Когда мы смотрим медицинские сериалы, реанимация выглядит как место напряженного, но красивого подвига. Врачи суетятся у койки, кричат сложные термины, затем пациент открывает глаза и уже через минуту слабо улыбается своим спасителям. Читатели форума Reddit задали вопросы девушке, которая отработала несколько лет медсестрой в отделении интенсивной терапии (ICU). Я собрал её ответы в статью, чтобы показать, как на самом деле выглядят будни людей, которые каждый день видят смерть, но продолжают делать свою работу.
Врачи назначают, а спасаем мы
Принято считать, что главные люди в больнице — это врачи. На самом деле доктор проводит с тяжелым пациентом от силы пятнадцать минут в день: осматривает, изучает свежие анализы, делает назначения в карте и уходит к следующему.
Остальные двенадцать часов смены у койки стоим мы, медсестры. Именно мы замечаем, что давление начало падать, еще до того, как тревожно запищат мониторы.
Часто нам приходится быть последним рубежом обороны между ошибкой молодого ординатора и жизнью пациента. Если уставший врач в три часа ночи случайно ошибся нулем в дозировке сильного препарата, именно медсестра должна это заметить.
Моя задача — остановить процесс, позвонить доктору и вежливо уточнить, действительно ли он планировал выписать именно такую дозу. Иногда они злятся, что их будят из-за «глупых вопросов», но в конечном итоге мы спасаем их карьеры, а заодно и чужие жизни.
Иллюзия кинематографа
Самый большой миф, который подарил нам Голливуд — это процесс сердечно-легочной реанимации. На экране это выглядит довольно аккуратно и ритмично. В реальности это тяжелейший физический труд и весьма травматичный процесс. Когда мы проводим непрямой массаж сердца, мы неизбежно ломаем человеку ребра или хрящи. Вы буквально чувствуете этот хруст под своими ладонями, и это то, к чему невозможно полностью подготовиться на пластиковых манекенах в медицинском колледже.
Если пациент выживает после остановки сердца, он не открывает глаза и не начинает разговаривать с родственниками о любви. Обычно он подключен к множеству аппаратов, включая искусственную вентиляцию легких, его тело измучено, и впереди долгие недели сложного восстановления. Однако телевизор заставляет людей верить в немедленное чудо, и это рождает совершенно завышенные ожидания у семей.
Эгоизм родственников
Самая морально тяжелая часть нашей работы связана вовсе не с видом травм. Настоящее эмоциональное выгорание приходит от так называемой «бесполезной помощи». Современная медицина способна поддерживать работу органов искусственно бесконечно долго, даже если мозг человека уже необратимо поврежден.
Часто мы видим очень пожилых пациентов с множественным отказом органов, которым каждое наше медицинское вмешательство приносит только боль. Врачи осторожно объясняют семье, что шансов нет, но родственники, которые порой не навещали бабушку долгими годами, вдруг начинают требовать сделать абсолютно всё возможное.
И мы послушно продолжаем колоть препараты, переподключать системы и мучить угасающее тело. В такие моменты очень хочется аккуратно объяснить этим людям, что они продлевают не жизнь, а лишь процесс умирания, руководствуясь собственным страхом и чувством вины. Но мы не имеем права этого делать.
Смех как способ выжить
Если вы случайно пройдете мимо нашей комнаты отдыха во время перерыва, вы наверняка услышите смех и довольно циничные шутки. Люди со стороны часто думают, что медики в реанимации черствые и бездушные. Но этот специфический черный юмор — наш единственный надежный защитный механизм.
Если пропускать через себя горе каждой семьи, сопереживать каждому потерянному пациенту так, словно это твой родственник, психика просто сломается через пару месяцев. Мы шутим не потому, что нам всё равно, а потому, что нам нужно как-то сбросить колоссальное напряжение после того, как мы сорок минут безуспешно пытались завести чье-то сердце.
Мы смеемся в ординаторской именно для того, чтобы потом выйти в коридор с абсолютно спокойным, профессиональным лицом и сообщить семье тяжелую новость, сохраняя ясный рассудок.
Необъяснимое на ночных дежурствах
Работая в таком месте, поневоле начинаешь сталкиваться с вещами, которые трудно объяснить одними лишь медицинскими терминами. Особенно это чувствуется на ночных дежурствах, когда в отделении стихает суета.
Многие мои коллеги, даже самые закоренелые скептики, знают о феномене предсмертного прояснения. Бывает, что тяжелый пациент, который неделями не приходил в сознание, вдруг открывает глаза, обретает абсолютную ясность ума и начинает тихо разговаривать с невидимыми собеседниками в пустой палате.
Чаще всего они общаются с давно умершими родителями или супругами, улыбаются и говорят, что за ними наконец-то пришли. Врачи списывают это на кислородное голодание мозга или действие препаратов, но выглядит это слишком осмысленно и спокойно.
А еще у нас случаются фантомные вызовы. Пациент умирает, его увозят, палату полностью убирают и готовят для следующего, а ночью на сестринском пульте вдруг загорается кнопка экстренного вызова именно оттуда. Мы привыкли списывать такие вещи на старую проводку. Просто идем в пустую темную комнату, нажимаем отбой и вполголоса просим бывшего подопечного больше не хулиганить и отдыхать с миром.
Ради чего стоит оставаться
При таком уровне стресса, хроническом недосыпе и больных спинах из-за необходимости постоянно перекладывать тяжелых пациентов, возникает логичный вопрос: зачем вообще оставаться в этой профессии?
Конечно, финансовая сторона играет свою роль. В среднем медсестра реанимации в США зарабатывает от семидесяти до девяноста тысяч долларов в год, а если брать дополнительные смены или работать по временным контрактам в других штатах, эта сумма может перевалить и за сто тысяч. Но поверьте, никакие деньги не компенсируют расшатанную психику.
Текучка у нас действительно огромная, многие уходят в более спокойные отделения. Но время от времени случаются моменты, которые перекрывают весь накопленный негатив.
Например, когда молодой парень, которого привезли после жуткой аварии и в чьё спасение мало кто верил, спустя полгода сам заходит в наше отделение на своих ногах. Он приносит коробку печенья, неловко улыбается и просто говорит «спасибо, что не сдались».
Ради одного такого случая из сотни мы снова надеваем форму, проверяем показания на мониторах и заступаем на очередную двенадцатичасовую смену.