Звонок в дверь был коротким, почти виноватым. Надя стояла у окна, держала остывший чай двумя руками и думала о том, что надо бы переставить полку в коридоре – она уже третий месяц думала об этом и ничего не делала. Звонок повторился. Она поставила чашку и пошла открывать.
За дверью стояла Рита.
Надя не отступила и не сказала ничего. Просто смотрела. Сестра смотрела в ответ.
Рита постарела – это была первая мысль, быстрая и честная. Не плохая мысль, просто факт. Им обеим добавило лет то время, пока они молчали. Семь лет они не разговаривали с Ритой, и вот сестра стояла у её двери в тёмно-синем пальто, с третьей пуговицей, застёгнутой криво, – наспех, второпях, – и смотрела так, как смотрят люди, которые хотят зайти, но не знают, позволят ли им. Многое в эти семь лет произошло. Надя потеряла мужа – уже пять лет назад. Рита об этом знала, но не приехала.
– Ты приехала, – сказала Надя.
– Приехала.
Пауза была долгой. Надя успела заметить, что у Риты под глазами стало больше теней, чем раньше. Что она похудела. Что держится прямо – это не изменилось, Рита всегда держалась прямо, говорила чуть громче, чем нужно, не потому что кричала, а потому что привыкла: если не перекричишь – не дослушают.
– Я могу войти? – спросила Рита.
– Подожди.
Рита подождала.
***
Надя вернулась на кухню, взяла чашку с холодным чаем и поставила её в мойку. Постояла у окна минуту. Потом вышла обратно в коридор.
Рита всё ещё стояла у двери. Она не ушла. Надя не знала, чего ожидала, – может, что уйдёт, – но что-то внутри стало чуть тише, когда увидела её на том же месте.
– Я была неправа, – сказала Рита.
Надя посмотрела на неё.
– Семь лет назад. С маминым домом. Я была неправа, и я это знаю.
Надя молчала.
Это было тяжело – молчать. Не потому что злилась. А потому что знала: следующим должно быть что-то взамен, и Рита ждёт этого «взамен», и весь разговор строился на том, что оно придёт. Я была неправа – и ты скажешь то же самое. Мы обе виноваты – и разойдёмся по-хорошему. Аккуратно. Симметрично.
Только Надя не могла так.
– Ты не скажешь то же самое? – спросила Рита наконец. Тихо спросила. Без давления, просто – спросила.
– Нет.
Рита чуть сдвинулась. Не отступила – просто переставила вес с ноги на ногу.
– Нет?
– Я не была неправа, – сказала Надя. – Ты была неправа. Ты взяла больше, чем следовало, и сказала, что это честно, хотя это не было честно. Я не злюсь на тебя за это больше – правда, не злюсь. Но неправой я не была.
Рита молчала. Долго молчала.
Надя смотрела на неё и думала: вот сейчас она развернётся. Это всё. Семь лет ждала, приехала, и одно слово «нет» – и она уйдёт, и будет ещё семь лет, и уже не известно, сколько у них обеих этих семилетий осталось. Надя думала об этом почти спокойно. Не потому что ей было всё равно. А потому что по-другому она не умела.
– Хорошо, – сказала Рита.
– Что?
– Хорошо. Тогда просто войду?
Надя смотрела на неё.
– Без «ты тоже была неправа», – продолжила Рита. – Я приехала не за этим. Я приехала – потому что мне шестьдесят лет, и я хочу, чтобы у меня была сестра.
В груди у Нади что-то сдвинулось. Не разрушилось – просто сдвинулось, как сдвигается мебель, которую долго не трогали.
– Входи, – сказала она.
***
Рита вошла. Сняла пальто. Надя повесила его на крючок и пошла на кухню ставить чайник, и в коридоре за спиной была тишина – не неловкая, а просто тишина двух людей, которые ещё не знают, что говорить дальше.
– У тебя тут стало меньше вещей, – сказала Рита из коридора.
– Я разбирала. После Миши.
Рита ничего не ответила. Надя это слышала – это молчание, в котором Рита не знала, как отреагировать на упоминание мужа. Пять лет прошло. Рита не была на похоронах. Она не приехала тогда – ещё была злость, ещё были семь лет, и Надя не позвонила, и Рита не позвонила, и всё осталось так, как было.
Чайник закипел.
– Ты будешь чай?
– Буду.
Надя налила две чашки.
Рита появилась в дверях кухни. Оглядела маленькое пространство – плита, стол, два стула – и села на тот, что дальше от окна. Всегда так делала, Надя вспомнила это сейчас, хотя не думала об этом семь лет. Рита садилась подальше от окна, потому что не любила, когда солнце в глаза.
– Как ты? – спросила Рита.
– Нормально.
– Нет, правда.
Надя поставила перед ней чашку.
– Работаю. Живу. Хожу на рынок по субботам. В прошлом году ездила в Питер с подругой – ты не знаешь её, мы познакомились уже после. – Она села напротив. – Нормально, Рита. Не хорошо и не плохо. Нормально.
Рита кивнула. Обхватила чашку руками. И Надя увидела, что она держит её так же, как сама держала минут пятнадцать назад – двумя руками, будто чашка это что-то, за что можно держаться.
Они пили чай молча. Не неловко молчали – просто молчали. За окном шёл ноябрь, редкий дождь, и где-то внизу во дворе кто-то хлопнул дверью машины.
– Ты всё ещё бухгалтер? – спросила Рита.
– Да. Сократила ставку два года назад.
– И как?
– Нормально. Меньше денег, больше времени. – Надя пожала плечами. – Мне хватает.
Рита посмотрела на неё. Долго посмотрела – так, как смотрит старший, который пытается понять, правду говорят или успокаивают.
– Я думала о тебе, – сказала она. – Когда умер Михаил. Я узнала – мне Тоня сказала, ты помнишь Тоню, она с нашего двора. И я сидела и думала: надо позвонить. Надо приехать. Но я не позвонила.
– Я знаю.
– Я не позвонила, потому что боялась, что ты не возьмёшь трубку.
Надя посмотрела в окно.
– Не знаю, взяла бы, – сказала она наконец. – Может, взяла бы.
Рита кивнула.
– Наверное, надо было рискнуть.
– Наверное.
***
После второй чашки они перешли в комнату. Не сговариваясь – просто встали, и Надя пошла, и Рита пошла следом, и они сели – Надя на диван, Рита в кресло – и разговор стал чуть легче, как бывает, когда переходишь с кухни в другое место.
Рита спрашивала про подругу, с которой Надя ездила в Питер. Надя рассказывала. Потом Рита говорила про свою работу – она вышла на пенсию в прошлом году, но взяла полставки, потому что без дела не умеет. Надя это помнила – Рита всегда не умела без дела. Это не изменилось.
Стало темнее за окном. Надя встала зажечь свет, и когда включила лампу, Рита посмотрела вокруг – на комнату, на диван, на стены – и взгляд её остановился на полке у двери.
На полке стояла фотография.
Чёрно-белая. Мать посередине, они по бокам – обе смотрят не в камеру, а на мать. Рита смотрит снизу вверх, Надя сбоку. Обеим лет по двадцать на этом снимке, может меньше.
Рита встала. Подошла к полке. Взяла фотографию. Долго смотрела.
– Ты держала фото.
Надя не ответила сразу.
– Держала, – сказала она.
– Семь лет.
– Семь лет.
Рита смотрела на фотографию. Надя смотрела на сестру.
– Как ты могла держать фото, если так на меня злилась?
Надя подумала немного. Не потому что не знала ответа – знала. Просто хотела сказать точно.
– Я злилась на тебя, – сказала она. – Не на нас.
Рита подняла голову.
– Ты – это ты. А нас – это мы трое. Всё, что было до ссоры. И ты в этом снимке – это тоже мы. Не ты, которая взяла больше, чем следовало. А ты – моя сестра. Которая смотрит на маму снизу вверх, потому что мы ещё маленькие и мама больше нас.
Рита поставила фотографию обратно на полку. Очень аккуратно. Выровняла её.
Потом она повернулась к Наде, и Надя увидела, что у неё блестят глаза – не плачет, нет, Рита не плакала при людях, никогда не плакала, – просто блестят.
– Я не знала, – сказала Рита. – Не знала, что ты так думаешь.
– Ты не спрашивала.
– Нет. Не спрашивала.
Надя пошла на кухню. Достала из мойки чашку – ту, что стояла там с утра, – сполоснула. Поставила на стол рядом с Ритиной, налила чай в обе.
Рита стояла в дверях кухни и смотрела.
– Ты останешься? – спросила Надя.
– Если ты не против.
– Не против.
Они сели за стол – снова напротив друг друга. За окном окончательно стемнело. Дождь стал сильнее, стучал по подоконнику, и было слышно, как где-то вверху соседи ходят по комнате.
– Ты же не простила меня, – сказала Рита. Не с обидой – просто уточнила.
– Нет, – сказала Надя. – Не простила. Я не думаю, что была неправа. И я не буду так говорить.
– Я знаю.
– Но мне не нужно прощение для того, чтобы ты была моей сестрой. – Надя взяла чашку. – Ты и так моя сестра. Это не зависело от того, говорим мы или нет.
Рита молчала.
– Так бывает? – спросила она наконец.
– Не знаю. У меня бывает.
Рита смотрела на неё долго. Потом кивнула.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда я буду пить чай.
Надя кивнула.
– Пей.
За окном шёл ноябрь. В кухне горела лампа. На полке в коридоре стояла фотография – мать посередине, они по бокам, обе смотрят не в камеру, а на мать. Снимок не убирали семь лет. Убирать его Надя и не собиралась.