунул, так, чтоб летеха не увидал, затрещал на броне танкошлем: комбриг на волне комбата передал, что на их участке авиация заметила пехоту немцев в сопровождении двух «Тигров», прут в лоб на полной скорости, но не по дороге, а скрытно, перелесками да лощинами.
- А-а-а, с-сучье племя! – Жмуркин злорадно заулыбался, потирая почерневшие ладони,- аукнулся и вам сорок первый год! Не все коту -масленница!
- Ты ж, балабол, в сорок втором только призвался? – рывком поднялся командир, - по местам! К бою!!
Пехота тоже сноровисто растеклась по окопам, злобно матерясь и на ходу дотягивая цыгарки.
В машине – тишина. Только робко потрескивает танкошлем. Да глубоким, ровным становится у каждого дыхание.
- Карты где? – Иван вдруг поворачивается и снизу в упор на Жмуркина смотрит, - на месте нет, ты, зараза, брал. Гони!
-Че? – не понял тот, от своей оптики оторвавшись.
- Колода, говорю, моя где? Затер, небось… Едрен-на во-ошь, - смеется Ваня.
Подготовка экипажа и испытания машин
Регулирование топливной аппаратуры
- О-ох, Евсеич! Да ну тя, в самом деле! Вспомнил когда… Отцепись! Тут немец в лоб прет, а ему карты подавай! Потерпи… Чуток. Отдам.
Справа, в километрах полтора, весь в клубах черного дыма, показался, натужно ревя мотором и медленно вываливаясь из низины, головной «Тигр». Блеснули на солнце его наклонные плоскости башни, засверкали широкие, отшлифованные сотнями километров, гусеницы.
Как мухами, все его борта обсажены пехотинцами, едва узколобую башню видать. И по обе стороны от танка тоже они бегут, едва поспевая за ревущей на всю округу машиной.
Могучие столетние вязы, посаженные еще при царе местными казаками, лениво шелестят листвой где-то вверху, а снизу кажется – под самыми облаками. Там хоть какой-то тянет ветерок. А тут, внизу – духота нестерпимая. От раскаленного асфальта, от красных кирпичных стен, от нагретых автомобилей на парковке.
Волна пота пошла по лбу. Женька во все глаза смотрит на тот самый, дедов, танк – а танка – то и нету. Школа – на месте. Постамент серенький невысокий, простенький, гранитом не облицованный – стоит сиротливо. Пустой.
Танка нет. Сорок четвертого. Дедова. У такого же, один в один, стоят они со своим комкором после того самого боя. В орденах стоят, суровые. Молодые еще, деду столько же, как теперь и Женьке. В тот самый день, когда он четыре «Тигра» сжег. И в тот самый день, когда похоронили они в том местечке у самой старой границы павших своих товарищей.
Тетка, лет сорока, в синем рабочем халатике неспешно метет тротуар. Задумалась о чем-то своем, женском. Тут веселый и красивый, косая сажень в плечах, подкатывает парень. То-се. Халям-балям:
- Хорошо выглядите! Вы какое мороженное любите? Разрешите предложить вот такое… А куда тут, - вроде так, мимоходом, - танк-то отсюда делся? Вот же, недавно стоял. Небольшой такой, зеленый.
-Э-эх! Да… Был тут памятник, стоял. Говорят люди, - тут она наклонилась к самому уху Женькину и зашептала горячо и сладко:
- Его продали! Начальство! Каким-то коллекционерам… Люди врать не станут. И все знают – и никто ничего! Может, милый, еще че надо, а-а? –игриво растягивает тетка в улыбке полные губы.
- Да ну-у… Вот так новости! Спасибо, тетенька.
Взревел Женькин «Мерс», резко развернулся на площади. Машина классная, нет лучше. Взял ее за «боевые», в разведроте, щедрым потом солдатским политые.
Тетка разогнулась, удивленно уставилась на быстро удаляющуюся черную иномарку, обиженно слегка надула губы. Покачала головой в косыночке да и помела горячий асфальт дальше.
В Администрации района, в прохладном, широком, с пальмами да аквариумами фойе – тишь да благодать. Пара мордатых охранников в штатском с утра скучают в удобных креслах.
- К замглавы, по вызову…
Критика ходовых характеристик
Женька в заплывшие жиром глазки не смотрит, противно. Идет неспешно по темному коридору. Пахнет бумагами, типографской краской, дорогими духами.
Ага, сюда.
Дорогая, ценой в среднюю зарплату работяги, табличка. Глава администрации такого-то района, такой-то области. Такой-то страны. Секретарша медленно подняла томные, с удлиненными ресницами, сонные и равнодушные глаза.
- У себя Палыч? Че-то меня вызвал, с постели поднял, - буднично и малость сердито говорит Женька и нарочито привычно дверь толкает. Секретарша, в пол-секунды оценив Женьку, как мужика, так же томно и с надменным выражением отворачивает кислую морду.
Закрывает дверь Женька очень плотно. Тот поднимает лысую голову, от монитора едва оторвавшись:
- А-а, Вы по какому вопросу, гражданин? М-м… Гм… Разве Вас вызы…
И, увидев вблизи серое каменное лицо Женькино, встретившись со взглядом в упор - холодным, ничего хорошего не обещающим, онемел. Как кролик перед удавом. Так и сполз обратно в свое дорогущее кожаное кресло. Ценой в десять зарплат простого работяги.
Женька молча кулак на стол. В кулаке – «лимонка». Взгляд прямой, нехороший - в бесстыжие, забегавшие, нечестные глаза
- Ты! Куда танк дел, крыса позорная? Перед школой? Только – правду. Иначе – Женька взялся пальцами за колечко, - в жопу тебе ее сейчас вставлю. Я тебя внимательно слушаю.
Тот уже трясся, как под током. Лица на нем не было. Рукой потянулся было к графину, да под взглядом Женьки виновато руку под стол, на колени, как нашкодивший школьник, положил.
- А-а-а-а… В-вы… К-к-кто… Т-т-т-такой?!.. В-вы от кого?! Да я…, - и руку из-под стола - да на кнопку.
Да не доходит рука до кнопки. Получив оплеуху, убирается обратно. Тут разведка штурмовой бригады. Голос спокойный, но из чистого металла:
-Р-р-р-учку взял! Вот так. Пиши.
«В Прокуратуру такой-то области!» Только – правду! Иначе… Сам понимаешь. Отсюда живым не выйдешь! Пиши, с-с-у-ка!!
- Т-товарищ, това… Рищ, Вы… Вы… Това-рищ, - заикаясь, неожиданно переходит тот на уже устаревшее обращение, - Вы… Това…
Проблемы с охлаждением и безопасностью
Но, упершись глазами в каменное, как у египетского сфинкса, лицо Женьки, послушно берет чистый лист и ручку.
Женька небрежно присел на край дорогого, в сто зарплат простого работяги стола, сверху вниз равнодушно поглядывает за трясущимися руками «главы администрации такого-то района», а тот, тяжело дыша под кондиционером и уже мокрый весь – пишет, страдалец.
Почерк неровный, над строчками так и скачет. Но разобрать можно. Волнуется человек! Может, в первый раз в жизни – пишет он чистую правду. Правду!
Иначе… Будет иначе. Это сразу видно.
- Подпись не забудь. Только теперь четко, не спеши. И имей в виду – голову отрежу!
Сонная секретарша, почти не глядя, совсем ни о чем не думая, привычно шлепнула гербовую печать на подпись шефа. Женька ласково ей улыбнулся и исчез за дверью.
Через час, едва вбежав по гранитным ступеням областной Прокуратуры, едва взявшись за латунную ручку массивной двери, Женька был остановлен мягким вкрадчивым баритоном неожиданно возникшего перед ним серого неприметного человечка с черным кожаным портфелем:
- Постойте! Молодой человек. Я от Главы… Палыча. Сразу к делу.
Воровито озираясь по сторонам, он глухо пробубнил уже другим, очень холодным, казенным голосом:
- Вам десять лямов хватит? С собой. За письмо?
И куда-то в сторону отвел глаза.
- Дурак ты. Так и передай. Никакими вашими украденными у народа «лямами» это дело не измеряется! Иди отсюда и не оглядывайся! И еще передай этому… Лысому. Уже в Москве его чистосердечное. Пусть не волнуется.
Через неделю, на приеме у замгубернатора такой-то области Женька, рассеянно выслушав, что этот провинившийся Глава администрации такого-то района уже с треском уволен, за халатность (ну, не видел, что подписывает, ну не знал ничего человек!) и как не оправдавший доверия, что уже возбуждено уголовное дело в отношении его зама, который, как оказалось, и заварил-то всю кашу, и теперь наверняка сядет, а танк тот найден и будет в ближайшее время установлен на свое место, попросил лишь об одном.
Чтобы ко Дню Победы Он стоял на своем месте:
- Дед собирается к нему опять приехать. Сами понимаете. Восемьдесят девять ему. Надо, чтоб девяносто стало…
Бой в лесной части: столкновение с врагом
Начало столкновения с немецкими танками
И, уж когда взялся он за ручку двери замгубернаторской, тот вдогонку вдруг сказал с кислой такой ехидцей, с плохо скрытым раздражением, но тихо:
- Говорят, эти танки и не воевали… Вовсе.
- Один воевал. Четыре «Тигра» сжег. Мало? А ты пойди и попробуй.
И, не дождавшись ответа, Женька быстро ушел.
- Вася, Ва-ся-я, он нас пока не видит, всади ему в лоб с километра, пробуй, Ва-с-с-я, - Иван поворачивает голову вверх и видит очень красное, сосредоточенное лицо Жмуркина, прильнувшего к окуляру, - там же, едрена вошь, где-то еще один идет. Что б он тебя по выстрелу не засек.
- Может, подойдем ближе? – лейтенант, оторвавшись от триплекса, привычно кладет ему ладонь на плечо.
- Это еще успеется, командир. Зря я за капонир, едрена вошь, четверть спирта от сердца оторвал? Ты лучше люк свой сними с защелки! Выкинь эту пружину! Сгоришь, едрена вошь! Ремешком зацепись!
Первой же болванкой Жмуркин, судя по тому, что головной «Тигр» дернулся и замер на месте, вывел его из строя. Но дыма не было видно. Видимо, там заглох и мотор.
- Неужто ж мы его с такой дистанции и в лоб прошили?! – смеется такой довольный командир, - молодец, Вася!
- Ну, пробоя, может и нет… Да от такой дур-р-р-ы, - Васька, сипло дыша, кивает на уложенные в боеукладке 122-х миллиметровые снаряды, - у них там все повыбивало нахрен! Если электроспуск или поворотник башни не работает – бери его теперь голыми руками!
Второй снаряд, который Вася затеялся всадить под башню, выбил громадный сноп искр из верхней наклонной плоскости башни и рикошетом ушел вверх. Но, видимо, он ударом сорвал с погона корпуса и саму башню, она медленно перекосилась и из-под нее густо потянул косматый темный дым.
Немцы быстро стали покидать машину, их маленькие черные фигурки мелькнули и скоро скрылись в лощине. В этот момент голос комбрига отрывисто прорвался сквозь треск в наушниках:
- Молодцом, Жмуркин!.. Мы все… Твое видим! Давай!... Товарищ… Морозов просит… Пробуй!.. Другого с короткой… Пятьсот метров… Две машины… На подходе… Вам в помощь! Давай!...
- Вперед, Ваня!! Приказ комбрига!
- Э-эх, команди-и-р! Задницей засаду чую! – орет Иван, не оборачиваясь, -слева лощину видишь? Кусты! Как бы оттуда не выскочили… Еще кошечки!
Тактика танкового маневра и огня
- Вперед, сказал! Да нас сзади еще пара машин страхует! Жми, давай!!
Едва набрали скорость и плавно пошли под горку, увидели за ее гребешком один за другим ползущие еще три «Тигра», с дистанции где-то километр сразу с ходу открывшие огонь. Машина для них непривычно низкая, пошли пока перелеты.
- Вася, давай с короткой, пробуй головного! – кричит сквозь рев мотора и лязг гусениц командир.
Иван с ходу останавливает машину, но та непривычно долго раскачивается, как маятник, не давая прицелиться. Жмуркин матерится последними словами:
- Эх!! Сгорим нахрен с такой подвеской! Противовес на такое тяжелое орудие нужен! Люлька! Чтоб за корпусом не качалось!! Болванку еще давай, художник, твою ма-а-ть!
В башне смрад, хоть топор вешай. Дышать нечем! Турбины ревут, но не успевают и потому - задымленность бешеная!
Иван развернул шею, снизу вверх быстро взглянул на заряжающего. Тот, скорчившись, закрыл лицо руками, его рвало. Командир, видя такое дело, сам бросился на подхват к Ваське.
Ближайший «Тигр», чтобы догнать наводкой уходящий в спасительную лощину русский танк, неловко развернулся и всего на несколько секунд подставил угловатый свой борт с крупным черно - белым крестом. Жмуркин, уже успевший развернуть башню, тут же сходу всадил ему болванку в моторный отсек. Он густо зачадил и, выбросив сноп искр, сразу ярко вспыхнул.
Но тут же мощный глухой удар где-то у них в корме сотряс весь корпус. Заряжающий отлетел от боеукладки и ударился затылком о казенник орудия. Из триплексов командира разом повылетели стекла.
Едва машина, по инерции скатившись в поросшую редким кустарником лощину, остановилась, Иван, не глуша двигатель, выскочил наружу, чтобы оценить повреждения. Снаряд разорвал траки сзади на правой гусенице и она теперь размоталась сияющим в траве браслетом позади танка. Корпус правой бортовой передачи был разбит, обнажились блестящие шестерни планетарки, масло выбило, но ведущая звездочка оказалась цела. Спрыгнул с брони и командир:
- Да-а-а… Иван Евсеич… На месте починить получится? Что делать-то будем?
- Да, траки –то есть… Едрена вошь. И бортовая сверху разбита, масло долить, на сегодня хватит. Только… Нет у нас, едрена вошь, времени, командир! Они ж тоже свернули и прут по лощине, сюда, слышишь?! А сколько их там, едрена вошь! Очкарик цел?
- Да цел, цел… Вася его там нянчит.
- Эх, «ИСов» бы сюда… Масло добавим, «гуску» натянем… Ну… С полчаса потребуется, командир.
В этот момент сверху и с тыла донесся натужный спаренный рев дизелей и показались в пыльном мареве одна за другой две «тридцатьчетверки». Командир головной машины, круглолицый молоденький усач-капитан, морда красная, едва в танкошлеме умещается, почему-то весело улыбаясь, не слезая с башни, хрипло кричит Смирнову:
Тяжелые потери и спасение раненых
- У тебя наводчик живой?! Дай мне наводчика, лейтенант! Миной! Миной моего убило! Послали! Ни наводчика, ни радиста ни хрена ж не-е-т!!
Иван подошел к ним тоже, задрал голову:
- Держите вот этой ложбиной! По обе стороны идите! Разом! Поверху! А то сожгут! Там их еще несколько!!
Оценивающе измерив невысокого Ивана взглядом, капитан отчего-то вмиг вызверился, блестя из-под густых усов желтыми фиксами:
- Ты, твою мать, иди теперь траки меняй, стратег хренов!! – и, приняв в свой люк Жмуркина, тоже нырнул внутрь, с силой захлопнув и закрыв на защелку люк.
«Тридцатьчетверки», разом выбросив длиннющее пламя из раструбов выхлопных, рванули вперед. Пошли одна за другой, как на параде, совершенно не маневрируя и на очень большой скорости.
Иван, пока командир с ослабевшим заряжающим заливали масло в разбитую бортовую, поднявшись из лощины, стал наблюдать за ходом боя, укрывшись за поваленной сосенкой.
- Видал, как огонь-то из выхлопных … Дур-р-ак! Знал бы, не отдал Жмуркина! – Смирнов тоже подполз сзади и, достав бинокль, стал смотреть вниз.
- А-а… Да это двигателям хана уже… Что дурак, то дурак. Сейчас они его, едрена вошь, как зайца подстрелят. Пошли, командир.
- Куда? По уставу с перебитой гусеницей бросать маши…
Отступление и оценка урона
- Бери автомат и пошли! – уже твердо сказал Иван, - у нас же не только гуска перебита, - кивнул он на развороченную бортовую, - а там, мы еще может, вытащим кого… Художник тут. А Вася наш, Жмуркин – там!
Головная машина, где шел Жмуркин, получив из кустов снаряд в гусеницу, неожиданно резко развернулась и застыла, подставив борт. Иван заметил, как в веере искр и дыма отлетел в сторону ленивец с кусками траков. Вывалившийся вдруг из пологого оврага вражеский танк оказался всего в каких-то трехста метрах от нее и тут же опять ударил с ходу. Башня «тридцатьчетверки» как-то неуклюже приподнялась и стала со скрежетом заваливаться набок. Из-под нее вырвались хищные языки пламени, ствол орудия безвольно опустился к земле. Иван с лейтенантом видели, как выскочил с пулеметом из своего люка механик и, юркнув в воронку, открыл огонь по наседающей немецкой пехоте.
Подбежав с кормы к горящей машине, Иван остолбенело остановился: лейтенант, ее командир, еще минуту назад надменно обругавший его с высоты башни, вернее, половина его, без танкошлема, гребет руками по земле, тащит полтуловища и только выпученными глазами на Ивана часто хлопает. Следом, сверкающие, разматываются по молодой траве склизские кишки…
Иван - уже с другой стороны, где пламя пока потише, в проем между башней и корпусом внутрь заглядывает, хорошо, что немцам пулемет мехвода пока и головы поднять не дает! Там Жмуркин, все лицо у него в крови и соплях, вокруг уж подымается пламя, смотрит очумело ему в глаза, плачет, трясется, кивает головой и бешено вращает красными зрачками:
- Ну, в-вот, Ва-ня-я-я… Доро-го-о-ой… Мой… Ва… При-ше-е-л… На-кар-кал я… С-сам се-бе…! Нету, Ва-ня, не ту их… Не… но-о-же-чек моих больше-е-е…,
Послеконфликтные работы и уход за техникой
Починка машин и замена деталей
И почерневшие свои руки, как ребенок, к Ивану тянет. Иван подхватывает его подмышки и легко выдергивает из чадного нутра танка. Несет на руках необычно легкое тело, подальше от машины и в горячке пока и не видит, что одной ноги у Васьки и вовсе нет, другая же висит, болтается лишь на окровавленной штанине…
Тот, уже задыхаясь, харчит ему в ухо:
- За-ряжа-ющий там,..руку, ру-ку ему… Ва-ня отор-вало, с-сам не выбе-рется… Иди, Ваня! – а в белых глазах слезы стоят:
- Я, Ва-ня… Род… Ной ты мой… Так и не… Вер… Коло-ду… Тебе не… Ко-ло…
Иван осторожно усадил наводчика под гребень оврага, а сам, кошкой, снова на броне. Пули часто запели, задзенькали вокруг, это вывалился из ложбины еще один «Тигр» и с пятиста метров бьет из пулемета.
Понимает Ваня, что сейчас грохнут и из орудия. Сквозь смрадный дым, валящий из моторного отсека, видит он неподвижную фигуру заряжающего, навзничь лежащую на боеукладке, обеих рук по локоть нет, головы тоже нет!
Скатившись в воронку, бросается опять к Жмуркину:
- Щас, щас, Васенька, щас я тебя, - а тот уж неподвижно сидит, в темной луже своей крови, прислонившись спиной к глине, руки распластавши, изо рта кровавая юшка пузырится и рядом новенький его трофейный «Вальтер» валяется…
Глаза Васькины широко раскрыты и матовеют уже! Вздрогнул, схватился, все поняв, Ваня за голову, сжал крепко ее! Но на миг только!
Выглянул из воронки, осмотрелся.
Другая наша машина, старого образца, с пушкой семьдесят шесть миллиметров, увидев выпрыгнувшие перед собой из лощины еще два «Тигра», попятилась назад, не принимая бой, и, видимо, надеясь укрыться в их капонире, на позициях пехоты. Командир с Маневичем, едва держащимся на ногах, короткими перебежками, отстреливаясь, влетели в воронку тоже.
- Что делать-то будем, Иван Евсеич?! – контуженный кричит Смирнов, - ты Васю Жмуркина не нашел? А-а-а?!
- Нету Жмуркина! - рукой махнул в сторону ложбины Иван, - пробиваемся к машине!! Они, если не дураки, в балку опять нырнут! Чтобы с фланга нашу пехоту обойти! Попробуем их там задержать!!
Бежали быстро, почти не пригибаясь. Маневича Иван подхватил под плечо, что б не свалился ненароком.
С обратной стороны танка скинули и подожгли соляром те самые, рваные «студеровские» покрышки. Из лощины, откуда вот-вот должны вынырнуть фашисты, натурально казалось, горит их танк. Едва нырнули в машину, Иван запустил мотор.
Медицинская помощь и реанимация
Только чуть перевели дух, хлебнули молча водицы, как вырвался из-за лесистого бугра и долетел до их позиции ровный рев двух могучих «майбаховских» моторов и показались вражеские танки. Они шли на невысокой скорости, грамотно, по обеим сторонам лощины, почти по верху, имея перед собой широкий сектор для обстрела.
Но огонь не вели, видимо решив, что русские наверняка бросили эту свою подбитую машину. А, может, у них со снарядами напряг. Окруженцы ведь! На броне густо облепили борта обеих машин пехотинцы. Бегущие толпы их виднелись и позади танков.
Иван, тяжко вздохнув, установил самые малые обороты и занял Васькино место у орудия. Прильнул к окуляру, сосредоточенно рассматривая обстановку в секторе обстрела. Не отрываясь, прокричал лейтенанту:
- Командир, давай подпускать поближе, метров на четыреста! Там вон холмы какие-то… А… Перед нами местность ровная, тут им, едрена вошь, уже никуда не деться! Маневич, быстро болванку!! Еще одну тут положи!!
Подойдя где-то на полкилометра, немцы остановились. Откинулся люк головной машины, появился офицер с биноклем, стал внимательно рассматривать неизвестную русскую машину.
- Не поймет фриц, что у это нас за зверь… Хоть бы не засадил, на всякий случай, нам под башню, - задумчиво и глухо протянул командир.
- Это… Вряд ли, - не оборачиваясь, спокойно сказал Иван, - зачем же ему себя обнаруживать? Да и любопытство ведь. Первый раз видит эту технику.
Опять взревели двигателя, выбросив столбы черного дыма, «Тигры» стали медленно приближаться. И когда до первой вражеской машины оставалось метров триста пятьдесят, Иван, уверенно наведя пушку, ударил наверняка, в широкий лоб. Вся махина «Тигра» аж подпрыгнула, здорово скособочившись, он остановился, из него повалил дым.
Другой, обходя подбитого, на ходу уже наводил пушку, но ему надо было еще и провернуть башню, чтобы поймать русского в прицел. Он остановился, башня медленно пошла вразворот, но Иван уж загнал снаряд в казенник и нажал на электроспуск, опережая вражеского наводчика на считанные секунды.
Удар снаряда такого калибра с короткой дистанции пришелся в погон башни и почти снес у «Тигра» башню и тот вспыхнул, через секунды там стали рваться боеприпасы и набегающая по лощине взрывная волна слегка закачала нашу машину.
Смирнов, остервенело скаля зубы, расстреливал из башенного пулемета разбегающиеся по лощине юркие фигурки немцев. Маневич, весь желтый, закашлявшись, задыхаясь, со стоном ползал по боеукладке, шаря руками в поиске слетевших очков. Они не сразу увидели, как в небе появилась с юга четверка наших «Илов».
Вскоре «горбатые», выстроившись в свою обычную карусель, стали бить по лощине «эрэсами» и поливать все ее пространство из пулеметов. Трава в лощине загорелась, ее до неба затянуло едким дымом, сквозь него ярко сверкали вспышки частых разрывов. Пехота противника смешалась и скопом рванула обратно, бросив на произвол судьбы все четыре экипажа своих горящих танков.
Гул боя быстро откатывался на восток. Потом все как-то сразу стихло. Наверное, отработав, штурмовики ушли на свой аэродром.
Иван с командиром и заряжающим быстро молча шли туда, где еще дымился развороченный остов первой «тридцатьчетверки». Шли мимо только что подбитых ими вражеских машин, шли, даже не оглядываясь на их горящие остовы, не опасаясь, что там мог уцелеть опасный враг и даже не думая об этом.
Мехвод, выскочивший из подбитой машины в первую минуту боя с пулеметом и удачно прикрывший их огнем, с почерневшим, оцепенелым лицом, молча сидел и курил на кочке поодаль. Завидя подходящих танкистов, он отбросил папиросу, покачиваясь, поднялся, взял с травы уже остывший пулемет и пошел с ними.
Подготовка к последующим действиям
Собрав тела погибших товарищей, бережно сложили их рядком, немыми лицами в небо, накрыв рваным брезентом.
Подскочил «Виллис» комкора.
Генерал, комбриг и Морозов, обнажив головы, встали рядом. Морозов вдруг пошатнулся, отвернулся, сдернул круглые очки, стал платком протирать стекла.
-У Воробьева, - комбриг кивнул на то, что осталось от веселого усача, капитана, командира «тридцатьчетверки», - вчера двойня родилась, обмывал, ходил радостный такой… Ротным служил. Вдова теперь… В Саратове… Узнает, - он отвернулся.
Ребята с подошедшей другой «тридцатьчетверки» помогли склепать и «обуть» перебитую гусеницу, масло в трансмиссию у Ивана нашлось. Те вроде заговаривали, Иван с непроницаемым лицом сердито молчал. Командир той машины, маленький старший лейтенант, с хищным орлиным носом и черным чубом, вьющимся из-под танкошлема, миролюбиво положил руку посеревшему, притихшему Смирнову на плечо:
- Не сердись, друг! Ты ж знаешь… Я на этой «каламбине», - кивнул он на свой закопченный танк, - плохой боец против двух «кошек». На эти скорей пересесть бы, - он с уважением и нескрываемой завистью кивнул в сторону «сорок четвертого».
Иван после полудня съездил на присланной «полуторке» в местечко, притихшее, будто вовсе вымершее после боя, выкупил у одного старика - еврея и привез три простеньких гроба. Старик, шамкая беззубым ртом, все время лопотал и лопотал, косясь на его фуражку с красной звездой и угодливо улыбаясь Ивану:
- Эх! Вот, времечко… Яша, пан офицер, тут в округе до войны лучшим гробовщиком был… Из Вильно даже приходили заказы! В другое время Яша совсем и не взял бы ничего с пана офицера. Да у Яши четверо детишек на старости годов образовались, пан офицер. Их кормить больше некому…
- Я сержант, дед. Внуки твои, што ль?
- И внуки и совсем не внуки… Те, которых добрые люди укрыли от фашиста, все теперь тут, все теперь мои, пан офицер. Наши ведь ничего же не знали! И некоторые даже, - тут он перешел на шепот, - накануне войны даже помогали немцам! Ну, их лазутчикам. Зарабатывали себе преференции! Думали, глупые, придет Европа, восстановит закон, право собственности, разгонит колхозы… А Европа, пан офицер, так и сделала. Но только…
Тут он умолк, всхлипнул, укрыл темное сморщенное лицо своей курчавой седой бородой и глухо уронил в бороду:
- Да только, пан офицер… Уже без евреев. Даже без тех, которые укрывали ихних лазутчиков…
Прощаясь, Иван кроме денег отдал старику полный «сидор» немецкой свиной тушенки:
- Корми своих детишек, старик. Едрена вошь!
Похоронили ребят уже на закате, тут же, под откосом холма, в небольшой березовой рощице с весело шелестящими молодыми листьями.
Вопросы и судьба танка
Разбор продажи танка и расследование
Помянули. Морозов с пасмурным лицом уже в потемках зашел проститься:
- Уезжаю, вот, Ваня. До Москвы дошло, что я самовольно на фронт прибыл… Скандал… В прошлом году ведущий конструктор «Пешек» так у нас погиб. В общем, грозились в «шарашку» упрятать… Чтоб на фронт, как тот мальчишка, не бегал. Забавно, правда?
- Машину тоже забираете? - Иван попробовал улыбнуться. Получилось кисло, вымученно, он неловко махнул рукой и отвернулся.
- Пока нет решения… Как Ваше мнение? Минусы какие? Плюсы я и сам видел с КаПэ, правда, в стереотрубу. Сегодня вот целый день лазил. Изучал пробоины на «Тиграх»…
Иван думал, опустив голову. В его память опять ворвался дикий грохот и смрад сегодняшнего боя, скрежет и гарь металла, мат - перемат покойного Жмуркина…
- На подвеске долго раскачивается, если бить с короткой. Цель, едрена вошь, уходит. Жмуркин просил, - Иван смолк, опустил косматую голову, проглотил подкативший к горлу сухой ком, глухо закончил:
- Надо на пушку противовес ставить, чтоб не шла вслед за корпусом.
- Понятно. А ходовые качества?
- А что, ход-то? Двигатель слабоват… Пушка вон какая тяжелая! Дайте сигаретку, горло чей-то дерет, едрена вошь. Если б я обороты ограничителя послабил, то точно успел бы в ту ложбинку нырнуть. А так… Зацепили -таки. Жмуркина, опять же… Никому… Не отдал бы тогда командир! – он поднял мутные, пустые глаза на подошедшего Смирнова.
Тот тоже молча закурил. Присел. Сдернул забрызганные машинным маслом и запыленные сапоги, портянки, мокрые и почерневшие, свалились сами. Пошевелил пожелтевшими пальцами ног, громко сказал:
- Отправил заряжающего в санчасть. А то помрет еще. Желтый стал, наш художник, как тот китаец. Отравление угаром, говорят. Башня, товарищ Морозов, для такого орудия явно маловата. Турбины не справляются, загазованность сильная. Я так думаю, надо ее полукруглой формы, сферическую, что ли, делать. И места станет больше, и снаряды будут от нее рикошетить со всех направлений.
Морозов, немного подумав, повернулся к Ивану опять:
- Не хотели б Вы, товарищ Скрынников, ехать со мной? На завод? Нам там такие - ой, как нужны! Одно мое слово – и Вы в Нижнем Тагиле, а? А проклятую Германию уж как-нибудь и без Вас одолеют!
Иван долго думает, грызя свою неизменную травинку. Кажется, он дремлет. После боя, после потери друзей, оно всегда так – какое-то оцепенение, глухой, темный провал. Бездна. Пустота в душе.
Морозов молча ждет, что он скажет.
Встреча с чиновниками и документы
- Не, я с ребятами дальше пойду… Ни к чему это мне.
И, уже поднявшись и направившись к палатке, оглянулся:
- Про пушку не забудьте! Очень уж Вася Жмуркин… Вас просил!
На другое утро, забив солидолом развороченную бортовую, отогнал Иван потихоньку, на второй передаче, машину на погрузку. Только подъехал к платформе, вот он, комкор стоит, машет рукой:
- Иди сюда!
Ваня спрыгнул с брони, идет.
- Новость тебе, Иван! Хорошая новость!
Тот сразу поменялся в лице, насторожился:
- Не-е! В Нижний Тагил не поеду! И не уговаривай, командир! Катальщика, едрена вошь, нашли!
- В какой… Нижний Тагил? Зачем в Нижний Тагил? – не понял генерал, захлопав круглыми глазами, - да не ори ты! На тебя представление ушло в Москву, на «Героя», Иван! И товарищ Морозов то же ходатайствует! А ну –ка, четы-р-р-ре « Тигра» !! Твою мать! В одном бою! Скоро обмывать будешь, звездочку-то!! Пригласишь? Ты что, не рад?
Иван опустил голову, равнодушно усмехнулся:
- Не стоит, командир. Я ж не один был… А Героя… Завернут! – отрешенно махнул рукой, враз повеселел, подобрел лицом, - да и ладно! Мы не штабные какие… Мы ж тут не за «звездочки» колотимся! Р-р-аз-решите идти?
И полез, улыбаясь чему-то своему, в свой люк, под башней.
Особенности Днепра: ширина и глубина
Когда в прошлый раз прощались, дед Иван, сильно сдавший и уже без палочки не выходивший, все просил внука:
Публичные выступления и памятные мероприятия
- Ты, Женька, на День Победы прибудь! Слышишь? Прибудь. Свозишь меня на митинг! К тому «сорок четвертому»! Женька старика обижать не хотел, а все ж тихо сердился:
- Не знаю, дедуля! У меня ж еще и личная жизнь имеется! Если буду не занят.
- Э-эх, личная жизнь! – дулся дед, - тут просто, уже вовсе никакой жизни и нету… Ты, Женя, прибудь, прибудь! Дело ведь наше, стариковское…
Ладно, с барышнями да шашлыками. Потом, как-нибудь! Там же до Праздника дни считает, ждет старик.
По пути заскочил в Жуковку, проверить. Мало ли что! Хотя и сам замгубернатора обещал, а все ж.
Вырулив на площадь, усмехнулся. Стоит, родимый! Сверкая свежей краской. Под постаментом ирисы распустились, тюльпаны бутоны дуют. Все к митингу готово. Вековые липы приветливо сочной листвой шелестят, звенят гомоном птичьим, радостным. Розовый туманец по их кронам стелется. Хорошо! Вперед!
По тропинке от флигеля баба Клава идет. Грустно улыбнулась, здороваясь:
- Чей-то совсем уже расхворался дедуля твой гвардейский. Я его еле уложила. Тебя все ждет. Над какой-то газеткой сидел, все горевал с утра. Иди-иди, а то ждет - не дождется!
Рука у деда холодная, кожа сухая, морщинистая, а глаза блестят, щурятся, слезятся, а внуку радуются. Приехал-таки!
- Че раскис, дедуля? Ты ж на митинг собирался… Я тут тебе вот моченых арбузов привез, как ты любишь. Не в банке, в дубовой бочке моченые, с яблоками да рассольчиком… Настоящие!
Дед, кряхтя, привстает, Женька помогает ему сесть. Дышит с трудом, слова скрипят, нелегко даются:
- Мо-лодец, какой моло-дец ты у меня! Не за… Был деда. Да, че-то прихватило, Же-ня, вот. Видно, от-бе-гал-ся я… Уже.
-Ты ложись… Дедуля. Может, скорую вызвать?
Женька пытается уложить его на подушку, да он руку отстраняет:
-Лягу уж…Скоро… А скорая, нечего… Едрен… Время отнимать. Пусть она к молодым едет… Мне уже… Не нужно.
Личная драма и воспоминания о войне
Семейные сцены и уход за дедом
Он долго и мучительно дышит, изредка поднимая белые густые брови на внука, будто раздумывая и набираясь сил для каких-то очень важных для него слов.
- Ты послу-шай, внук.
Он умолкает, скупая стариковская слеза тихо скатывается по его желтой дряблой щеке. С минуту стоит тишина, только в приоткрытое окошко весело врывается в комнатку неумолчный треск воробьев.
- Тут мне вчера… Нашу газетку при-нес-ли… Во-о-т.
Он тяжко вздыхает и кивком показывает на стол, где лежит небольшая раскрытая районка.
- Сам-то я уж… И в очках… Давно не читаю… Глаза сле-зят-ся, не вид-но мне. Гм, гм… А Кла-вочка, та чи-тает… Если попро-шу, когда – никог-да, дай, Бог ей… Здоровья. Так вот, - его слабенький голос чуть возвысился, дрогнул, - гляди, Евгений, сорок чет-вер-того-то нашего…Чуть не… Продали… Эти… С-суки!.. Килик…, килик – ци – не - ру загра-нич-ному… Едрен-на вошь! И. от такого дела… Жал-ко мне, внук…
Он совсем по-детски всхлипнул, но тут же голову поднял, взял носовой платок, поднес к глазам.
Женька тем временем бегло пробежал глазами коротенькое сообщение прокуратуры и скупо усмехнулся, присел на постель рядом, обнял старика за подрагивающие плечи:
- Не горюй, дедуля! Что ты… Нельзя тебе! Ну, баба Клава! Ох, и дур-р-ра! Соображать же тоже надо! Эх… Что читать тебе. Я только с Жуковки, дед. Стоит он на месте! Понял ты меня? Все, все-все… Стоит на месте! Покрашен. Цветами обсажен! Ну, хочешь, сейчас поедем? Сам и поглядишь!..
Женька, уже сожалея про себя, что ляпнул лишнее, прекрасно понимая, что никуда теперь деду ехать нельзя, уже сидит, как в далеком детстве на полу и гладит морщинистые дедовы руки:
-Да, дедуля. Да… И хотели его продать эти твари при галстуках, не скрою! Да люди ж кругом – живые! Не дали! А теперь вот, смотри, - он берет газетку, - вот, возбуждено уголовное дело. Ответят перед судом-то!
Евсеич, угрюмо опустив свою совершенно белую голову в пол, с минуту о чем-то мучительно раздумывает, что-то шепчет про себя, чуть заметно шевеля узенькими сухими ладонями и едва слышно шамкая губами.
- Та я, внук, не за то…
Махнув рукой, он глубоко вздыхает, кряхтит и Женька помогает ему прилечь.
- Оно, может… Тот… Ки - лик… Ци… Ки… Тфу!
Воспоминания о прошлой войне
- Коллекционер, - тихо поправляет его внук.
- Вот-вот… Ага, он. Он-то, может тоже… Прав. Бу-дет лю-дям пока-зывать… В музее. Гм… Какая ма-шина, мол!.. Пусть, что ж…
Он опускает морщинистые веки, ладонями слабо комкает цветастую простыню:
- Я за др-угое… Го… Рюю и… Боюсь, внук. Вот тут, - он прижимает сухую пожелтевшую ладонь к груди, - здорово болит… У всех нас, кто… Еще остал-ся. Ох, как бо-лит… Та… Как же так, пол-учи-лось? А?
Он раскрывает полные слез глаза, щеки его мелко подрагивают, морщинистый лоб покрывается мелкой испариной, он с трудом привстает на локтях, силится поднять и оторвать от постели спину, Женька же легким касанием рук пытается уложить его обратно:
- Деду-ля… Ты приляг, дедуля.
Но, видя тщетность своих усилий, Женька наоборот, усаживает старика теперь на постели, подложив ему за спину еще одну подушку.
- И, внук… Что же это все у них… Уже… Про-дается? А? Ведь, он же, едрена вошь, не-бось, на всех… Мит.. Тин-гах, вра-жья душа, он, же… Ну, началь-ник тот, расс-ка-зывал… Лю-ю-дям, как чтят они память… Пом-нят всех на-ших погиб-ших…
Он опять, слабенько махнув рукой, тихо всхлипнул, - рас-ска-зывает! И тут же он… Повернулся, леший… его возьми, и про-дает… Ту са… Мую память! Ки-лик… Ци… Эх, иуды!..
Он умолк, сомкнул губы и прикрыл веки. Женька тихонько натянул ему на худенькие подрагивающие руки шерстяное одеяло и задумался. Вызывать неотложку, так дед, если сказал, что не надо, это и значит, что не надо. С самого малого детства знает про то Женька. Личные дела, то ладно, подождут, если надо. А вот работа… Ну, пару-тройку дней, конечно, побуду, твердо решил он, а там, может бабу Клаву как-то нанять, или еще кого, присмотреть за стариком.
Неожиданно Евсеич, не подымая век, заговорил снова, теперь уже потверже:
- У меня… Вот, в сорок четвертом… Годе… Дру-га одного убило… Он сам… Дет-домовский-то… Он был. Шухерной! Болтун был… Ноги в бою по-терял, ну и… Не выдер-жал… И… Не дос-мот-рел я… Звали его Василием. Две недели и знал… Его я… Его, а… Всю жизнь, бывает, с ним… Как с живым нет-нет и беседую…То, приснится когда… Вот, смотри… Как оно вышло… Я-то отвоевал, целый пришел с фронта… Всяко было… И рас-стрелять… Едрена вошь… Хотели. И Ге-роя… Советского… Чуть не дали… Семь раз горел… Восемь командиров, как есть – в зем-лицу схоронил… Прошел! Двое детишков произвели мы с бабой Полей, вы - кормили, гм… Гм, подня-ли. Ладно… Пя-теро вну-ков, вас… Вот… У нас. От людей… И не стыдно. А, ведь и Вася… Жмур-кин… Тоже мог… Детиш-ков-то… Весе-е-лый такой был! Пес-ни пел. И жен-щина у него была… В Брян-ске городе…
Евсеич вдруг всхлипнул, поднял на Женьку слезящиеся, совершенно бесцветные глаза и теперь перешел на шепот:
- А он – погиб. В стра-а-а-ш-ных, Женя, муках… Стра-а-ш-ных… При-нял смерть. Свою. И сколько их, сердеш-ных, на моих глазах -то… Повы-било! Весь двад-цать… Второй, третий… Четве-ртый год… Чтоб вам… Детиш-кам нашим жиз-ня, до-ля лучшая бы-ла.
Он снова умолк, засопел, глубоко, обиженно, опустив белые редкие ресницы. Женька сидел на полу и задумчиво смотрел в окно. Там разгорался теплый майский день.
Надежда на будущее и завершение
- А они теперь… Кинулись про-давать… Все, что ни поп-росят… Совести у них… Нету. А если, не дай Бог, случись… война? Или… Врагов у нас… Уже нету?.. Такие… Продадут и… Родину! Это ж – враги… Народа! Вот он –дрожащая ладонь его с вытянутым указательным пальцем тяжело протянулась в сторону большого портрета на шкафу, - зна-ал! Что с ними… Де-лать! Знал!
- Разберемся, деда! – Женька поднялся, прикрыл окошко, ибо теперь поднимался свежий майский ветерок, и взялся за холодеющую дедулину ладонь, - я, дед, такой нечисти тоже насмотрелся… Дерьмо, оно первое всплывает… Конечно, его, этого продавца памятников, не посадят. Свои не дадут! Штрафом отделается! И вынырнет эта мразь где-то опять там, где еще можно… Что-то украсть и продать. Ничего, дедуля! Разберемся! Дай срок. Ты поспи малость, а я тут посижу… Сон твой постерегу.
- А-а… Давай, внук, мы споем… С тобой? - Евсеич, лежа с опущенными веками, слабо заулыбался, - как раньше, ты… Помнишь?..
- Какую? Твою, любимую? – Женька, грустно улыбнувшись, опять примостился у кровати на полу, взяв в руку щуплую ладонь деда и душевная русская песня вначале тихо-тихо, робко, как теплая лесная речка, пробивая себе путь, а потом все шире, все громче и яростней потекла в два родных, близких голоса по всему тесному домику Евсеича:
Враги сожгли родную ха-а-ту,
Сгуби-и-ли всю его се-мью!
Куда тепе-е-рь идти солда-а-ату,
Кому нести-и-и печа-а-аль сво-ю-ю?
… Хмеле-е-л солдат, слеза кати-и-лась.
Слеза несбы-ы-в-ших-ся надежд.
А на груди-и его свети-и-и-лась
Медаль за го-о-род Буда-пешт!
В комнате вдруг неожиданно стало темно: с запада огромная темно - лиловая туча быстро наползала на село. Сам себе удивился Женька, давно такого с ним не было: заскребло, окатило ему вдруг сухим горло, перехватило дух и щеку обожгла покатившаяся по ней слеза.
А туча закрыла уж пол – неба, стало тихо и тревожно, как перед бурей, умолкли за окном неугомонные воробьи и только неустанно все еще тикали старенькие советские ходики на столике.
Предметы в комнате меркли, уходили вглубь, расплывались, теряя очертания. И только огромный усатый человек в форме Генералиссимуса Советского Союза строго смотрел из сумрачной глубины времен своим мудрым и суровым взглядом.
Предыдущая часть: