В анкете Геннадия было написано: «Ищу ухоженную женщину без проблем. Худых, истеричных и с кредитами просьба не беспокоить». Людмила перечитала дважды, хмыкнула и нажала «Написать сообщение».
Потом сидела минуту, глядя на курсор. На подоконнике стояла фиалка с одним кривым листом, которую она третий месяц собиралась выбросить и не выбрасывала.
«Добрый вечер, Геннадий. Меня зовут Людмила. Мне 52 года, работаю бухгалтером в строительной фирме. Проблемы, наверное, есть у всех, но я не истеричка и без кредитов. С весом тоже всё нормально».
Отправила. Поставила чайник. Пока он закипал, успела вымыть две тарелки, кружку и разделочную доску. Людмила всегда мыла посуду, когда нервничала. После развода с Борисом восемь лет назад у неё полгода не было ни одной грязной тарелки в раковине. Ни одной.
Телефон звякнул, когда она вытирала руки полотенцем.
«Людмила, добрый. Фото есть? Желательно в полный рост и без фильтров. И сразу вопрос: вы курите?»
Она посмотрела на экран. Потом на своё отражение в тёмном окне кухни. Потом снова на экран.
– Ну и ладно, – сказала вслух и пошла искать фотографию.
На следующее утро, в половине восьмого, позвонила Валентина.
– Ты чего не спишь? – спросила Людмила, зажимая телефон плечом и натягивая колготки.
– А ты чего на сайте зависала до полуночи? Я видела, зелёный кружочек горел. Людка, ты кому-то написала?
– Ну написала.
– Кому? Покажи анкету. Скинь ссылку. Нет, лучше скриншот, а то я потом найти не смогу.
Людмила скинула скриншот, просто чтобы Валя отстала. И через тридцать секунд получила голосовое на полторы минуты, где Валя хохотала, кашляла и пыталась говорить одновременно.
– «Без проблем»! Людка! Ты это прочитала вообще? Он жену ищет или домработницу с модельной внешностью? А фото его ты видела? Стоит такой, в рубашке, с удочкой, лицо кирпичом. Ещё бы написал «принимаю резюме до пятницы»!
– Валь, он нормально выглядит.
– Нормально выглядит мой холодильник. А этот выглядит как человек, который в ресторане салфетку за воротник заправляет. Ты точно хочешь ему отвечать?
Людмила хотела. Сама не понимала почему, но хотела. Может, потому что за последние два года на этом сайте ей написали ровно четыре человека. Один оказался женатым, второй присылал фотографии, которые она предпочла бы не видеть, третий исчез после первого разговора. Четвёртый попросил денег в долг на второй день переписки.
А Геннадий хотя бы знал, чего хочет. Пусть и формулировал это как объявление о вакансии.
Переписка длилась четыре дня. Геннадий писал грамотно, без ошибок, длинными сообщениями. Отвечал не сразу, будто обдумывал каждое слово. Людмила узнала, что он работает начальником отдела снабжения на заводе, живёт один в двухкомнатной квартире, разведён семь лет. Детей нет. Это он подчеркнул отдельно, будто это было преимуществом.
– А у меня сын, – написала Людмила. – Артём, двадцать восемь лет. Живёт отдельно.
Геннадий ответил через час.
– Взрослый, самостоятельный. Это нормально. Главное, чтобы не сидел на шее.
Людмила перечитала и решила, что это вполне себе принятие. Подумала, что Борис бы такого не написал. Борис вообще не умел формулировать мысли. За двадцать два года брака он выучил примерно три фразы: «нормально», «разберёмся» и «отстань, я устал».
На пятый день Геннадий предложил встретиться.
«Давайте в субботу, в 14:00, кафе „Веранда" на Садовой. Я забронирую столик. Вам удобно?»
Людмила ответила, что удобно. И до субботы сменила три кофточки перед зеркалом, покрасила волосы на тон темнее и купила новую помаду. Пыльная роза. Дома попробовала, вытерла салфеткой, нанесла снова, опять вытерла.
В субботу она пришла без помады вообще.
Геннадий ждал за угловым столиком. Встал, когда она подошла. Рукопожатие было сухое, крепкое, деловое.
– Людмила?
– Да. Здравствуйте.
– Присаживайтесь. Я уже заказал воду без газа. Вам что?
– Капучино, наверное.
– Наверное или точно?
Она моргнула.
– Точно. Капучино.
Он кивнул, подозвал официантку. Заказал капучино для неё и эспрессо для себя. Без сахара. Это он уточнил так, будто отсутствие сахара характеризовало его как личность.
Первые десять минут они говорили о погоде и пробках. А потом Геннадий сложил руки на столе, посмотрел на неё прямо и сказал:
– Людмила, давайте честно. Мне пятьдесят четыре, и я не хочу тратить время на пустые ухаживания. У вас есть хронические заболевания?
Людмила поперхнулась капучино.
– В смысле?
– Ну, давление, диабет, спина? Я просто должен понимать, с чем имею дело.
Она поставила чашку. Блюдце звякнуло.
– Давление бывает. Не критично. Спина иногда.
– Понятно. А спортом занимаетесь?
– Хожу пешком.
– Это не спорт. Ну ладно. Готовить любите?
Людмила почувствовала, как щёки начинают гореть. От ощущения, что сидит на собеседовании, а не на свидании.
– Люблю, – сказала коротко.
– Что конкретно?
– И борщ, и котлеты. И рыбу запекаю.
Геннадий кивнул с видом человека, который поставил мысленную галочку.
– Хорошо. С подругой часто видитесь? Я вот к чему: у моей бывшей была подруга, которая постоянно лезла в наши отношения. Это разрушительно.
Людмила посмотрела на него и подумала, что надо встать и уйти. Прямо сейчас. Допить капучино и уйти. Или не допивать.
Но не встала.
– У меня подруга нормальная, – сказала она. – Никуда не лезет.
Это была неправда, и Людмила это знала. Валя лезла везде, всегда, по поводу и без. Но Валя была Валей, и это было совсем другое.
Геннадий проговорил ещё полчаса. Про свои привычки, про режим, про то, что встаёт в шесть, завтракает строго в семь, не терпит беспорядка и ценит тишину. Людмила слушала и кивала. Пенка на капучино давно осела, а она так и не допила.
Когда они вышли из кафе, он посмотрел на неё сверху вниз, потому что был на голову выше, и сказал:
– А вы ничего. В жизни лучше, чем на фотографии. Давайте встретимся ещё раз?
И Людмила сказала «да».
Вечером она сидела на кухне и ковыряла вилкой остывшую гречку. Валя прислала сообщение: «Ну чего? Как? Жду подробностей!» Людмила написала: «Нормально. Он интересный. Завтра расскажу».
Ей почему-то не хотелось рассказывать. Она не могла объяснить, зачем согласилась на вторую встречу.
Встала, вымыла тарелку. Потом кастрюлю.
Артём не звонил уже неделю. Это было нормально. Он вообще звонил редко, раз в десять дней примерно. «Привет, мам, как дела, у меня всё ок, на работе завал, ладно, целую, пока». Людмила давно перестала обижаться. Или думала, что перестала.
Она легла в одиннадцать и долго не могла заснуть. Фонарь за окном качался от ветра, и тень ползала по стене, как маятник.
Он интересный. Она так написала Вале. А чем? Тем, что задаёт вопросы про давление на первом свидании? Но у него были сухие, тёплые ладони. И голос негромкий, ровный. Такой, от которого не хочется сбежать. Хочется слушать, даже если говорит ерунду. Людмила повернулась на бок и закрыла глаза.
Вторая встреча была в среду, в парке возле его дома. Геннадий пришёл в ветровке, свежевыбритый, пахнущий чем-то хвойным. Принёс ей кофе в бумажном стакане.
– Капучино, – сказал. – Вы же любите.
Тёплый стакан в ладони. Они шли по аллее, и он рассказывал про ремонт в квартире. Сам клал плитку в ванной, собирал гарнитур по инструкции три дня. Говорил об этом с такой гордостью, с какой другие говорят о детях.
– Я покажу вам потом, – сказал. – Квартира небольшая, но чистая, светлая.
И тут он сделал кое-что, чего она не ожидала. Остановился, повернулся к ней и улыбнулся. Не деловой улыбкой. Настоящей. Морщинки собрались у глаз, и лицо стало мягким, почти мальчишеским.
– Мне с вами спокойно, – сказал тихо. – Вы не суетитесь.
Людмила отвернулась, потому что что-то внутри дрогнуло. Мелкое, забытое. Ей давно никто не говорил ничего подобного.
После третьей встречи Людмила призналась Вале.
– Он нравится мне, Валь.
Тишина в трубке длилась секунды три. Для Вали это была вечность.
– Нравится. Тот, который «без проблем» искал. Людка, ты серьёзно?
– Он другой вживую. Внимательный. Кофе мне носит, дверь открывает.
– А он что? Тоже проникся?
– Кажется, да. Он сказал, что я «подхожу».
Валя заговорила медленно, что было на неё совсем не похоже.
– Людмил. «Подхожу» это про туфли. Или про шторы к обоям.
– Валь, ну он так выражается. Мужчина, инженер. Что ты хочешь, стихи?
– Я хочу, чтобы тебе говорили «хочу быть рядом», а не «подходишь». Есть разница.
Людмила положила трубку и долго стояла в прихожей. Глупые мысли лезли в голову. Она тряхнула головой и пошла мыть посуду.
На четвёртой встрече Геннадий показал квартиру. Чисто, аккуратно, пусто. Ни одной лишней вещи. На полке в гостиной стояли четыре книги, выровненные по краю, и одна фотография: он на фоне моря, в белой рубашке, один.
На кухне пахло чистящим средством. Плита блестела так, будто на ней никогда не готовили.
– Нравится? – спросил он.
– Чисто у вас.
– Бывшая жена была не очень в этом плане. Вечно какие-то тряпки на стульях, журналы на полу. Я этого не переношу.
Людмила подумала о своей квартире. О пледе на диване, о чашке с недопитым чаем на столике, о магнитиках на холодильнике, которые Артём привозил из каждой поездки.
– А что с бывшей? Почему разошлись?
Он сел на стул, прямо, как на совещании.
– Устал. Она была хорошая, в целом. Но всегда с какими-то проблемами. То мама заболела, то подруга разводится, и она неделю рыдает по телефону из-за чужого развода. Я семь лет терпел, потом сказал: хватит.
– А она расстроилась?
Он пожал плечами.
– Наверное. Людмила, мне нужен покой. Я не молодой, мне не нужны страсти, драмы. Мне нужна женщина, с которой тихо и хорошо. Понимаете?
Людмила кивнула. Она понимала. Или думала, что понимала. После визита к нему что-то поменялось внутри. Людмила стала замечать за собой вещи, которых раньше не замечала. Утром она теперь дольше стояла перед зеркалом. Не прихорашивалась, а оценивала. Морщины у рта. Мешки под глазами. Седина на висках.
Записалась к косметологу. Впервые в жизни. Услышав стоимость курса, сглотнула. Это была половина зарплаты. Записалась на первую процедуру.
Потом купила туфли на каблуке, чего не делала лет пять. К вечеру ноги гудели так, что сидела на диване, задрав ступни на подушку.
Потом перебрала шкаф. Вытащила растянутые свитера, старые джинсы, домашний халат с оторванной пуговицей. Халат было жалко. Она носила его восемь лет, с самого развода, и он был мягкий, как вторая кожа.
Но Геннадий сказал на последней встрече:
– У женщины даже дома должен быть вид. Халат с дыркой на локте, извините.
Людмила засунула халат в пакет. Завязала. Вынесла к мусорным бакам. Вернулась и села на табуретку в прихожей. Ноги ныли. Пахло весной из открытой форточки.
В пятницу пришла Валя, без предупреждения. С бутылкой вина и пирожными.
– Открывай, я с подарками, – сказала из-за двери.
Людмила открыла. Валя прошлёпала на кухню и остановилась.
– А где всё? Магнитики где? И плед с дивана куда дела?
– Убрала. Прибралась.
Валя поставила вино на стол и посмотрела на Людмилу тем взглядом, от которого хотелось спрятаться в ванной.
– Людмил. Ты прибралась или вычистилась?
– Валь, ну что ты начинаешь.
– Я не начинаю. Я вижу. Похудела, волосы перекрасила, ходишь по-другому. Что он тебе говорит?
– Ничего плохого. Он заботится.
– О чём заботится? О твоей внешности?
Людмила открыла вино. Пробка не поддавалась, и она провозилась минуту, злясь на штопор и на Валю.
– Он аккуратный человек. Порядок любит. Что в этом плохого?
– Ничего, если он порядок в своей жизни наводит. А если в твоей, это другая история.
Вино разлили. Эклеры достали из коробки. Людмила посмотрела на них и подумала: калории.
Валя откусила эклер и сказала с набитым ртом:
– Ты себя в зеркале видела? Будто тебя из одной формы вынули и в другую запихивают.
– Валь, мне пятьдесят два. Я восемь лет одна. Ты думаешь, мне не хочется, чтобы кто-то рядом был?
– Хочется. Но не ценой в собственную жизнь.
Людмила поставила бокал.
– Ты преувеличиваешь.
– Может быть. Эклер будешь?
– Нет. Я на диете.
Валя посмотрела на неё долго и ничего не сказала.
С Геннадием они виделись теперь дважды в неделю. Среда и суббота. Строго. Он не любил спонтанность. Людмила привыкла. Даже нашла в этом что-то успокаивающее. Не нужно гадать, позвонит или нет. Среда, суббота. Точка.
Он стал мягче. Или ей так казалось. Брал за руку, когда переходили дорогу. Один раз, когда она чихнула, протянул платок. Чистый, белый, тканевый. Людмила не видела таких лет двадцать. Дома держала его в руках и гладила ткань. Глупость. Но приятная.
И всё же были вещи, которые царапали.
Когда они обедали, он сказал:
– Вам к лету неплохо бы скинуть килограммов пять.
Когда она рассказала про коллегу в больнице:
– А вы-то зачем переживаете? Это её проблемы.
Когда упомянула Артёма:
– Ну и пусть едет. Взрослый парень. Не держите.
Каждая фраза по отдельности звучала разумно. Но вместе они складывались во что-то, от чего у Людмилы появлялось ощущение, будто её потихоньку обтёсывают. Убирают лишнее. Как скульптор убирает всё, что не похоже на статую.
А она была не статуя.
Позвонил Артём.
– Мам, привет. Я завтра заеду. Привезу вещи свои старые. Настя сказала разобрать наконец. Часов в семь буду.
– Ладно, приезжай.
Артём приехал без десяти семь. Высокий, как отец, с отцовской привычкой снимать обувь, не развязывая шнурков. Зашёл, обнял коротко, прошёл в комнату.
– Мам, а где фотки?
– Какие?
– Ну, наши. Тут стояли, на полке. Я с тобой и бабушкой.
Людмила замерла. Она переставила их на прошлой неделе. Убрала в шкаф. Потому что Геннадий, увидев комнату по видеозвонку, сказал: «Многовато фотографий. Ощущение музея».
– Я переставила. Они в шкафу.
Артём открыл шкаф, нашёл рамки, поставил обратно на полку. Молча. Потом повернулся.
– Встречаешься с кем-то? Похудела, волосы новые, фотки убрала.
– Не выдумывай. Просто навела порядок.
Он сел на диван. Потёр лицо ладонями. Людмила почувствовала, как загорелись уши. Как в школе, когда вызывали к доске.
– Встречаюсь. И что?
– Ничего. Твоё дело. Но если из-за него ты прячешь наши фотки, то мне это не нравится.
– Я не прячу. Я переставила.
– В шкаф. Это одно и то же, мам.
На следующий день Геннадий предложил жить вместе. Они сидели у него на кухне, пили чай. Зелёный, без сахара. Людмила пила и думала, что хочет нормального чёрного с двумя ложками сахара и печеньем.
– Людмила, я подумал, – сказал он, ставя чашку точно в центр блюдца. – Мы уже месяц общаемся. Переезжайте ко мне. Вашу квартиру можно сдавать. У меня всё готово, и место в шкафу есть. Я даже полку в ванной освободил.
Полку в ванной. Людмила вспомнила свою ванную: пузырьки, тюбики, баночки, мочалка на крючке.
– Гена, это серьёзный шаг.
Он поднял бровь. Она впервые назвала его Геной.
– Серьёзный. Но мы взрослые люди. Зачем тянуть?
– Мне нужно подумать.
– Не затягивайте. Я не люблю неопределённость.
Людмила ехала домой в автобусе. Весна выдалась ранняя, деревья уже зеленели мелкой клейкой зеленью. На остановке зашла женщина с девочкой лет четырёх. Девочка ела мороженое, и оно капало на куртку, а мать вытирала и не ругала. Просто вытирала и улыбалась.
Людмила отвернулась к окну.
Дома она достала фотоальбом. Настоящий, бумажный, тяжёлый. Артём, три года. На даче у бабушки. Измазан клубникой по уши. Борис рядом, молодой, с усами. Она сама, в сарафане, с длинными волосами.
Дальше: первый класс, белая рубашка, букет. Новый год, двухтысячные. Борис пьяный, счастливый. Она уставшая, но тоже счастливая. В ту ночь они танцевали на кухне, потому что комната была заставлена стульями.
А потом всё стало расползаться. Однажды Борис перестал спрашивать, как у неё дела. А она перестала рассказывать. Людмила закрыла альбом. Посидела минут десять. Потом набрала Геннадия.
– Гена, можем завтра увидеться?
– Завтра? У нас вроде не было запланировано.
– Я знаю. Но мне надо поговорить.
Пауза.
– Хорошо. Приходите в час, ко мне.
Она пришла на десять минут раньше. В квартире пахло чистотой. Всегда пахло чистотой. Разулась, прошла в кухню. Чай был уже готов. Зелёный. Без сахара.
– Ну, – сказал Геннадий. – О чём поговорить хотели?
– Я думала над вашим предложением.
– И?
Людмила обхватила чашку ладонями. Горячая.
– Гена, вот вы сказали «ухоженная женщина без проблем». Помните?
– Помню. И что?
– А вы понимаете, что это значит, «без проблем»?
Он откинулся на спинку стула.
– Без драм. Без скандалов. Нормальная, спокойная женщина.
– А если у неё мама заболеет? Это проблема?
– Мама это мама. Но таскать всё домой не нужно.
– А если подруга плачет в трубку?
– Людмила, к чему вы ведёте?
– К тому, что жизнь это и есть проблемы, Гена. Вся целиком. Мама болеет, подруга плачет, сын звонит раз в десять дней, и от этого тоже больно. И спина болит, и морщины. Это не проблемы. Это жизнь.
Он смотрел на неё. Лицо не изменилось.
– Вы пришли сказать, что не переедете?
– Я пришла сказать, что не буду прятать фотографии в шкаф. И плед верну на диван. И подруга у меня будет, Валя, и она будет лезть не в своё дело, потому что любит меня. И эклеры я буду есть, когда захочу.
– Людмила.
– И халат. Халат я зря выбросила.
Тишина. За окном проехала машина.
– Значит, вы не готовы к серьёзным отношениям, – сказал он ровным голосом.
– Я готова к отношениям. Но не к кастингу.
– Это не кастинг. Это нормальные требования.
– Нормальные требования, Гена, это чтобы человек рядом был. Живой. Со своими привычками, со своим бардаком. А не витрина.
Он сжал губы. И Людмила увидела, что за этим выбритым лицом нет злости. Там непонимание. Настоящее, искреннее. Он действительно не видел, что не так. Ей стало его жалко. На секунду.
– Мне пора, – сказала и встала.
Он не встал. Остался сидеть.
– Подумайте ещё.
– Я подумала.
Она обулась в прихожей. Правая туфля чуть жала. В подъезде пахло борщом с третьего этажа. Лифт ждать не стала, пошла пешком. На улице было солнечно. Апрель. Людмила дошла до остановки, села на лавочку и набрала Валю.
– Людка! Ты чего звонишь, я борщ варю!
– Валь, купи вина вечерком. Я расскажу.
– Того самого, кислого?
– Того самого.
Артёму она позвонила вечером. Вернула рамки с фотографиями на полку. Артём с клубникой. Первый класс. Борис с усами. Плед достала с антресоли, расправила на диване. Тёплый, пахнущий чем-то домашним. Магнитики прилепила обратно на холодильник. Неровно, как и было.
– Привет, мам. Что-то случилось?
– Нет. Просто звоню. Артём, приезжай как-нибудь. Я пирог испеку.
Пауза.
– Мам, ты в порядке?
– Приедешь?
– Приеду. В выходные. С Настей, ничего?
– С Настей конечно.
Она повесила трубку. Заварила чёрный чай, с двумя ложками сахара. За окном темнело. Фонарь во дворе зажёгся, и тень легла на стену, качнулась и замерла. Людмила отпила чай, обожглась и подула.
Телефон лежал на столе. Экран потух. Она посмотрела на него и отвернулась. На сайт знакомств она больше не заходила.