ГЛАВА III ИДЕЙНО-КУЛЬТУРНОЕ ПОЛЕ

ИКП

Национальная идея и ИКП

Уникальная идейно-культурная среда

Народы без государства.

Субкультура

Эмоциональная синхронизация

Ностальгия

Нет лучших и худших

Идейно-культурная безопасность

***

Вступление

Люди продуцируют идеи, которые обретают собственное бытие в коллективном сознании сообщества людей. Автор коммунистической концепции давно ушел в мир иной, но его учение существует и будет существовать до тех пор, пока сохраняются её носители: люди, книги и другие источники информации. И мы часто даже не знаем авторов той или иной идеи. Например, кто первым стал использовать вещи в качестве денег? Неизвестно. Однако идея оказалась настолько удачной и настолько удобной, что она существует уже тысячи лет. Конечно, она изменяется, и это неизбежно. В качестве денег уже использовались: ракушки каури, кусочки золота и серебра, монеты с портретами людей, бумага, электронные базы данных в банковских компьютерах, математические алгоритмы (криптовалюты). Что придет им на смену? Возможно, новые предметы или, что более вероятно, иные системы учета или какие-то новые концепции.

Люди уходят, а созданные ими удачные идейные образования продолжают существовать и действовать в человеческом обществе, пока они сохраняют актуальность, пока ими пользуются. И мы видим, что идеи как будто живут собственной жизнью. Хотя они всегда лишь элемент человеческого социума, часть некого ментального поля — сферы идей, логосферы. Поле идей одновременно и связано с людьми, и в то же время существует намного дольше каждого отдельного человека. И будет существовать до тех пор, пока не исчезнут те, кто ими пользуется. Другими словами, люди для поля идей являются одновременно и его создателями, его носителями и пользователями. И если один человек живет не более 120 лет, идейно-смысловое поле может существовать столетия или даже тысячелетия.

ИКП

Человек — единственное существо на планете Земля, способное создавать мегасообщества со сложной структурой, используя идеи (законы, нормы, концепции, инструкции, правила и т. п.). А потому человеческую цивилизацию по праву можно назвать идеократической: от греческого «ιδέα» — идея, κράτος — «сила, власть, господство, могущество». И думается, не будет преувеличением сказать, что наша цивилизация возможна лишь постольку, поскольку мы продуцируем, сохраняем и используем идеи.

Каждое сообщество (народ, нация, цивилизация) формирует собственный неповторимый идейно-смысловой образ, идейную конструкцию, становящуюся своеобразным каркасом общественного здания. А потому глобальную идеосферу человечества можно разделить на локальные фрагменты, которые совпадут, пусть и приблизительно, с местами проживания отдельных народов. И эти фрагменты впредь мы будем называть идейно-культурными полями (ИКП). Идейно-культурное поле – это среда, создаваемая многими поколениями одного сообщества, состоящая из смыслов и культурных ценностей. Её составляют ценные для сообщества идейные формы: нормы, смыслы, язык, национальная идея, представление о правде, мораль. А также культурные артефакты: национальная одежда, архитектура, памятники, культовые места, произведения культуры и тому подобное, всё то, что народ считает ценным и желает сохранить для будущих поколений.

Каждый народ формирует собственное идейно-культурное поле со своими, только ему присущими характеристиками. При этом ИКП выступает как бы внешней памятью народа, в которой накапливается и сохраняется всё ценное для данной общности. Именно потому идейно-культурное поле становится важной составляющей человеческой общности, средой, влияющей на формирование национальной идентичности каждого нового члена общества, наряду с другими «воспитателями» — семьей и школой. Это очень важный элемент любого общества, который люди по незнанию игнорируют или не замечают, ощущая лишь его отсутствие, когда, например, оказываются в другой стране. И тогда человек чувствует раздражающее несоответствие окружающей среды, дискомфорт и свое бессознательное желание вернуться обратно — туда, где всё понятно и знакомо, где, как оказывается, человеку было комфортно в душевном и ментальном плане. Это чувство известно как ностальгия. Исследователи пытаются объяснить ностальгию по-разному, от силы привычки до душевного расстройства, которое предлагается лечить медикаментозными средствами. Такие выводы говорят о полном непонимании сути явления. Человек, воспитанный в одном ИКП, попадая в иное идейно-культурное поле, ощущает психический и ментальный дискомфорт, и при этом он даже не всегда способен объяснить: что же его раздражает. И потому объяснение сводится к обобщенному: «Здесь всё не так, хочу домой!»

О существовании уникальных идейно-культурных полей люди догадываются уже давно, только называют их иначе. Например, можно встретить термин «социокультурный код». Приведем одно из множества определений:

Социокультурный код — это глубинная, невербализованная программа сознания, определяющая уникальный способ восприятия мира и поведения большой группы людей (нации, этноса, цивилизации), формирующая их коллективную идентичность и отличающая их от других групп.

Другими словами говоря, было замечено, что люди, объединенные в одно сообщество, приобретают некоторые схожие черты в образе мысли, поведении, способе восприятия мира и проч. Как будто бы нечто программирует именно такой образ мысли. Отсюда и терминология, близкая к компьютерному языку («программа» сознания, «код»). Но кто или что «программирует» сознание? Кто или что формирует у группы людей «коллективную идентичность», отличающую их от других групп?

Теория существования идейно-культурного поля позволяет ответить на эти вопросы без использования метафор и иносказания. Она, например, позволяет объяснить то, как формируется и где сохраняется национальная идея, и что такое «народный характер».

В самом деле, каждая личность уникальна — имеет собственный характер, цели и мечты. Однако, при определенной отстраненности, если мы охватим взглядом большую группу, то можем увидеть некие общие черты, проявляющиеся в массе, когда большое количество разнообразных элементов издали выглядит как нечто имеющее некий единый оттенок, некую общую характеристику, отличающуюся от общего оттенка (характеристики) другой группы. Эти коллективные качества, видимые при некотором удалении, охвате больших масс или в статистике, и есть исследуемые уникальные характеристики, называемые проявлением народного характера, национальной чертой, качествами коллективной идентичности.

Например, северные народы более спокойны, а южные — более эмоциональны и вспыльчивы. Восточные народы видятся склонными к созерцанию. Отсюда и расхожее выражение: «восточная мудрость». А западные народы экспансивны, нацелены на успех любой ценой. Есть также характеристики, приписываемые каждой отдельной нации: немецкая педантичность, английская чопорность, американская предприимчивость, русская смекалка и русская надежда на «авось» (надежда на Бога, переросшая в нечто напоминающее фатализм), финская медлительность, французская и итальянская изысканность, еврейский ум, японский традиционализм и китайский коллективизм и т. д., и т. п. Впрочем, подобные качества можно встретить у любого народа. Везде есть предприниматели, ученые, выдающиеся деятели культуры, фаталисты, а также лентяи и негодяи. Однако, в целом, при большом охвате, какие-то качества выделяются как общий «оттенок» или преимущественное качество группы, наблюдающееся только при обобщении. Эти-то, статистически выявляемые «оттенки» (или характеристики), и составляют то, что принято называть проявлениями народного характера, социокультурным кодом, качествами, присущими нации или даже цивилизации.

Термины «ментальность», «социокультурный код», «характер народа» описывают явление, а идейно-культурное поле позволяет объяснить его происхождение.

Так что такое идейно-культурное поле отдельного народа? Это сфера или область, в которой сохраняются идейные и культурные ценности данного общества. Территориально она может совпадать с ареалом проживания данного сообщества, проходя примерно по границам государств. Хотя есть народы и без собственной территории, а границы государств всегда лишь примерно очерчивают границы ИКП данной общности людей, поскольку поля взаимно проникают друг в друга и смешиваются. Поэтому на стыках государств, культур и цивилизаций возникает смешение культур, традиций, языков (может сформироваться так называемый «суржик» — язык, включающий слова разных языков) и т. д.

Идейные и культурные ценности, составляющие сущность ИКП, это: традиции, язык, национальная идея, собственное понимание правды, нормы морали, праздники, архитектура, национальная одежда, произведения искусства, книги, фильмы и песни и т. п. Что-то передается через людей из поколения в поколение, что-то сохраняется в музеях, библиотеках, архивах и проч. К тому же само общество становится одним большим интерактивным музеем, в котором идейно-культурные ценности одновременно сохраняются и используются.

Таким образом, ИКП оказывает влияние на каждого человека, формируя его идейно-культурную или национальную идентичность. Младенец, родившийся на определенной территории, с детства пребывает в идейно-культурном поле и испытывает его воздействие через фильмы, художественные произведения, рассказы о лучших проявлениях человеческих качеств, которые он слышит от родных и близких. Когда-то это были рассказы ветеранов о Великой отечественной войне или о подвигах, совершавшихся в мирное время. Как пел Владимир Высоцкий:

«Если путь, прорубая отцовским мечом,

Ты солёные слёзы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал что почём, —

Значит, нужные книги ты в детстве читал!»

В. Высоцкий, «Баллада о борьбе», 1975 г.

В этом произведении в поэтической форме показано, как ребенок впитывает модель поведения, правду, идею служения родине и ближнему, как в нем рождается жажда подвига. И происходит такое обучение через книги, игры, а сегодня еще через кинофильмы, интернет и телевидение. Это всё есть воспитательное воздействие идейно-культурного поля через приобщение к ценностям и смыслам.

ИКП участвует в формировании личности, становясь как бы одним из «воспитателей», наравне с родителями и школой. Пребывая в поле воздействия идейно-культурных ценностей данного народа (государства, нации, цивилизации), человек формируется как представитель данной общности, приобретая черты «коллективной идентичности». Чем сильнее воздействие ИКП, тем больше проявлений специфических «оттенков» народного характера.

Переезжая в другую страну, особенно когда перемещаются большие группы, люди могут приносить с собой фрагмент ИКП своей родины, воссоздавая подобие родного идейно-культурного поля внутри ИКП другого народа — создавая как бы собственный национальный микромир. Делается это либо потому, что люди не желают терять собственную идейно-культурную идентичность, или же просто потому, что так жить привычно и более комфортно. С другой стороны, это же означает — осознанное или подсознательное нежелание интегрироваться в новый социум. Если эмигрант воспитывается в национальной общине, то влияние ИКП страны пребывания на него будет незначительным.

Диаспоры создают национальные кварталы, в которых пытаются воспроизвести фрагмент ИКП своего народа. Характерный пример — Брайтон-Бич в Нью-Йорке, где со второй половины ХХ века компактно селились эмигранты из Советского Союза, и где русскую речь можно слышать чаще, чем английскую, а магазины имеют сплошь вывески на русском языке.

Диаспоры существуют в любом государстве. И бесспорное лидерство по сохранению собственного ИКП в чужой среде принадлежит еврейскому народу, сохранявшему собственную идентичность, находясь в рассеянии, среди других народов, на протяжении полутора тысяч лет. И бережно сохраняя собственные идейно-культурные ценности.

Между обществом и его ИКП существует прочная взаимозависимость: идейно-культурное поле создано и поддерживается народом, и в то же самое время идейно-культурное поле оказывает влияние на формирование национальной или культурной идентичности каждого отдельного человека с младенчества и до старости, а если брать эмигрантов — то с момента вхождения в новое сообщество, если, конечно, человек хочет интегрироваться. Ведь те, кто не собираются становиться частью нового социума, приносят с собой свои порядки, свои культурные особенности и требуют от коренных жителей проявлять терпимость и принимать их, меняя свои представления и нормы, вместо того, чтобы изменяться самим. Именно в этом заключается главная проблема Европы, куда хлынул поток эмигрантов из Африки и Ближнего Востока, а политическое руководство по какой-то причине не желает проявлять принципиальность, отстаивая собственную культуру, собственные идейно-культурные ценности, ИКП Европы. И если это не хитроумный план, то следует признать полную неспособность европейской цивилизации отстаивать собственную идентичность.

Идейно-культурная идентичность — это как общие черты во внешности представителей одной нации. Сформировавшись в одном поле, люди легко сходятся со своими, им не нужно договариваться о базовых вещах: что есть хорошо, что есть плохо, как вести себя прилично, а что в обществе делать не следует ни при каких условиях. Следуя мысли Высоцкого, люди в детстве читали одни и те же книги, воспитывались на одних и тех же героях. Они понятны друг другу, и речь идет не о языке, а о ценностях и смыслах.

Идеи и смыслы, культурные архетипы, представления об идеальном для людей одной общности становятся как бы чем-то естественным и субъективно воспринимаются как общемировая норма. И потому, сталкиваясь с представителями иного ИКП, мыслящими и поступающими иначе — люди могут воспринимать чуждые проявления поведенческих норм как невоспитанность или даже варварство. Хотя это ошибочное и сугубо субъективное представление. Так европеец смотрел на все остальные народы мира, полагая их дикарями, которых необходимо «просветить». Прочтем «Бремя белого человека» Ричарда Киплинга, где, говоря об иноплеменниках, поэт считает допустимым использовать определение — «полудети, полубесы». Почему? Потому что они не имеют представления о идейно-культурных ценностях Ричарда Киплинга и его племени. Так же смотрели на все народы китайские императоры, считавшие себя правителями всей Земли — «Поднебесной». И те, кто не знал и не понимал китайской культуры, считались дикарями и варварами. Тогда как Европа считала варварами китайцев. И всё по той же самой причине.

Итак, идейно-культурное поле, наполненное ценностями и смыслами, становится для народа естественной средой, тогда как для других народов, имеющих собственные ценности, культурно-смысловая среда будет иной. Различия неизбежны. Но не всегда это означает варварство или дикость. Зачастую это просто инаковость, иное воспитание. Проиллюстрировать мысль можно таким примером. Представьте, что в наш современный мир попадает человек, воспитанный в средние века. Допустим, что это представитель высшего света, рыцарь, имеющий свои понятия о чести и достоинстве. Он честен, презирает ложь и знает, что на оскорбление нужно отвечать ударом меча, чтобы «не потерять лицо», не замарать свою честь и не утратить социальный статус. Вопрос: сколько людей он покалечит в современном мегаполисе, если ему предоставить возможность действовать так, как он привык и умеет?

Можно предположить, что в конце концов его задержит полиция и он окажется в тюрьме. Если же у него забрать оружие и выпустить в город, то сможет ли он найти работу, снять жилье, обзавестись нужными знакомствами? Это сложный вопрос, ведь люди способны приспособиться к любой ситуации. Хотя это будет и нелегко. Но если он пойдет по пути наименьшего сопротивления и отыщет в городе близкую и понятную среду, то с большой долей вероятности окажется в антисоциальной системе вроде банды, где ему представится возможность применять свои навыки, хотя и недолго. Потому этот рыцарь вполне может оказаться в тюрьме, или в банде, или даже погибнуть. И не потому, что он изначально склонен к насилию или аморален, — мы ведь предположили, что это высокородный господин с высокими моральными принципами. Только мораль и принципы, в которых его воспитывали, отличается от морали и принципов современного общества, где бескомпромиссность запросто может привести в тюрьму или на кладбище. Другая среда, другие ценности, иное идейно-культурное восприятие действительности. И наш рыцарь, даже получив хорошее воспитание в своей среде, не будет понимать, как реагировать на людей иной культуры, требующей от него иной модели поведения.

Выше мы рассмотрели поведение человека из прошлого, попавшего в наше время. Однако похожим образом станет ощущать себя человек другой культуры в чуждой ему среде. Русский в черных кварталах Парижа или Бруклина, японец в африканском племени или зулус в современном мегаполисе. Оказавшись в поле чуждого ему ИКП, пришелец из иной культурной среды неизбежно ощутит различия, подобно рыбе, попавшей из моря в озеро — вроде бы вокруг вода, но что-то не то. И чтобы прижиться в ином обществе ему необходимо адаптироваться, обучаться новым нормам и правилам, вызывая при этом удивление и смех или даже презрительное непонимание тех, для кого данная среда является естественной: будь то аборигены, потешающиеся над белым путешественником в Африке, или жители мегаполиса, удивляющиеся страхам представителя островного племени в современном городе.

При этом люди, живущие постоянно в одной идейно-культурной среде, зачастую даже не задумываются о том, что в других странах на один и тот же аспект могут смотреть по-разному, считая добром то, что у нас принято считать злом, а нормой — то, что у нас преследуется по закону. Если спросить какого-нибудь родителя или представителя старшего поколения: почему он учит ребенка или внука поступать и мыслить именно так, а не иначе. Почему принято считать, что именно данная модель поведения ему пригодится в жизни? Почему то, что мы называем неприемлемым поведением, действительно таковым является, а не наоборот? И такой вопрос может даже озадачить человека. «Ведь нас так учили наши родители, а тех — их родители. Потому что так считают все!» Хотя на самом деле так считают, возможно, лишь некоторые народы, или даже более того, только наш народ, и данное представление является нашей культурной особенностью. В чем-то так и бывает. Хотя, безусловно, есть какие-то вещи, общие для многих, например, запрет на убийство в быту, защищающий основы человеческой цивилизации.

На каких носителях сохраняется идейно-смысловая информация? Частично она передается от человека к человеку: родители узнали от своих родителей и передали своим детям. Что-то сохраняется на материальных носителях: в фильмах и книгах. Помимо этого идейно-смысловые посылы зачастую еще и зашифрованы в самом языке. Так, некоторые слова и термины уже несут в себе определенную оценку и скрытые смыслы. И человек, используя язык в быту, подвергается, так сказать, идейно-смысловой обработке.

Например, «спасибо» — это сокращенное «Спаси тебя Бог»! А его синоним — «благодарю» — настраивает на необходимость ответно подарить какое-то благо: составлено из двух слов «благо» и «дарю». Хорошего человека мы называем «добросердечным», признаем, что у этого человека доброе сердце. Хороший не тот, у кого толстый кошелек или богатый дом, а тот, у кого доброе сердце. Тогда как жмот — это плохой человек, неспособный делиться с окружающими, зажимающий добро.

Бессемейный мужчина именовался холостяком — как холостой патрон или холостой пробег — бесполезный, не совершающий полезной работы. Мужчина женится, тогда как девушку за мужа выдают. Ведь девушку отдавали в другую семью. И само слово «семья» звучит как семь индивидуумов — «семь» и «я». Это можно прочесть как муж, жена и пять детей. Или же, если учесть, что девушку брали в семью мужа, то «семь» «я» можно прочесть как указание на дом, в котором живут отец и мать мужа, муж и жена и трое детей. Хотя семьи были и больше, с дядьями и тетушками и их детьми. Семья — это всегда много родственников. Ещё число «семь» можно интерпретировать как совершенное множество, или просто множество «я». В любом случае человек без семьи — это холостяк, или нечто бесполезное, тогда как муж и жена создают семью — и призваны стремиться к совершенному множеству.

И подобных слов в русском языке много. Как будто кто-то заложил кодировку поведения людей, тогда как на самом деле всё как раз наоборот: не слова создаются под определенные события, а события создают слова и термины. Например, «замуж» значит — отдать жену мужу. Или слово «отпрыск». Здесь явное описание действия, предшествующего появлению ребенка на свет. Как и слово «чадо», происходящее от устаревшего и уже исчезнувшего «чати» или «зачати».

Идейно-культурное поле — это удивительное образование, неизбежно и неосознанно создаваемое любым человеческим сообществом. И чем дольше существует это сообщество, чем насыщеннее его жизнь — тем богаче, интереснее, сложнее его ИКП.

Это что-то вроде внешнего накопителя, памяти, в которой хранится самое важное для данной человеческой общности (народа, этноса, нации, государства, цивилизации). Именно ИКП занимается тем самым «программированием» моделей поведения, получившим наименование социокультурного кода. Именно ИКП формирует национальную культурную идентичность отдельного человека, а в совокупности — «характер» народа или неповторимый облик данного сообщества людей.

Идейно-культурное поле может существовать столетия или даже тысячелетия. Безусловно, оно с течением времени будет меняться, так как изменяется культура народа. Но это происходит не быстро. Другими словами говоря, ИКП обладает определенной стабильностью, инертностью, оно устойчиво по отношению к сиюминутным веяниям и тенденциям. В нем сохраняется только то, что кажется важным и достойным, что народ желал бы передать будущим поколениям. Это выглядит как бессмертная коллективная душа народа, или коллективная память. Но она всегда связана с людьми. И существует, пока живет создавшее ее сообщество. Если же представить, что по какой-то причине данная общность исчезнет, то его ИКП распадется, и от него останутся только материальные артефакты: книги, здания, картины, одежда, скульптуры, язык, сохраняющийся в виде записей, вроде выбитых в камне иероглифов народа майя. Но в этих сохранившихся артефактах уже нет жизни, как нет ее в отдельных частях тела или костях ископаемого животного. Для исследователя, держащего в руках фрагменты ИКП исчезнувшей общности людей, они будут значить не более чем камни Трои для откопавшего их археолога — интересный музейный экспонат и не более того. И сегодня музеи по всему миру наполнены множеством фрагментов исчезнувших сообществ, которые можно уподобить окаменевшим останкам вымерших животных.

Люди уходят, а созданные ими удачные идейные образования продолжают существовать и действовать в человеческом обществе, пока они сохраняют актуальность, пока ими пользуются. И мы видим, что идеи как будто живут собственной жизнью. Хотя они всегда лишь элемент человеческого социума, часть некого ментального поля — сферы идей, логосферы. Поле идей одновременно и связано с людьми, и в то же время существует намного дольше каждого отдельного человека. И будет существовать до тех пор, пока не исчезнут те, кто ими пользуется. Другими словами, люди для поля идей являются одновременно и его создателями, его носителями и пользователями. И если один человек живет не более 120 лет, идейно-смысловое поле может существовать столетия или даже тысячелетия.

Национальная идея и ИКП.

Одним из ключевых элементов идейно-культурного поля развитого общества является национальная идея. Это довольно сложное для определения понятие. Если говорить о русской национальной идее, то в интеллектуальной среде до сих пор нет ясности на этот счет. Мыслители не могут прийти к однозначному выводу: что же она представляет собой на самом деле? Это цель, которую необходимо сформулировать? Мечта, часть социокультурного кода, поэтический образ, метафора, ментальная установка, нечто связанное с генетикой народа — или нечто иное? Приходилось встречать и такое мнение, что поиски национальной идеи — не более чем досужий вымысел философов, сродни поиску смысла жизни. Однако это далеко не так.

Как было выяснено нами ранее [1], национальная идея — это нечто вроде коллективной мечты, идеального представления о собственной исторической миссии. И как мечта определяет историческую судьбу одного конкретного человека, так же национальная идея определила историческую судьбу России.

Например, человек, мечтающий о небе и полетах, с большой вероятностью выберет путь, связанный с авиацией или парашютным спортом. А тот, кто мечтает об открытиях, станет изучать археологию или пойдет в науку. Мечта о подвиге, скорее всего, приведет человека в армию или МЧС. Таким же образом национальная мечта определяет исторический путь России. Однако, в отличие от индивидуальной мечты, мечту коллективную можно разглядеть лишь издали, анализируя прошедшую историю.

Термин «коллективная мечта» как бы предполагает наличие некоего общественного мнения по судьбоносным вопросам. Безусловно, среди любого социума можно встретить тех, кто не согласится с коллективной идеей, если ее озвучить. Всегда есть инакомыслящие, имеющие собственное представление об идеальном. Это естественно. В каждом коллективе есть разные мнения. Стопроцентного единомыслия быть не может. И национальная идея — это явление, близкое по своей сущности к национальному характеру, качествам коллективной идентичности, проявляющимся при взгляде на большую группу («преимущественное качество группы, наблюдающееся только при обобщении»). Следовало бы узнать общественное мнение, например, проведя опрос и обобщив полученные данные.

Если бы мы смогли провести такой опрос в XV веке, то мы бы узнали, что в представлении большинства Русь — это дом Богородицы, центральная земля, новый Израиль, и что мир существует постольку, поскольку и пока Русское православное царство хранит истинную веру. А интеллектуалы объяснили бы, что Русь приняла на себя миссию «удерживающего», которую до этого исполняла Византия. В этом смысле Москва является Третьим Римом, а на Руси лежит великая миссия — оберегать мир от пришествия антихриста.

Если бы опрос проводился в ХХ веке, то можно было бы узнать, что в народах России жило понимание необходимости избавить человечество от несправедливости, построить новый мир, где человек человеку друг, товарищ и брат, где не будет больше социального неравенства.

Миссия, достойная русской национальной идеи, может быть только такого масштаба — мировой, общечеловеческой, глобальной, когда народ ощущает себя в авангарде истории, защитником, борющимся с мировым злом за жизнь и счастье всего человечества. И ради такой идеи народ готов горы свернуть. И это не пустые слова. В ХХ веке СССР положил на алтарь победы, ради освобождения мира от нацизма, десятки миллионов жизней.

Когда разгорается «священный огонь» великой миссии, то в русском социуме как будто бы просыпается какая-то неведомая сила. Можно использовать и другой знакомый образ, из былинного сказания о богатыре Илье из Мурома. Былинный богатырь был парализован 33 года. Иногда говорят о символическом сне, продолжавшемся тридцать лет и три года. Исцеленный чудом (в другом варианте — разбуженный ото сна), он встаёт и начинает совершать свои подвиги. Используя этот образ, можно сказать и так, что российское сообщество без цели и великой миссии как будто бы парализовано или пребывает во сне. И находится в этом состоянии до тех пор, пока не появляется достойная цель. Когда же богатырь просыпается, то для него нет ничего невозможного. И остановить его на пути к своей цели может только предательство власти! И если такое происходит, власть в его глазах переходит в разряд врагов, а потому ей очень скоро придется узнать, что значит русский бунт — беспощадный, но далеко не бессмысленный.

Очевидно, что мечта из разряда чистых идей рано или поздно должна перейти в область действия: обрести политическую или какую-то иную форму. Можно мечтать о спасении человечества, но в этом случае мечта так и останется мечтой. Для того чтобы она начала работать, ей нужна конкретизация. Иначе говоря, требуется ясно выраженная миссия, состоящая в определении актуальной опасности (какое зло в данный исторический период угрожает человечеству) и определение методики борьбы с ним. И когда национальная идея обретает конкретную форму, она начинает работать, визуально это проявляется в росте территории государства — расширении границ и усилении его мощи. История России знает два периода невиданного расширения и укрепления, совпавшие с двумя историческими миссиями, двумя формами воплощения русской идеи (Третий Рим и построение коммунизма). А когда затухал миссианский огонь, государство ослабевало, рушилось и даже могло исчезнуть.

Самая первая миссия заключалась в удержании антихриста через сохранение истинной веры под властью благочестивого «Белого царя». Это был вызов силам метафизического зла в преддверии ожидавшегося конца света — 7000 года от сотворения мира. Мы знаем эту миссию как «Москва — третий Рим». Начиная с XV века разгорается миссианский огонь, силы которого хватило почти на пять веков. В это время небольшое московское княжество практически бескровно объединяет русские земли, а после присоединяет земли Золотой орды. Так создается единое могучее русское царство. С XV по XIX век царство, перерастая в многонациональную империю, расширяется на восток до Тихого океана и на север до океана Ледовитого. И более того, русские поселяются на Американском континенте — на Аляске и в Калифорнии (Форт-Росс) и занимают Алеутские острова в Тихом Океане. Были попытки закрепиться на Гавайях и в Полинезии. Но Санкт-Петербургу эти отдаленные территории оказались неинтересны: далеко и сложно защищать. Поэтому Форт-Росс продан в 1841 г., а Аляска и Алеутские острова были проданы США в 1867 году.

Постепенно элита теряет связь с народом, и что более печально — утрачивает понимание национальной идеи. И революция стала финальной точкой, означившей окончание одного миссианского периода и начала новой миссии. Коммунисты приносят новую миссию, новый мироустроительный проект, который оказался созвучен русской национальной идее — бороться с мировым злом, защищать и спасать человечество. Только на этот раз спасать не от метафизического зла, а от зла видимого: несправедливости, эксплуатации человека человеком. Новый мировой проект — построение мира всеобщего равенства, коммунистическая идея — пришелся нашему народу по душе. И снова рождается миссианский импульс, как будто по волшебству активизируются скрытые силы, и начавшая было разваливаться Российская империя снова собирается в единый могучий Советский Союз.

Русская национальная идея сформировалась под влиянием православия. И ключом к ее пониманию является Личность Богочеловека — Иисуса Христа, объединившего в Своем лице божественное и человеческое. Который есть «Путь, истина и жизнь», как Он Сам сказал о Себе (Евангелие от Иоанна 14:6). Это идеал, к которому стремится каждый истинный христианин.

Русский народ влюбился в Христа. И национальная идея является результатом желания подражать идеалу. Христос спасает людей. Идет даже на мучительную казнь ради человечества. И выходит победителем, одолев саму смерть, поскольку следует путем правды. Это единственно верный путь, ведущий к победе! И русскому человеку очень важно найти эту единственную правду. В интеллектуальной среде даже имеется термин «правдоискательство», которое иногда называют одной из главных характеристик человека, сформировавшегося в российском идейно-культурном поле. Что значит поступать по правде? Если необходимо и если возможно, нужно спасать других, даже ценой собственного благополучия, а может быть, и жизни.

Удивительно, но русская идея смогла воплотиться даже в атеистической форме. После того как верхние слои Российской империи перестали понимать: в чем заключается народная мечта, когда исчезло духовное понимание миссии «Третий Рим — Святая Русь», и от миссии «удерживающего» перешли к построению земной империи, всё рухнуло. Миссия построения коммунизма оказалась созвучна русской идее, даже несмотря на ее атеистичность. Такой вот парадокс российской истории.

Национальная идея — защищать человечество — максимально амбициозна. И для решения этой грандиозной задачи нужны ресурсы. И сильное государство для нашего народа — это ни что иное, как необходимый инструмент, без которого данную миссию не исполнить. Не раз приходилось слышать утверждение, что русский народ — народ государственник, и именно поэтому он стремится создать большое и сильное государство! Это не совсем так. Сильное государство, безусловно, важно, но только как инструмент для решения главной задачи. И когда эта задача исчезает, всё летит в тартарары. Причем свое же, ставшее ненужным, государство сносят сами русские, безжалостно разрушая то, что когда-то оберегали. Ведь если нет цели, то и в государстве отпадает нужда.

И эта черта, не будучи правильно понята, породила представление о бессмысленном и беспощадном российском бунте. Но всё становится на свои места, если мы понимаем, что русский народ (а точнее, российский социум, включающий многие народы) ищет, прежде всего, возможности послужить делу спасения человечества, делу борьбы с мировым злом. И если такая возможность у него появляется, когда сформулирована миссия, следует ей беззаветно. И когда эта цель исчезает, когда ослабевает миссианский огонь, он в лучшем случае засыпает, не обращая внимание на потерю территорий, или как безумец рушит всё, созданное предками.

Наступает период сна, продолжающегося в ожидании новой достойной цели, достойной миссии. А значит, дело вовсе не в государстве, а в миссии, которая является формой воплощения национальной идеи России. И когда она появляется, богатырь просыпается и направляет всю свою немалую силу на ее достижение. При этом сила его как будто бы даже удесятеряется. Новая цель, новая форма материализации национальной идеи как магнит собирает разрозненные княжества или республики в единую империю, готовую бросить вызов мировому злу: хоть антихристу, хоть буржуазии, хоть всему зигующему интернационалу!

Так что такое национальная идея, где и как она сохраняется? Концепция идейно-культурного поля позволяет ответить на этот вопрос без обращения к поэтическим образам и метафорам, вроде «души народа», «национального характера». Подобные объяснения требуют от читателя художественного типа мышления и известной доли фантазии. Тогда как человеку рационального склада ума подобные метафоры ничего не объяснят. И он может возразить: «О какой народной душе идет речь? Есть отдельный крестьянин со своими насущными проблемами: у него семья, которую нужно прокормить, огород, подготовка к зиме, дом, требующий ухода, скотина и тому подобное. Ему не до глобальных проблем и не до человечества. Он думает о том, как ему выжить». И не поспоришь. Если рассматривать не народ, а отдельные личности, то может показаться, что на самом деле нет никакой «народной мечты», никакой национальной идеи, а «национальный характер» и «народная душа» — не более чем поэтические образы.

Однако, концепция идейно-культурного поля прекрасно всё объясняет. Ведь именно ИКП и является тем «местом», где сохраняется национальная идея. Она присутствует в смыслах и культурных образах, окружающих человека с детства и на протяжении всей жизни: в религии, сказках, былинах, образах героев, книгах и фильмах, понимании правды, языке, моделях поведения, культурных нормах и правилах.

Национальная идея сформировалась под влиянием православия. К XV веку она оформилась в первую миссию. Однако, помимо подражания Христу, мы можем, кажется, найти и другие факторы, оказавшие влияние на формирование национальной мечты, национальной идеи. Это сказки и былины, в которых герои противостоят злодеям, защищают других. Сказания, где главный герой предпочитает жить по правде, даже когда сиюминутная выгода требует от него поступать по кривде. Это извечные поиски правды, вылившиеся в мечту о общечеловеческом счастье.

Несовершенство древнего мира порождало веру в то, что правда возможна только в лучшем мире — на Небесах. Коммунизм ненадолго подарил уверенность в то, что справедливый мир может быть построен здесь — на Земле. К сожалению, эти две идеи оказались антогонистами. Верующие и коммунисты на какое-то время даже стали врагами. Но коммунистическая идея не оправдала себя. И мы в дальнейшем рассмотрим подробно — почему это случилось. И после крушения коммунистической идеологии возврата к теизму не произошло, да и не могло уже произойти. Мир изменился. Отдельный человек, конечно, может вернуться к вере, а вот государство уже не сможет вернуться к теизму. Ему нужно выбирать идеологию. И этот выбор, увы, ограничен.

Человечество оказалось перед лицом новых угроз. А значит — российский социум должен снова проснуться и бросить вызов мировому злу, встать на защиту человечества. И силы зла этого боятся. Они боятся даже того, что богатырь проснётся, и делают всё, чтобы он умер, не приходя в сознание, умер во сне. Да не будет так. Время пришло. Пора просыпаться.

[1] [«Русская идея. Бороться с мировым злом», Смирнов А.А., Литрес, 2024 г.]

Уникальная идейно-культурная среда

Идейно-культурное поле, сформированное многими поколениями единой общности людей, отчасти можно уподобить атмосфере, формирующей представителя данной общности, в которой человек чувствует себя комфортно. Можно сказать и так, что через ИКП осуществляется связь с предками, вернее сказать, данное поле является ценностно-смысловой сокровищницей предков, доступной каждому человеку, живущему на данной территории. Ведь формирование идейно-культурной среды — это результат совокупной деятельности многих поколений. И сущность её составляет то, что народ, считая ценным, желал сохранить и передать потомкам: смыслы, традиции, язык, другие нематериальные и материальные ценности, — создав тем самым уникальную, присущую только данной человеческой общности идейно-культурную атмосферу.

Установки, нормы, правила, смыслы, выработанные предыдущими поколениями, можно назвать традицией. Хотя это не совсем верно. Идейно-культурная среда или идейно-культурное поле — это нечто большее, чем просто традиция, это ценностно-смысловой завет прежде живших поколений. Ценности и смыслы — это не про то, как чистить рыбу, а — ради чего стоит жить и как жить правильно. Конечно, это субъективное мнение, хоть и не одного человека, а целого народа (или иной общности людей). Другая общность (народ, нация, цивилизация) может бережно хранить, оберегать и передавать потомкам что-то иное.

Русский народ составился из группы племён, проживавших на Среднерусской возвышенности. Это общность, сплочённая единым языком, религией и культурой. Повесть временных лет говорит о том, что здесь проживали: Чудь, Весь, Меря, Русь, Поляне, Древляне, Вятичи, Кривичи и другие. Причём ядро нового народа составило не племя по имени Русь, а, если верить Нестору летописцу, племя Полян, которое стало именоваться Русью. «Словени, иже седяху на Дунаеви, их же прияша Угри и Марава, Чеси и Ляхове, и Поляне, яже ныне зовомая Русь». [Летопись преподобного Нестора по Лаврентьевскому списку: С прил. слов. древ. рус. слов. — Москва: тип. Л. П. Степановой, 1864. C.12]

За века был выработан свод ценностных установок, воспринимавшихся всеми членами сообщества как норма. Мужчина должен быть сильным и ответственным. Женщина — хранительница домашнего очага. Честь следует хранить смолоду. Необходимо уважать старших, почитать родителей. Власть нужна, чтобы был порядок. Как в семье глава муж, так в государстве глава — Царь. И следует подчиняться властям, пока они ведут народ верным путём. Верный путь указан Богом. Мужчина и женщина создают семью и хранят верность друг другу в браке. Нужно защищать слабых и не заискивать перед сильными. А придёт враг — защищай свою землю. И так далее, и тому подобное.

Может показаться, что это набор неких универсальных установок, присущий любому обществу. Но это не совсем так. Формирование ценностных установок происходит под воздействием различных факторов: мировоззрения, религии, исторической целесообразности, традиций, примеров из жизни выдающихся людей и проч. Всё это создаёт свой неповторимый дух, свою неповторимую идейно-культурную среду. Хотя, вероятно, у разных обществ будут встречаться похожие «настройки», нечто универсальное и обязательное, без чего человеческое сообщество просто не смогло бы долго существовать.

Можно предположить, что к таковым относится брак между мужчиной и женщиной. Однако мы знаем, что возможны варианты. В каких-то обществах встречается многоженство. Значительно реже, но все же можно наблюдать многомужество. А в иных племенах практиковалась связь с несколькими партнерами. Тогда как отношения гомосексуальные практически всегда почитались отклонением, поскольку данное сожительство не ведет к рождению детей, а служит лишь извращенному услаждению плоти.

Практически все общества требуют от соплеменников почитать власть, которая может быть монархической, выборной или теократической. Известны попытки создавать общества без власти вообще – на принципах анархии. Но этот вариант не жизнеспособен, потому его следует считать скорее исключением.

Одним из критериев идейно-культурного поля является его конечность, или границы. Логично предположить, что условные контуры ИКП совпадут с границами государства. Например, специфическое северокорейское идейно-культурное поле находится в пределах политических границ КНДР. А японское ИКП ограничено территорией Японского архипелага. На Евразийском континенте соседствует множество иных идейно-культурных групп: русские, корейцы, китайцы, узбеки, казахи, итальянцы, немцы и прочие. И каждая такая общность людей выработала свой собственный идейно-культурный код, сформировала свое уникальное идейно-культурное поле, примерно совпадающие с политическими границами их государств. Но так происходит не всегда. Встречается и такое, что одна этническая группа проживает на территории нескольких смежных государств и при этом не теряет своей национальной и культурной идентичности: к примеру, армяне или русские, после развала Советского Союза оказавшиеся на территориях бывших республик, ставших независимыми государствами.

Посмотрим на Европу. Можно ли говорить о едином европейском идейно-культурном поле или же следует говорить о том, что мы имеем дело с несколькими уникальными ИКП? Чтоб ответить на этот вопрос, обратим внимание на самоидентификацию народов Европы. «Мы – французы, и мы не немцы и не итальянцы», «Мы – испанцы», «мы – норвежцы», — говорят представители разных этносов, и каждая этническая группа ревностно держится какой-то собственной национальной и культурной идентификации. Иногда такое разделение происходит и внутри одного политического государства. Например, проживающие в Испании каталонцы считать себя испанцами категорически не желают. Или проживающие на территории Великобритании ирландцы. Или проживающие частично в Испании, частично во Франции баски. Таким образом, очевидно, внутри Европы существует множество уникальных ИКП.

Однако этносы Европы в течение веков очень тесно взаимодействовали. Их ИКП соприкасались, взаимопроникали друг в друга, испытывая взаимное влияние. А потому неизбежно у европейских народов наряду с уникальными национальными формировались какие-то общие черты. И это позволяет говорить о Европе как о единой цивилизации, которую объединяла религия – христианство, общая история и какие-то модели поведения, формировавшиеся под воздействием общеизвестных произведений европейских писателей, образцов культуры, ставших наднациональными. Кроме того Европу объединяет ощущение сопричастности к единой истории (многие считают себя наследниками римской цивилизации, о чем, в частности, свидетельствует обилие орлов на гербах), философские и политические учения, достижения науки, общие враги.

И все же в относительно единой европейской цивилизации можно заметить деление по языковому признаку, вернее, можно наблюдать разделение по трем языковым группам: группе романских языков (юг), германских (север) и славянских, сосредоточенных на востоке.

Николай Яковлевич Данилевский (1822–1885) — социолог, культуролог, публицист и геополитик, один из основателей цивилизационного подхода к истории, идеолог панславизма, в своей работе «Россия и Европа» использует определение «культурно-исторические типы народов». И он объединяет германские и романские языковые группы в единую германо-романскую семью, которую, собственно, и называет европейской. Тогда как славянские языки и народы он отнес к славянскому типу цивилизации. Данилевский выделяет следующие типы цивилизаций в хронологическом порядке их возникновения:

1) египетский,

2) китайский,

3) ассирийско-вавилоно-финикийский, халдейский, или древнесемитический,

4) индийский,

5) иранский,

6) еврейский,

7) греческий,

8) римский,

9) новосемитический, или аравийский,

10) германо-романский, или европейский,

11) славянский.

Надо полагать, что история человечества не ограничивается одиннадцатью типами цивилизаций. И сам исследователь добавляет, что это типы цивилизаций, которые, по его мысли, внесли вклад в общемировую сокровищницу. Поэтому он их называет «положительными деятелями в истории человечества», тогда как были еще и другие, которые осуществляли «разрушительную деятельность», уничтожая дряхлые цивилизации. А были еще и такие, которые послужили в качестве этнографического материала.

Данилевский попытался представить картину развития мира как последовательность выходивших на арену истории цивилизаций, каждая из которых вносила свой вклад в общемировую копилку развития. Когда исчезала одна цивилизация, то на ее место приходила новая сила, новая цивилизация. Иногда цивилизации сосуществовали.

Не все цивилизации исчезли окончательно. Сохранились как государство со своим этносом Египет, Китай, Индия, Иран, Греция, Италия. (Израиля на момент написания книги не существовало, он появился на политической карте вновь лишь в 1948 году). Каждое из названных государств пережило мощный период подъема либо оставило в истории значимый отпечаток. Все они чем-то обогатили мировую сокровищницу. И хоть период небывалого расцвета для этих цивилизаций сменился заурядным существованием в ряду прочих государств планеты — многие из них не исчезли, сохранились и этнические группы, их населяющие. Поэтому правильнее говорить о разных фазах развития идейно-культурных полей, которые усиливались или расширялись, ослабевали и сжимались, или исчезали полностью.

Если бы данные фазы представить в виде анимации, то мы увидели бы что-то вроде пульсации, изменения формы и яркости полей и перетекания, поглощения и затухания. Если максимальное развитие обозначалось бы усилением свечения, то мы бы увидели сначала яркий свет в районе Красного моря (развитие египетской цивилизации), затухание и вспыхивание рядом других областей (Вавилон, Ассирия, Израиль). Постепенное затухание свечения египетского идейно-культурного поля, усиление израильского ИКП, потом поглощение последнего идейно-культурным полем Вавилона, в котором израильское ИКП не растворяется, но существует в виде очагов, которые потом перемещаются обратно и вспыхивают на малое время, чтобы снова распасться на множество мелких ИКП, рассеянных по всему миру.

Мы могли бы увидеть небывалый рост римского идейно-культурного поля, поглотившего всё Средиземноморье. Через время можно было бы наблюдать распадение ИКП Рима на два фрагмента: западный и восточный. Угасание западной части и усиление сияния на востоке. ИКП Византии озаряет мир на протяжении тысячи лет и гаснет в 1453 году. В это же время вспыхивает ИКП России. На протяжении веков можно наблюдать пульсацию множества идейно-культурных полей Европы, которые постепенно сливаются в нечто единое (европейскую цивилизацию). И еще мы, наверное, заметили бы миграцию и перетекание на стыке этих двух полей: германо-романской и славянской в пределах Европы, мерцание малых восточнославянских ИКП.

Отдельно мы бы видели свет на востоке — китайское и индийское идейно-культурные поля, где тоже происходили постоянные пульсации, перемешивания, поглощения и затухания. А также множество более или менее сильно сияющих, распадающихся и затухающих пятен света по всей Земле.

Народы без государства.

В 132 году пало Израильское царство. Лишившись своей земли, уцелевшие жители рассеялись по миру, оседая среди других народов. Прошло почти две тысячи лет, но народ не исчез. И в 1948 году, по решению международного сообщества, на политической карте мира вновь возникло государство Израиль, куда со всего света начали стекаться евреи.

Удивительно, но на протяжении 1800 с лишним лет народ сохранял свою духовную и культурную самобытность, не растворившись среди чужих. Где бы ни селились евреи — в каждой стране, в каждом городе — они создавали общины, чтобы поддерживать друг друга, знать «своих» и иметь возможность получить помощь. Там, где позволяли условия, диаспора создавала синагоги — дома молитвы. С трепетом и заботой хранили евреи свою веру, священные книги, праздники, язык и культуру. В местах своего проживания общины евреев сохраняли собственное уникальное ИКП. И благодаря этому сохранились как народ.

Есть и другие национальности, сохраняющие свою культурную идентичность, не имея государства и территории. Например, курды, самый многочисленный этнос без собственной земли. По примерным подсчетам, количество курдов составляет от 20 до 40 миллионов человек, которые уже много веков проживают на территории нескольких государств: частично в Турции, частично в Сирии, Иране и Ираке.

На протяжении полутора-двух тысячелетий на этом месте периодически возникали, а потом исчезали курдские племенные союзы, королевства, ханства, республики, другие виды государственных образований: княжество Бабан (1648–1851), королевство Курдистан (1921–1924). Последнее официально существовавшее государство курдов — Махарабская республика — исчезло в 1946 году, просуществовав неполный год (с 22 января 1946 по 16 декабря 1946). На сегодняшний день у курдов нет собственной территории. Тем не менее народ сохраняет собственную национальную идентичность, а также не оставляет попыток добиться образования курдского государства.

Существуют и другие крупные народы, сохранившие собственную идентичность, не имея собственной страны:

берберы (30 миллионов человек),

сикхи (25 миллионов человек),

рома (15 миллионов человек),

манчжуры (10 миллионов человек),

ашурае (3 миллиона человек),

баски (2,5 миллиона человек),

арауканы (2 миллиона человек).

Можно еще вспомнить народы, народности, этнические группы, никогда не имевшие собственных государств или потерявшие их в далеком прошлом. Так, например, в России проживает более 190 народов. Практически все из них имеют свой уникальный язык, свои традиции, культуру, а значит и собственное идейно-культурное поле.

Потому можно констатировать следующее: для того чтобы народ сохранялся как уникальная этническая общность, не обязательно иметь собственную страну. Намного важнее сохранять уникальное идейно-культурное поле. И те, кто небрежно относится к сохранению своего ИКП и никак не ограничивает проникновение враждебных идей, чуждой культуры, позволяя иному идейно-культурному влиянию вытеснять свое, исконное, рискуют утратить национальную и культурную идентичность.

Собственное идейно-культурное поле необходимо охранять лучше, чем мы охраняем территориальные границы государства. Ведь как показывает история: можно потерять землю, но сохраниться как народ, если оберегать собственное уникальное ИКП. И, наоборот, этнос, даже сохранивший свою территорию, но позволивший чуждому ИКП вытеснить исторические смыслы, нормы, культуру, идеи, язык, неизбежно утратит собственную уникальность и исчезнет, растворившись в иной идейно-культурной среде. Сменится одно-два поколения, и потомки тех, кто не смог сохранить собственную национальную идентичность, будут считать себя представителями той группы, чей язык и культуру они станут считать своими.

А значит нужно признать следующее: идейно-культурное поле важнее территории и государства. Если сохраняется идейно-культурная самобытность народа, нации, цивилизации, то сохранится и сама эта общность людей. И наоборот, утрата собственного уникального ИКП неизбежно приведет к утрате идентичности и исчезновению данной общности, которая как бы растворится в среде народа с более сильным идейно-культурным полем.

Субкультура

Идейно-культурное поле – это не однородная среда, вроде воды в озере. Будь у нас с вами возможность видеть его, мы, думается, смогли бы разглядеть и его составные части – нечто, напоминающее мозаичное панно, поскольку ИКП большой общности людей (народа, нации, государства) состоит из совокупности идейно-культурных образований меньшего масштаба. Так, например, известно, что у крупного населенного пункта есть собственный идейно-культурный колорит. Взглянем на два российских мегаполиса — Москву и Питер. Очевидно, что эти города отличаются не только названием улиц и географическими координатами. В этих городах разная «атмосфера». И речь не о составе воздуха, хотя и он отличается, так как Питер является прибрежным городом, а Москва расположена в глубине континента, — речь о другом. В каждом из этих мегаполисов сформировалась особенная идейно-культурная среда. Питер считается городом поэтов, писателей и художников — поэтому его принято называть культурной столицей. Тогда как Москва — город деловой с вечно спешащим населением. Питер «задумчив», Москва «никогда не спит».

У каждого из городов есть свои почитатели. Одни влюбляются в город на Неве и уже не представляют жизни в другом месте. Другим, наоборот, больше нравится Москва. Почему человек отдает предпочтение одному из двух городов? Причины, наверняка, могут быть разными. Видимо, совпадают некие частоты. Одному нужен темп и многолюдность Москвы, комфорт и возможности, предоставляемые столицей. А кому-то по нраву исторический облик Питера, «колодцы дворов», люди, живущие по своему распорядку. Питер и Москва несомненно обладают собственным неповторимым идейно-культурным микроклиматом, или правильнее будет сказать: собственным суб-ИКП, которое является фрагментом большого идейно-культурного поля России. Это наши города, в которых живут наши люди. И вместе с тем в каждом присутствует собственный колорит, собственная уникальная идейно-культурная атмосфера. А значит, можно говорить о ИКП второго уровня, суб-ИКП.

Но это два самых крупных мегаполиса России. А есть ли свой дух у других городов, например, у Новгорода или Екатеринбурга? Безусловно. И здесь, думается, имеет смысл поделиться личным опытом восприятия. Проживая в Крыму, автор ощущал разницу между Симферополем и Севастополем, причем на уровне подсознания, когда что-то нравится, а не можешь понять — что именно. Севастополь долго был закрытым городом, в котором вся жизнь крутилась вокруг порта и черноморского флота. Сложно сказать, как это отразилось на городе и его жителях. Однако Севастополь всегда привлекал больше, чем столица Крыма. И я даже затрудняюсь сказать – почему. Но суть не в личных предпочтениях, а в том, что между идейно-культурной средой городов имеется ощутимая разница. И люди могут не понимать этого, пока не окажутся в идейно-культурной атмосфере другого города, ином суб-ИКП. Точно так же, как человек не ощущает глобальное идейно-культурное поле, пока не покинет его, пока не окажется за границей — в ином ИКП.

Свой идейно-культурный микроклимат имеется даже у маленьких населенных пунктов. Хотя, надо полагать, различия между деревнями и поселками будут не такими разительными, как между городами с богатой историей. И тем не менее они наверняка имеются и ощущаются. Особенно теми, кто проживет там достаточно долго.

Субкультура. Одним из структурных элементов мозаики глобального ИКП любой страны является субкультура.

Субкультура (от лат. sub — «под» и cultura — «культура») — это часть общей культуры общества, которая отличается от господствующей системы ценностей, моделей поведения и внешнего вида. Она представляет собой особый фрагмент в сложной мозаике культурного поля любой крупной общности.

Представители субкультур нередко демонстрируют единство через уникальный стиль в одежде, общие нормы поведения и разделяемые всеми членами группы ценности. Одной из самых известных субкультур XX века стало движение хиппи, возникшее в США в середине 1960-х годов. Хиппи выступали с пацифистскими лозунгами, в частности против войны во Вьетнаме, пропагандировали свободные отношения и часто жили коммунами. В рамках этого движения сформировался уникальный стиль жизни, особая манера одежды и собственный свод правил. Его мораль была основана на принципах ненасилия, всеобщей свободы и любви. Также ключевыми чертами «идеологии» хиппи являлись: стремление к естественности и единению с природой, а также эксперименты с расширением сознания.

Со временем движение хиппи пошло на убыль, однако оно успело оказать значительное влияние и приобрело широкую известность не только в США, но и по всему миру.

Примерно в это же время в Великобритании возникло движение скинхедов (бритоголовых). Это сообщество молодых людей, выходцев из рабочих кварталов Лондона. В противоположность этике хиппи, скинхеды исповедовали культ силы.

Существуют и другие субкультурные феномены: эмо, готы, панки, байкеры, косплееры, геймеры, хипстеры и т. д., и т. п. Сюда можно отнести и футбольных фанатов. Это тоже особая субкультура, где наряду с почитанием футбольного клуба, требующим посещать выступления любимой команды, исповедуется культ силы. А это зачастую требует от фанатов участия в потасовках с другими фанатскими группами.

Субкультура — это локальный фрагмент общего идейно-культурного поля человеческой общности (народа, нации, цивилизации), сообщество внутри глобального сообщества. Такая группа создает собственное субкультурное поле, характеризующееся своими идейными ценностями, своими культурными артефактами. Может сформироваться собственный аналог языка (жаргон), выработаться отличие в одежде, моделях поведения, взглядах на мир и др. По этим характеристикам (их совокупности) группа различает «своих» и «чужих». Мы уже использовали ранее термин «идейные родственники», показывая, что принятие идей стало для человечества следующим этапом, позволившим объединяться в мегасообщества. На примере субкультур концепцию идейного родства можно увидеть еще более ясно, так как нередко члены группы называют друг друга братьями, а само сообщество – братством.

Субкультурные особенности присутствуют у тюремных или бандитских группировок, профессиональных сообществ, вроде программистов и моряков, почитателей одной идеи (фанатов), в тайных организациях, в религиозных объединениях, у последователей какого-нибудь учения (например, вегетарианцев, «моржей») и т. д., и т. п.

Конечно, за субкультурой закрепилось определенное представление, и вряд ли кто-то назовет моряков или ветеранскую организацию, или вегетарианцев субкультурой. Однако если формируется собственный жаргон, нормы поведения, появляются свои особо почитаемые даты и праздники, места времяпрепровождения, куда не допускаются «чужие» — это всё указывает на формирование субкультуры, которая есть не что иное, как обособление, выделение более узкого круга «своих» из глобального человеческого мегасообщества.

Эмоциональная синхронизация

Рассмотрим еще один интересный феномен, добавляющий яркости к мозаичному полотну идейно-культурного поля. Если ИКП мы представляли в виде свечения, то данный феномен напоминает краткую вспышку, которая проявляется в момент эмоциональной синхронизации больших масс людей, собравшихся в одном месте. Речь пойдёт о социально-психологическом феномене, известном как «эффект толпы». Он характеризуется трансформацией личностных свойств индивида под воздействием доминирующего эмоционального состояния группы. Это приводит к снижению критического восприятия, ослаблению чувства индивидуальности и формированию коллективного эмоционального фона, в котором личные переживания подавляются или нивелируются. У человека, оказавшегося в поле действия такой силы, зачастую изменяется поведение, и он может начать совершать действия, ему не свойственные. Это состояние сравнивают еще с гипнотическим трансом, который создает не гипнотизер, а некое эмоциональное поле большой «мощности», возникающее при синхронизации эмоций большой массы людей, собравшихся вместе.

Приведем несколько примеров.

Представьте себе большой открытый стадион, где проходит финальный матч. Вот игрок выходит один на один с вратарём. Десятки тысяч болельщиков одной команды, до этого пребывавших в разном эмоциональном состоянии, в решающий момент замирают. На трибунах повисает коллективное напряжение. Тысячи людей застыли в ожидании.

И вот — гол! Единый, оглушительный взрыв ликования, который вырывается у тысяч людей как по команде. В этот момент отдельный человек уже не осознаёт себя. Он — часть этого рёва, этого счастья. Солидный банкир вскакивает с места и обнимает незнакомого студента, а пожилая женщина, никогда не позволявшая себе кричать, машет шарфом и плачет от восторга. Их индивидуальные черты, социальные статусы и привычки растворяются в едином эмоциональном вихре. Они больше не отдельные личности, а как бы один организм, спаянный вспышкой коллективной радости.

Или другая ситуация. Представьте давку в переполненном торговом центре, где внезапно раздался хлопок, похожий на выстрел. Никто не знает, что происходит, но единичный крик «Стреляют!» подобен спичке, брошенной в бочку с бензином. Начинается паника, перерастающая из смутного беспокойства в эмоциональный вихрь ужаса. Она передается не через слова, а через взгляд, через голоса и страх окружающих людей.

Люди, еще незадолго до этого спокойно выбиравшие товары, превращаются в толпу, охваченную инстинктивным желанием избежать опасности. В этом порыве мать может потерять ребёнка, а мужчина, считавший себя рыцарем, кинуться к выходу, отталкивая слабых. Наружу вырывается истинное «я» человека, умело скрываемое до этого под различными благопристойными масками.

Еще один случай, демонстрирующий изменение сознания толпы, – это поведение слушателей на площади, попадающих под влияние опытного оратора. Огромная площадь, на которой собрались тысячи людей, ожидающих важного политического заявления. Оратор с трибуны не столько убеждает логикой, сколько обращается к базовым эмоциям — страху, гневу, надежде. Сначала ропот одобрения пробегает по отдельным группам, но скоро он сливается в единый гул.

И вот, когда толпа уже заряжена до предела, оратор произносит ключевую фразу. В ответ вздымается лес сжатых кулаков, и тысячи людей скандируют один и тот же лозунг. В этот момент человек, который пришёл на площадь из любопытства, ловит себя на том, что его рука тоже сжата в кулаке, а горло срывается на крик. Его собственные сомнения и критические мысли подавлены мощным чувством единства, вседозволенности и правоты, исходящим от массы. «Я» как бы растворяется в толпе.

В отличие от идейно-культурного поля, существующего веками, этот эффект подобен краткой вспышке. Удивительный феномен, показывающий, что человек подчиняется не только идеям, но и эмоциям. Причем если идеи человек оценивает разумом, выбирая: следовать или не следовать им, то эмоции захватывают человека, заставляя совершать поступки, которые он в спокойном состоянии никогда бы не совершил. Это действительно похоже на гипноз или защитный природный механизм, который включается помимо воли и разума. Его нужно знать. Ведь паника может погубить, как и следование за толпой, увлечённой ораторами или манипуляторами. А вот положительные эмоции толпы на стадионе или на концерте для многих становятся чем-то сродни наркотика. Пережив однажды это состояние, человек мечтает его повторить. И становится заядлым болельщиком или начинает регулярно посещать концерты, желая заново испытать этот эффект единения с многотысячной толпой.

Данный эффект чем-то напоминает другой феномен, известный как синхронизация маятников. В середине XVII века нидерландский учёный Христиан Гюйгенс, изобретатель маятниковых часов, совершил случайное, но поразительное открытие. Заболев и находясь в постели, он заметил нечто странное: двое только что запущенных им часов, висевших на одной деревянной балке, раскачивались в идеальной синхронности, их маятники двигались в строгом противофазе, словно зеркальные отражения друг друга. Стоило Гюйгенсу намеренно сбить этот ритм, как через некоторое время маятники вновь возвращались к своему согласованному движению. Учёный назвал это «странным видом симпатии» и предположил, что причиной является почти неощутимая вибрация, передаваемая через общую балку. Так было открыто явление, называемое спонтанной синхронизацией.

Гюйгенс, по сути, провёл первый в мире эксперимент по синхронизации. Его лабораторией была собственная комната, а оборудованием — двое часов. Он эмпирически установил ключевой факт: слабая, едва заметная связь (через вибрацию балки) может порождать сильное и устойчивое коллективное поведение.

Современные исследования полностью подтвердили и детализировали открытие Гюйгенса. Феномен изучен досконально. Его проявление можно наблюдать в самых разных системах — от синхронизации кардиостимуляторов сердца до светлячков, мигающих в унисон. Повторить опыт Гюйгенса может любой желающий. Для этого не нужны сложные приборы, достаточно нескольких метрономов (или часов с маятниками), установленных на лёгкой подвижной платформе — например, на дощечке, лежащей на двух пустых банках из-под газировки.

Возьмём несколько одинаковых метрономов и запустим их в случайном порядке. Каждый метроном станет двигаться в собственном ритме. Первые мгновения ничего не происходит. Все метрономы движутся хаотично, как говорится, кто во что горазд. Поверхность, на которой они стоят, получает множество нескоординированных толчков от работающих механизмов.

Но вот что-то начинает меняться. Самые «близкие» по ритму маятники как будто «чувствуют» друг друга. Они обмениваются энергией через колебания платформы. Постепенно они подстраиваются, образуя небольшие синхронные группы.

Процесс нарастает. Группы синхронизированных метрономов становятся всё больше и влиятельнее, пока, наконец, все маятники не начинают качаться синхронно, как части одного гигантского механизма. Платформа под ними теперь раскачивается ровно и ритмично, подчиняясь их коллективной воле. Система пришла в состояние устойчивого порядка, рождённого из первоначального хаоса.

Этот пример синхронизации группы механических предметов как будто бы демонстрирует возможности синхронизации более сложных систем, включая и ту, что мы называем толпой.

Синхронизация механических элементов выглядит как рождение порядка из хаоса. Также для внешнего наблюдателя эмоциональная синхронизация большого количества людей, собранных вместе, может выглядеть как порядок, рожденный из хаоса: множество людей обретает одно желание, подчиняется единому эмоциональному порыву. И тогда из разрозненных импульсов рождается единый ритм, а толпа обретает одну волю, одну на всех эмоцию: страха, радости, агрессии, возбуждения.

Эффект эмоциональной синхронизации больших масс длится недолго и прекращает свое действие, когда толпа распадается, как волна, потерявшая свой импульс и распавшаяся на миллионы капель. Крайне интересный эффект, о котором знают психологи, политики, ораторы, шоумены и манипуляторы.

Ностальгия

Человек не ощущает родной и привычной идейно-культурной среды до тех пор, пока не окажется в ином ИКП. И тогда у него может возникнуть ощущение потери, оторванности от чего-то, не выражаемого словами, потери, которую он зачастую даже не может себе объяснить. Это чувство или состояние известно уже достаточно давно как «ностальгия».

Данный термин впервые использовал швейцарский врач Иоганн Хофер (в 1688 году), соединив греческие слова nostos (возвращение домой) и algos (боль, страдание). Он изучал швейцарских наемников, служивших вдали от родных гор. Солдаты, заслышав родную мелодию альпийского рожка, впадали в тоску, теряли аппетит. Их охватывала апатия, а в крайних случаях солдаты, не имея никаких физических повреждений, могли даже умереть. С этого времени ностальгию стали считать настоящей болезнью. Хофер объяснял это «патологическим воздействием на мозг животных духов, ответственных за воображение». Считалось, что тоска по дому буквально отравляет организм.

В XVII-XIX веках ностальгию считали не душевной слабостью, а излечимым неврологическим расстройством со своими симптомами: лихорадкой, бессонницей, сердечной аритмией. Методы «лечения» были соответствующими эпохе. Так, врачи прописывали «больным» слабительное, пиявок, опиум и даже прижигание кожи раскаленным железом, чтобы отвлечь пациента от душевных мук. В походе швейцарским солдатам просто запретили петь и слушать народные песни, чтобы не провоцировать приступы непонятной болезни. Однако самой эффективной терапией считалось возвращение на родину.

Долгое время ностальгия относилась к психическим заболеваниям. Её определяли как «острое переживание разрыва с родиной, сопровождающееся депрессией и даже иногда принимающее форму тяжелого невротического состояния с гипотомией и бессонницей». Изучением этого феномена занимались многие известные психологи: помимо упоминавшегося выше Иоганна Хофера, также Эмиль Дюркгейм, Анри Бергсон и другие.

Позже ностальгия из разряда психологических проблем перекочевала в разряд проблем умственных. Её стали рассматривать как дефект памяти или искаженное представление о прошлом. Целый ряд исследователей связывает ностальгию с реакцией человека на культурную травму. Эту концепцию прорабатывали социологи Штомпка П., Александер Дж. и Смелзер Н. Вышеназванные исследователи культурной травмой называли коллективные переживания, порожденные масштабным социальным разрывом или социальной катастрофой (сменой строя, войной, революцией, распадом страны, глобальным кризисом), тоской по «неповрежденному миру».

В случае с первой волной эмиграции россиян, бежавших от ужасов революции, это, без сомнения, тоже могло иметь место. Но ведь ностальгия возникает и в случае обычного разрыва с родиной, даже временного, как в случае со швейцарскими солдатами, которые не были изгнаны, а просто долгое время находились в походе.

Современный взгляд на эффект ностальгических переживаний человека, оторванного от родной земли, несколько изменился. Ностальгию уже не считают болезнью. А профессор Клаус Рутледж (Саутгемптонский университет, Англия) относит ее в разряд эмоций, полагая одной из здоровых функций психики, которая бывает даже полезна. Впрочем, осознание этого вряд ли поможет тем, кто страдает от невозможности вернуться на родину.

Безусловно, ностальгия — это не болезнь, и она не лечится медикаментами. Если не считать лечением возможность притупить все ощущения и тем самым ослабить переживание разрыва с родной средой.

Является ли ностальгия проблемой психологической? Если только считать воспитание, смыслы, взгляды на жизнь, навыки, знания и понимание жизни — областью психологии. То есть, конечно, но только в какой-то мере. Психологические проблемы можно решить, например, прибегнув к гипнозу, а иногда достаточно и просто «проговорить проблему». Но в случае с ностальгией подобные методы не приведут к результату. Почему? Потому что идейно-культурное поле формирует человека для определенной среды. А эмиграция — это перемещение из среды, под которую человек «заточен» с детства, в иную культурную, идейную и смысловую «атмосферу».

Для наглядности представьте контейнер для хранения куриных яиц. В контейнере для них предусмотрены округлые впадины. Вообразите, что яйца — это местные жители, а контейнер — их родное ИКП. Тогда как эмигрант — это куб. По размеру как все прочие яйца, но только с острыми гранями. И вот такой эмигрант-куб пытается устроиться в форме для яиц. Как бы он ни пытался улечься, ему будет неудобно — грани мешают. Поможет ли ему психолог с гипнотическими методами или разговорами о проблеме? Если только от такого разговора эмигрант-куб «оплавится» и избавится своих «острых углов».

Впрочем, это возможно, если человек стремится вписаться в новую идейно-смысловую реальность и сумеет «притереться», «сломав» старого себя. Однако это не простая задача, поскольку формирование личности под воздействием родного идейно-культурного поля — процесс не быстрый. Адаптация будет тем легче происходить, чем меньше связь эмигранта с ИКП покинутой земли. Например, если человек рос в диаспоре или его воспитывали в других традициях, допустим, родители изначально готовили своего ребенка к жизни в ином обществе, обучали языку, культуре и моделям поведения другой страны. В этом случае у человека вообще не возникнет ностальгии или она будет очень слабой.

Но если речь идет о простом человеке, и тем более испытывавшем симпатию или привязанность к месту своего рождения и духовно-интеллектуального становления, то неприятности от собственной «угловатости» среди «округлых» иноплеменников ему гарантированны. А вот уже его потомки, которые будут воспитываться в новой идейно-культурной среде, на иных героях и моделях поведения, сразу примут «нужную форму», и для них эта новая среда станет родной. При этом, очень может быть, дети станут стесняться своих «угловатых» родителей, не вписывающихся в «норму» из-за своего эмигрантского прошлого, а вернее, из-за своей заточенности под другое ИКП.

Многим «сточить углы» полностью и окончательно не удастся никогда. И новая среда будет вызывать дискомфорт и «бесить» своими культурными особенностями и иными смыслами. Другими словами, не каждый человек сможет адаптироваться к новой среде и чувствовать себя на новом месте так же, как на родине.

Первая волна российских эмигрантов, бежавших от революции, — это вынужденные переселенцы, не стремившиеся к другой жизни. Представители русского высшего света, интеллигенция и офицеры белой армии выезжали за границу, спасаясь от смертельной опасности. И это были люди, как правило, высокообразованные и хорошо знакомые с европейской культурой, знавшие иностранные языки, разбиравшиеся в тонкостях европейской политики, воспитанные в духе и традициях западного мира, поскольку у состоятельных людей России считалось престижным иметь в доме гувернанток и гувернеров из Европы. Поэтому дети с самого малого возраста приобщались европейским ценностям, — и в начале ХХ века это словосочетание еще не считалось ругательным. И, тем не менее, даже такая серьезная вовлеченность в культуру западной цивилизации не избавила эмигрантский слой от тяжелых депрессивных состояний, связанных с тоской по родине. Более того, именно в этой среде ностальгия проявлялась ярче и сильнее всего. Видимо, отразилась еще и коллективная «культурная травма» из-за социальной катастрофы исчезнувшего мира.

В чужом идейно-культурном поле эмигранты, испытывая ностальгию, как мы знаем, стараются объединяться в диаспоры и воссоздавать собственное ИКП, перенося на чужбину частичку родины. Поэтому в разных странах мира возникли русские национальные кварталы, культурные дома, рестораны с привычной (национальной) кухней, религиозные центры. Эмигранты первой волны из исчезнувшей Российской империи принесли с собой во многие страны православную веру. Русская зарубежная православная церковь появилась в странах, где до этого православия не было, например в Австралии и на Филиппинах, Новой Зеландии, Тунисе и Марокко. В США православие существовало на Аляске, но именно первая волна создала массовую, хорошо организованную церковную инфраструктуру (РПЦЗ) по всей стране.

В русской эмигрантской среде родилось множество произведений, ставших своеобразным признанием (в стихах и песнях) в любви к утраченной родине. В этих произведениях слышится тоска по родной земле, ее просторам, природе, культуре. Но ведь ностальгию вызывает не отсутствие берез, и не другие блюда в ресторанах, — в этом случае ее можно было бы лечить блинами и балалайкой. Но ведь это не лечит. Разве что может снять на время тоску.

Ностальгия по родине ощущается тем тяжелее, чем богаче идейно-культурное поле, и чем глубже и полнее человек интегрирован в культурно-идейную среду, чем сильнее его связь с ИКП своей родины. Видимо, потому экономические эмигранты, уезжавшие в поисках лучшей жизни, страдали меньше, легче отрывались от корней и быстрее адаптировались на новом месте, чем эмигранты, уехавшие из страны ради спасения жизни.

И мы с вами уже понимаем, что одно дело — люди, вписанные в родное ИКП, глубоко с ним связанные, и другое дело — представители различных диаспор. У них связь с ИКП страны пребывания или не возникает вовсе, или очень слаба, поскольку они воспитываются в собственном воссозданном ИКП исторической родины. Отсюда непонимание ностальгии коренных жителей, оторванных от своей среды.

Игорь Губерман (эмигрировал из СССР в Израиль в 1988 году): «Ностальгию сочинили русские эмигранты первой волны, которые уезжали из изумительной России! Расшатанной, готовой к взрыву, но потрясающей, с прекрасными перспективами. А те, которые уезжали потом (я говорю не только о евреях, кроме них, уехали еще полтора миллиона чисто русских, я их вижу до сих пор на концертах) — у них нет ностальгии! Имеется в виду традиционная ностальгия: березка, соловей, болотистая местность, травка зеленая на склоне горы, особенно весной… Во-первых, это всё есть везде. Во-вторых, если эти люди и испытывают что-то щемящее, то это тоска по оставленным друзьям, по прежней безалаберной жизни, по молодости главным образом. И это ностальгия по совершенно другим вещам, а не по оставленной родине, Родине с большой буквы».

И слова Губермана можно объяснить. Как было сказано выше, евреи очень трепетно сохраняли собственное ИКП, пребывая на чужой земле. Перефразируя Высоцкого: «Другие книги в детстве читали». И поэтому духовная (идейно-смысловая и культурная) среда России для Губермана и подобных ему релокантов осталась чужой. А потому, покидая страну, такой человек не испытает дискомфорт от разрыва с ее культурно-смысловой матрицей.

Однако он говорит и о других «полутора миллионах русских», которых он видит на концертах. Если имеются в виду не те, кто эмигрировал в Израиль. Возможно, речь идет о экономических эмигрантах — искателях лучшей жизни. Конечно, их страдания от разрыва с родиной будут меньше, чему у эмигрантов первой волны, которым въезд в СССР был закрыт навсегда, и которые покидали родину не по своей воле.

Кроме всего прочего, можно предположить, что ИКП СССР и ИКП Российской империи качественно различаются. Обратите внимание на то, что в период разрушения империи шла гражданская война между красными и белыми. А при обрушении СССР за сохранение Союза никто не стал бороться. И у многих Советская действительность ко времени распада ассоциировалась с серыми дворами, маленькими кухнями, экономическими ограничениями, бюрократизмом и ложью. Советское ИКП поблёкло, истончилось. Эмигранты, бросившиеся к далеким берегам, с легкостью (или относительной легкостью) вливались в иные общности.

Мы видим, что у людей существует различная степень привязанности к идейно-культурному полю родины. И для тех, у кого эта связь сильна, разрыв с ИКП своего социума приносит страдания. Тем же, кто проживает на территории государства внутри собственного этнического идейно-культурного поля, смена места жительства проблемы не представляет. К тому же, видимо, ИКП Российской империи и ИКП Советского Союза имели разную силу. Поэтому мы видели ностальгию у эмигрантов первой волны и значительно реже — у экономических мигрантов последующих волн. А также почти полное отсутствие ностальгии у тех, кто жил и воспитывался в диаспорах.

Зачастую люди не понимают, что, собираясь изменить страну проживания, они покидают не только место, но и идейно-культурную среду, которая их незримо воспитывала. Переезжая на новое место, люди оказываются в чуждом ИКП и начинают испытывать тоску по утраченному. И это не берёзки с кустами рябины, не блины или балалайки. ИКП — это язык, отношение людей, модели поведения, понимание правды, духовные и материальные ценности, смыслы, а также памятники, фильмы, книги, герои, праздники и так далее. Всё вместе формирует человека, одновременно являясь частью среды, в которой ему комфортно. Попадание в иную среду лишает его этого комфорта, и даже лучшие бытовые условия, в поисках которых люди, собственно, и уезжают, не всегда могут компенсировать эту утрату.

Эмигранты первой волны, конечно, не выдумали ностальгию, многие реально страдали от разрыва с привычной средой. А кто-то, так и не сумев или не захотев приспосабливаться к иным условиям, возвращался, даже понимая, какая опасность их ждёт на родине. Другим же удалось перестроиться. Ну а кто-то до конца жизни на новой земле чувствует себя чужаком.

Нет лучших и худших

Идейно-культурное поле можно уподобить уникальной экосистеме, формирующей растения определенного качества и формы: так, растения пустыни, выросшие в своей среде, не будут похожи на растения леса средней полосы или растения, произрастающие в городах. Также и люди, сформировавшиеся в разных ИКП, имеют идейно-культурные отличия, собственную культурную специфику. У людей различия не так разительны, как у растений, но они присутствуют — различия идейного и культурного свойства.

С сожалением приходится констатировать, что данная непохожесть одних на других подчас использовалась для оправдания ужасных преступлений. Когда люди одной культурной экосистемы полагали идейные и культурные отличия признаком отсталости или даже неполноценности.

Это так же нелепо, как объявлять растения леса более неполноценными или ущербными по сравнению с непохожими на них растениями пустыни. Все растения Земли не могут быть одинаковыми. И более того, растения леса, неприспособленные к условиям пустыни, скорее всего, погибли бы, окажись они в чуждой среде. Также и растения пустыни нельзя считать неполноценными, сравнивая с лесными собратьями. Все прекрасны по-своему, потому что каждое растение приспосабливается к жизни в собственной среде: лесу, пустыне, болоте, высокогорье, городе или под водой! И то, что кажется нелепым и ненужным с точки зрения одной экосистемы, наверняка имеет смысл в иной среде обитания.

Каждый народ проходит собственный путь, накапливая багаж идей, создавая неповторимую культуру. Хотя, конечно, существовали культуры, пришедшие к упадку и исчезнувшие. Но мы сейчас не будем рассматривать эти крайности. Давайте взглянем в целом на непохожесть различных культур как на богатство многообразия, как на палитру цветов и звуков, где, как и в природе, нет лучших или худших красок, нет лучших или худших нот. Есть вариативность, способная привнести в общую картину мира собственную изюминку, неповторимую черту, которую не дадут другие ноты, краски или культуры. Все идейно-культурные поля прекрасны по-своему. Никто не стоит выше или ниже. Есть ИКП сформировавшиеся и те, что только находятся в стадии становления, устойчивые и более зыбкие. И не всегда более устойчивое — значит ценнейшее. Как не всегда жизнестойкий полевой цветок лучше болезненного и слабого тепличного растения. Все растения прекрасны по-своему. Все культуры имеют свою неповторимость и свою ценность для человечества.

Потому сложно оценивать идейно-культурные поля различных человеческих общностей. Да и корректно ли вообще говорить о сравнительной ценности в этом плане? Исчезнувшие народности американских индейцев имели лучшее или худшее ИКП по сравнению с ИКП высадившихся на американский континент завоевателей из «Старого света»? Впрочем, данный случай выбивается из общего ряда. Тут не было поглощения или вытеснения одного идейно-культурного поля другим. Было уничтожение американской аутентичной общности, сознательное — оружием (геноцид) и неосознанное — привезенными с другого континента болезнями, от которых у местных жителей не имелось иммунитета. И если бы испанским и португальским колонизаторам не удалось высадиться на американские берега, если бы цивилизации ацтеков, инков, майя и прочих жителей Северной и Южной Америки оказались устойчивы к болезням и обладали лучшим оружием, какими идейно-культурными особенностями они могли бы обогатить человечество, насколько бы это изменило нашу общую цивилизацию? Конечно, в их культуре были элементы дикости и жестокости, связанные с человеческими жертвоприношениями, — однако этого не избежали и другие народы, которые в конце концов повзрослели и принесли достойные плоды развития и культуры.

В жизни человеческих сообществ можно наблюдать проявление конкуренции между соседствующими ИКП, которая приводит к поглощению или вытеснению одного ИКП другим — более жизнестойким. Или же, если идейно-культурное поле оказывается достаточно устойчивым к внешним воздействиям, народ сохраняет свою самобытность, даже не имея государственности (еврейский этнос), или же ассимилирует своих же завоевателей (Китай). Однако и в данном случае нельзя говорить о лучших и худших ИКП, поскольку каждая общность людей вырабатывает собственную уникальность, которую другие народы, может быть, в силу иного воспитания, просто не способны оценить. Персидско-иранское ИКП не может быть хуже или лучше индийского ИКП. И то и другое поле по-своему уникальны. И то и другое имеет какие-то преимущества, реализуемые, возможно, лишь в данной географической местности или данной человеческой общностью. Каждое ИКП может чем-то обогатить человеческую цивилизацию. Поэтому любое идейно-культурное поле в чем-то уникально и ценно. И если мы пока этого не понимаем, то, может быть, только потому, что для нас это по каким-то причинам недоступно — возможно, мы пока еще недостаточно образованы для того, чтобы увидеть его ценность и уникальность. Это можно проиллюстрировать образом завоевателей, прибывших в поисках сокровищ на острова с уникальной культурой. Представим, что грабители ценят лишь то, что конвертируется в звонкую монету. Всё прочее им кажется дикостью, отсталостью и потому без зазрения совести предается огню и мечу. Это проявление варварства, порожденное жадностью и невежеством. Другое дело, если бы на этот же остров высадились исследователи: антропологи, культурологи, социологи, этнографы. Какое богатство материала для исследований они могли бы обнаружить!

Некорректно выносить суждение о лучшем или худшем растении из разных природных зон и сред, и говорить, что растения пустынь хуже степных растений только потому, что они более жесткие и колючие. Ведь специфика растительной формы определяется условиями, в которой она сформировалась, приобретая качества, помогающие выживать в данной экосистеме. Ту же логику можно применить к оценке разных человеческих сообществ. И когда какая-то общность считает собственный идейно-культурный тип наивысшим из возможных и меряет все остальные культуры по себе — это может привести к трагедиям. Эталонных ИКП попросту не существует. Применяющие такой подход оценки других общностей выносят ошибочные суждения о других народах, их культуре и ценностях. И подобное искажение перспективы свойственно в той или иной степени всем. Его причина, как правило, кроется в невежестве и раздутом самомнении. И от такого взгляда нужно избавляться.

Идейно-культурная безопасность

Каждое сообщество людей (народ, нация, цивилизация) в процессе жизни бессознательно формирует собственную самобытную идейно-культурную среду, идейно-культурное поле, выступающие как бы внешней памятью группы, сохраняя то, что наиболее ценно: язык, смыслы, понимание правды, модели поведения, национальную идею и прочие нематериальные ценности. А также различные культурные артефакты.

ИКП является не просто полем культуры, оно выполняет важнейшую роль, выступая «воспитателем», формируя личность данной общности наравне с родителями и школой. А потому жизненно необходимо его оберегать и сохранять. Это столь же, и даже более, важно, как и охрана территориальных границ от посягательств и несанкционированного проникновения. Мы же не удивляемся тому, что на наших границах действует специальная система охраны, привлекающая обученные и особым образом подготовленные структуры: пограничные войска, службы контроля на пропускных пунктах, входящие в структуру Федеральной службы безопасности. Служба охраны границ призвана оградить государство от несанкционированного проникновения на территорию людей и товаров. В то же время к национальным идеям и культуре государство зачастую относится без должного внимания, полагая их чем-то незначительным и маловажным, вроде местного диалекта, который в одной области такой, а в другой – иной, — что-то вроде забавной особенности, и не более.

Однако идейно-культурное поле (ИКП) — это больше, чем просто примечательные особенности общности людей, проживающих на данной территории. Оно обладает способностью сохранять и передавать важнейшие установки новым поколениям, формируя члена данной общности. Русское ИКП может сформировать русского человека, даже из нерусского по крови. Русскими по духу, а не по крови, могут считаться поздние цари из семейства Романовых. Ведь каждое новое поколение императоров, женившихся на немках и датчанках, передавало наследникам всё меньше русской крови. И так на протяжении шести поколений. Но кто, не покривив душой, может назвать царя-мученика Николая II немцем?

Или взглянем на создателя «Толкового словаря живого великорусского языка». Владимир Иванович Даль — сын обрусевшего датчанина (Иоганна Кристиана Даля) и обрусевшей немки (Юлии Христофоровны Фрейтаг). И тем не менее во всех справочниках Владимир Даль именуется русским. И это так. Родиной Даль считал именно Россию, а не Данию или Германию. Сохранились его воспоминания о посещении Дании в 1817 году, когда Даль обучался в петербургском Морском кадетском корпусе. Во время учебного плавания бриг «Феникс», на котором находился и кадет Владимир Даль, причалил к датскому берегу.

В. Даль: «Когда я плыл к берегам Дании, меня сильно занимало то, что увижу я отечество моих предков, моё отечество. Ступив на берег Дании, я на первых же порах окончательно убедился, что отечество моё — Россия, что нет у меня ничего общего с отчизною моих предков».

И это не единичный случай. Множество людей, попав в наше идейно-культурное поле, находили его более привлекательным, чем ИКП кровных предков. Что «перекодирует» человека? Очевидно, что не борщ, матрешка и балалайка, и даже не березки. На человека влияет нечто иное. Иногда говорят: «духовная атмосфера». Но на самом деле «переформатирует» человека среда, которую мы стали называть идейно-культурным полем. И именно ИКП формирует национальную идентичность, а не кровь или место рождения. У нас много русских, предками которых были евреи, немцы, голландцы, поляки, французы, якуты, татары и прочая и прочая. Как сказал Владимир Путин: «Потрите хорошо любого русского, и покажется татарин». И это шутка, в которой есть лишь доля шутки. Потому что идейно-культурная идентичность всегда была и будет оставаться более весомым фактором, чем кровь и генетика.

Разрушение и замещение родного ИКП идейно-культурным полем другого народа неизбежно ведёт к трансформации и исчезновению самобытности народа. Допустим, американское ИКП постепенно вытеснит российское. В результате изменятся язык, система ценностей, мировоззрение, понимание истины, национальная самоидентификация, а также вся культурная среда — от песен и кинематографа до архитектуры.

Более того, переняв пренебрежительное отношение Запада к славянам и, в частности, к русским, новая общность может начать стыдиться собственного прошлого. Оставаясь русскими по происхождению, но формируясь в рамках чужеродной культурной матрицы, которая внушает неприятие своей же идентичности, — кем будут ощущать себя эти люди?

Новой нацией, неотъемлемой частью Запада или же «гражданами мира»? Однозначного ответа нет. Однако ясно одно: историческая и культурная преемственность будет разорвана, что и знаменует собой исчезновение русского народа.

Может ли считаться русским народом общность, ценящая иные смыслы, не готовая бороться за счастье всего человечества, наплевавшая на достижения предков и стыдящаяся их? Вопрос риторический. Конечно, это будет что-то иное. В США много выходцев из разных стран, в том числе и из бывшего СССР, и нынешней Российской Федерации, которые не хотят больше считаться русскими. Они уже фактически – не часть народа. Нужно понять и признать, что над кровью, генетикой и местом рождения превалирует идейно-культурная составляющая и именно она определяет национальность.

Приходилось не раз слышать и то, что есть люди, не русские по крови, но которые по факту «больше русские, чем сами русские». Или что-то вроде: «русский – это не национальность, а состояние души». То, что такие люди есть, было показано выше на примере Николая II и Владимира Даля, русскость которых определяется не кровью, а идейно-культурной идентичностью.

Идейно-культурное поле выступает цементирующей сердцевиной, ядром или своеобразным магнитом, который, во-первых, формирует идентичность, во-вторых, сплачивает людей в единое сообщество. А потому разрушение этого ядра или утрата «связывающих свойств» оного неизбежно будет приводить к ослаблению человеческой общности.

И если произойдет замещение родного ИКП чужеродным, общность людей, утратив идейно-культурную идентичность, растворится в среде другой общности. Но может происходить, так сказать, обратное поглощение, когда побежденный народ ассимилирует своих завоевателей. Именно такова, как утверждается, официальная история Китая, который большее время своего существования находился под чьим-то владычеством. Но это не помешало ему сохранить свою идентичность, свою культуру, единую общность и ассимилировать своих завоевателей. Огромная роль в этом, как отмечают многие исследователи, принадлежит традиционной китайской письменности — вэньянь, распространившейся по всей Восточной Азии. Многие племена, населявшие Китай, говорили на своих языках, но все образованные люди могли читать вэньянь. Более того, любой инородец, изучивший китайский язык и письмо, принявший традицию и культуру, мог сделать карьеру в Китае.

Язык и письменность — это составная часть ИКП. Вэньянь — письменность Китая — сделала ИКП Китая намного более устойчивым, чем ИКП соседей и завоевателей. И потому все захватчики со временем растворялись в единой китайской общности и становились частью его истории, а не наоборот.

Идейно-культурное поле – это очень важная составляющая любой общности людей. Смысловая и культурная среда важнее даже самой государственности, поскольку сохраняет народ (общность) даже в рассеянии. И чем сильнее идейно-культурное поле, тем устойчивее сообщество людей. Еврейский народ в этом отношении несомненный рекордсмен. Он сохранился, находясь в рассеянии на протяжении полутора тысяч лет.

Сообщество, обладающее сильным идейно-культурным полем, может пережить оккупацию и не раствориться в среде своих завоевателей, о чем свидетельствует история Китая. И это не единичный случай. Народы с сильным ИКП способны «поглощать» другие народы. Примеров этому не счесть. Достаточно углубиться в историю и увидеть, сколько народов исчезло в одной только Европе. Таковых насчитывают более полусотни. Это абанты, агры, аквитаны, аккисы, амброны, аррехи, балары, вольки, гениохи, дандарии, дарданцы, деремела, дии, досхи, зихи, иберы, иолаи и так далее по алфавиту. Безусловно, какие-то нации могли сильно пострадать в ходе какой-нибудь захватнической войны, но геноцид — довольно редкое явление. Зачастую захваченные народы ассимилируются, поглощаются более сильным народом, захватывающим его территорию и устанавливающим собственные порядки. И захватчик может это делать без злого умысла, просто понимая свою задачу как «окультуривание» диких и варварских – с его точки зрения – племён и народов. На самом же деле происходит распространение собственного идейно-культурного поля.

«Окультуривание» может начаться с навязывания языка, установления «правильной» религии (а в последующем — идеологии). Дальше идёт введение новой системы образования, распространение собственной культуры: книг, фильмов, образа жизни, морально-нравственных установок, вплоть до введения нового календаря. Всё это транслируется через школу и СМИ. И при достаточной настойчивости и умелой политике, но главное — слабости ИКП покоренного народа — через несколько поколений коренные жители начнут считать себя другими: не этрусками, а римлянами или итальянцами, не галлами, а французами или немцами, в зависимости от того, под действие какого ИКП попали потомки галлов и этрусков. Как выразился русский мыслитель XIX века Н. Я. Данилевский, народы «из самостоятельного исторического деятеля превращаются в этнографический материал, входящий в состав новой образующейся народности».

Большинство народов Европы, да и мира, исчезли именно потому, что утратили собственную уникальную идейно-культурную самобытность, растворившись в среде народа, сумевшего заместить его идейно-культурное поле собственным. Утрата исконного ИКП приводит к исчезновению народа, несмотря на то, что потомки по крови продолжают жить на той же территории. Просто они считают себя уже другим народом. Тогда как народности, стойко сохраняющие идейно-культурное ядро, которое также иногда называют социокультурным кодом, не только не растворяются, но могут даже ассимилировать своих завоевателей. Поэтому сохранение собственного идейно-культурного поля — национальной идеи, языка, образа жизни, понимания правды, морально-нравственных установок, собственной самобытной культуры, всего того, что определяет сущность народного характера, народной самобытности, — является задачей первостепенной важности. Любой народ, не желающий исчезнуть, «став этнографическим материалом для другой народности», должен очень внимательно относиться к защите своей идейно-культурной идентичности, которая значит больше, чем кровь, которая важнее, чем государство. Поскольку народ без государства может существовать, а без идейно-культурного поля – нет.

Краткие выводы

Подглава "Выводы" не влезли (ограничение на 10000 символов превышено) (добавляю комментарием)

Александр Смирнов. Предварительная публикация. Тексты будут выкладываться по мере завершения.

Если издатель попросит удалить из свободного доступа, то тексты придется убрать. Возможно, через время буду еще вносить правки (тут остановиться сложно - всегда что-то не нравится)

Поддержать автора Т-Банк 2200 7004 7684 5465