По мотивам английского эпоса и байкерской саги
Последний из могикан
В небольшом городке на юге Англии, где овцы пасутся на холмах с таким видом, будто они владеют миром, а туристы фотографируют каждый камень, принимая его за древний артефакт, жил-был старый байкер. Звали его Артур. Не король, нет — просто Артур. Потому что титул «король» он оставил в прошлом, вместе с молодыми коленями, седлом, которое не жмёт, и верой в то, что друзья остаются друзьями навсегда.
Артуру было под семьдесят, но выглядел он на пятьдесят, а чувствовал себя на все сто. Его борода была седой, как зимняя дорога, а глаза голубыми, как летнее небо, которое он когда-то пересекал на своём старом «Триумфе». Мотоцикл стоял в гараже, накрытый брезентом, и пылился там уже пять лет. Артур не садился на него с того дня, как клуб распался.
Клуб назывался «Круглый стол». Не потому, что у них была круглая мебель, хотя стол в штабе был круглым, потому что Артур однажды нашёл его на свалке и притащил в гараж. Назывался он так потому, что Артур когда-то давно решил, что круглый стол является символом равенства..
Это было в восьмидесятых. Артур работал механиком в автосервисе, чинил машины, мотоциклы и иногда чужие судьбы. Он был молодым, горячим и верил, что дорога может вылечить любую боль. Однажды в его гараж заехал парень на разбитой «Хонде» с пробитым коленом и разбитым сердцем. Парня звали Ланселот, он был лучшим гонщиком в округе, но его подставили, обманули, оставили ни с чем.
— Почини мотоцикл, — сказал Ланселот. — Денег нет, но я отработаю.
— Чем? — спросил Артур.
— Скоростью, — сказал Ланселот.
Артур починил мотоцикл. Ланселот отработал. Они подружились. Потом к ним присоединился Гавейн — молодой, горячий, вечно попадающий в аварии, но каким-то чудом выживающий. Гавейн работал курьером и однажды вёз пиццу, но потерял управление, влетел в гараж Артура и снёс полку с инструментами. Артур не рассердился — он рассмеялся.
— Ты идиот, — сказал он.
— Знаю, — сказал Гавейн. — Но пиццу я не уронил. Хочешь кусочек?
Они съели пиццу, выпили пиво и решили, что судьба свела их не случайно.
Потом пришёл Бедивер — старый механик с золотыми руками и медной головой (в смысле, он любил выпить, но это не мешало ему чинить мотоциклы с закрытыми глазами). Бедивер работал на соседней улице, но его мастерскую закрыли за долги, и он пришёл к Артуру с ящиком инструментов и бутылкой виски.
— Возьмёшь? — спросил он.
— А ты умеешь не пить за рулём? — спросил Артур.
— Не умею, — честно сказал Бедивер. — Поэтому я лучше буду чинить.
Артур взял. Бедивер стал главным механиком клуба.
Потом пришёл Персиваль — молчаливый великан, который никогда не говорил, зато мог одной рукой поднять мотоцикл, который упал в кювет. Персиваль пришёл не один, с ним пришла его тень, с которой он разговаривал по ночам. Гавейн боялся Персиваля, Ланселот уважал, Бедивер поил виски, а Артур просто сидел рядом и молчал. Персиваль ценил это.
И, наконец, пришёл Мордред. Красивый, умный, опасный. Он приехал на чёрном харлее, с татуировкой дракона на шее и с взглядом, который говорил: «Я здесь главный». Артур не стал с ним спорить — он предложил ему стать частью команды.
— У нас нет главных, — сказал Артур. — У нас есть равные.
— Это наивно, — сказал Мордред.
— Это по-честному, — сказал Артур.
Мордред остался. Он стал лучшим стратегом, лучшим переговорщиком, лучшим другом. Артур доверял ему как себе. Это была ошибка.
Как всё рухнуло
Мордред ушёл из клуба десять лет назад. Не из-за денег, не из-за власти, а из-за женщины. Её звали Гвиневра, и она была женой Артура. Ланселот влюбился в неё, Мордред узнал, рассказал Артуру, Артур не поверил, а когда поверил, было поздно.
Гвиневра ушла. Ланселот остался, но между ним и Артуром появилась трещина, которая с годами превратилась в пропасть. Мордред использовал эту трещину. Он сказал Ланселоту: «Ты предал друга». Он сказал Артуру: «Ты слаб». Он сказал остальным: «Клуб разваливается, потому что Артур не может держать удар».
И он ушёл. Забрал с собой половину членов, открыл свой клуб «Чёрный дракон» и начал войну за территории, за заправки, за честь.
Война была грязной, жестокой и бессмысленной. Артур потерял в ней лучших друзей. Сэр Ланселот погиб на трассе, когда Мордред подстроил аварию — старый мост, мокрый асфальт, слишком быстрый поворот. Говорили, что перед смертью Ланселот успел прошептать: «Скажите Артуру… я не хотел». Что именно он не хотел — любить Гвиневру или умирать, — никто не понял.
Сэр Гавейн сломал позвоночник в другой аварии, когда пытался уйти от погони. Теперь он ездил только на инвалидной коляске и пил пиво, которое приносил Бедивер. Сэр Бедивер запил по-настоящему — он просыпался с виски, засыпал с виски, и между этими событиями успевал починить пару мотоциклов, если ему не мешали.
Сэр Персиваль уехал в Шотландию. Он купил старый дом у озера, завёл овец и перестал разговаривать с людьми. Овцы его понимали. Или не понимали, но хотя бы не спорили.
Артур остался один. Он распустил клуб, запер гараж и стал жить тихо, как обычный пенсионер. Пил чай, смотрел телевизор, ходил в магазин за хлебом. По утрам он сидел на крыльце, смотрел на дорогу, которая вела в никуда, и думал: «А могло бы быть иначе?».
Он не находил ответа.
Мерлин
В гараже у Артура жил старый механик по кличке Мерлин. Настоящее имя Мервин Хамфри, но никто его так не называл, потому что Мервин звучало как имя бухгалтера, а Мерлин как имя волшебника. А он был волшебником. Волшебником мотоциклов.
Мерлину было за восемьдесят, но он не выглядел на свои годы. Он выглядел на сто двадцать. Его лицо напоминало печёное яблоко — морщинистое, коричневое, с двумя глазками-изюминками, которые смотрели на мир с хитрецой. Он носил длинную седую бороду, которую заплетал в косички, и старый кожаный фартук, в карманах которого хранилось всё: от гаечных ключей до сухариков, которыми он угощал ворон.
Мерлин был гением. Он мог починить любой мотоцикл, даже если от него осталась только рама и воспоминания. Он мог завести двигатель, который не заводился тридцать лет. Он мог по звуку определить, какая деталь скоро сломается, и заменить её до того, как она успеет это сделать. Говорили, что он однажды починил мотоцикл, который разбился вдребезги, просто посмотрев на него и сказав: «Ну что, родной, полечимся».
Но у Мерлина была одна странность. Он верил в магию. Не в ту магию, которая с палочками и заклинаниями, а в магию дороги. Он говорил: «Мотоцикл — это не машина. Мотоцикл — это лошадь. А лошадь чувствует хозяина. Если ты боишься, она боится. Если ты злой, она злая. Если ты добрый, она понесёт тебя туда, куда ты даже не мечтал попасть».
Артур не верил в магию, но верил в Мерлина. Потому что Мерлин никогда не ошибался.
— Мерлин, — сказал Артур однажды, когда они сидели в гараже и пили чай (Мерлин из кружки с надписью «Я волшебник, блин», Артур из обычной, с трещиной на ободке). — Как ты думаешь, стоит ли собирать клуб?
— А ты как думаешь? — спросил Мерлин, не поднимая головы.
— Я думаю, что уже поздно. Мы старые, больные, никому не нужные.
— Это ты про себя? — Мерлин поднял голову, и его глазки-изюминки сверкнули. — Или про мотоциклы?
— И про себя, и про мотоциклы.
— А вот тут ты ошибаешься, — сказал Мерлин. — Мотоциклы не стареют. Это люди стареют. А мотоциклы как вино. Чем старше, тем дороже.
— А мы? — спросил Артур.
— А мы как мотоциклы, — сказал Мерлин. — Мы тоже не стареем. Мы просто набираемся мудрости. И ржавчины. Но ржавчину можно счистить. А мудрость нет.
Он отхлебнул чай, крякнул и добавил:
— Собирай клуб, Артур. Пока не поздно. Пока мы ещё можем держать руль.
— А если мы не сможем? — спросил Артур.
— Тогда будем падать, — сказал Мерлин. — И вставать. И падать снова. И снова вставать. Это и есть жизнь.
Артур улыбнулся. Впервые за десять лет.
Сэр Динадан
Когда Артур начал собирать команду, к нему пришёл ещё один человек. Его звали сэр Динадан, и он был самым странным байкером, которого Артур когда-либо встречал. Динадан не умел быстро ездить, не умел чинить мотоциклы, не умел драться. Он умел только одно — падать. И при этом всегда оставаться в живых.
Динадан был низким, толстым, лысым, с вечно испуганными глазами и огромными усами, которые свисали вниз, как у моржа. Он носил кожаный жилет, на котором было написано «Я выжил», хотя никто не знал, что или кого именно он выжил. Сам Динадан говорил: «Всё».
Он присоединился к клубу случайно. Просто однажды приехал в гараж на разбитом мопеде, который дымил как паровоз, и сказал:
— Я слышал, вы ищете рыцарей. Я рыцарь.
— Ты? — спросил Гавейн, который уже был в коляске и пил пиво. — На чём?
— На этом, — сказал Динадан, показывая на мопед.
— Это не мотоцикл, — сказал Бедивер. — Это велосипед с мотором от стиральной машины.
— А мне нравится, — сказал Динадан. — Он тихий. И не страшный.
— Байкеры не должны бояться, — сказал Артур.
— Я боюсь, — честно признался Динадан. — Всего. Скорости, высоты, темноты, света, больших собак, маленьких собак, собак среднего размера, пауков, особенно если они в ванной, и ещё я боюсь, что моя жена узнает, что я здесь.
— У тебя есть жена? — спросил Персиваль, нарушив молчание.
— Есть, — сказал Динадан. — Она меня убьёт.
— Тогда ты боишься не того, — сказал Артур. — Жен бояться надо чуть больше, чем собак.
Динадан остался. Он стал главным летописцем клуба — вёл дневник, записывал все приключения, делал фотографии на мыльницу, которую купил в магазине подержанных вещей. Его заметки были бесценны: «Сегодня Гавейн упал с коляски, когда пытался поймать бабочку. Я сделал фото. Жена сказала, что я идиот. Возможно, она права». «Персиваль заговорил. Сказал: «Чай». Я записал в дневнике: «Персиваль сказал «чай». Это исторический момент». «Мерлин починил мой мопед. Теперь он едет не 20 км/ч, а 25. Это слишком быстро. Я боюсь».
Динадан не участвовал в гонках. Он сидел в фургоне с Бедивером и вёл хронику. А когда случалась авария, он вылезал, бежал к пострадавшему и кричал: «Ты в порядке? А мотоцикл в порядке? А я в порядке? Все в порядке?». И все смеялись. Даже Персиваль, который не смеялся никогда.
Призрак из прошлого
Однажды ночью, когда Артур сидел на крыльце, пил чай и смотрел на звёзды, в дверь постучали.
Не громко, не требовательно, а так — робко, неуверенно, как стучится человек, который не знает, откроют ему или нет. Артур открыл. На пороге стояла девушка. Молодая, с короткой стрижкой, в кожаной куртке с нашивкой, которую он не узнал. В руках она держала шлем.
— Вы Артур? — спросила она.
— Допустим, — сказал Артур. — А ты кто?
— Меня зовут Нимуэ. Я дочь Ланселота.
Артур замер. Чай в кружке остыл, но он не чувствовал холода. Он смотрел на девушку и видел в ней черты своего погибшего друга. Те же глаза — голубые, как небо перед грозой. Тот же разрез губ — упрямый, насмешливый. Та же привычка сжимать шлем так, будто это единственное, что у неё есть.
— Ланселот погиб десять лет назад, — сказал Артур. — У него не было детей.
— У него была я, — сказала Нимуэ. — Он скрывал меня, потому что боялся. Боялся, что Мордред найдёт и убьёт. Он оставил меня в интернате в Шотландии, под чужим именем. Я выросла. Я узнала правду. Теперь я хочу отомстить.
— Месть — это не выход, — сказал Артур.
— Тогда что? — спросила Нимуэ. — Справедливость?
— Справедливости не бывает, — сказал Артур. — Бывает только правда. А правда в том, что Мордред был моим другом. И я не хочу его убивать.
— А я хочу, — сказала Нимуэ. — Но не одна. Мне нужна команда.
— Команды больше нет, — сказал Артур. — Клуб распущен. Рыцари разбежались.
— Тогда собери их снова, — сказала Нимуэ. — Собери, как в старые времена. Проведи последнюю гонку. За честь. За память. За Ланселота.
Она положила шлем на порог, развернулась и ушла. Артур стоял на крыльце, смотрел на шлем и думал. В голове у него было пусто, как в гараже, из которого вывезли все инструменты. Но в груди, где-то глубоко, заскреблось что-то, что он считал давно умершим.
Надежда.
— Мерлин, — сказал Артур, входя в гараж. — Ты веришь в чудеса?
— Я верю в мотоциклы, — сказал Мерлин, вылезая из-под старого «Триумфа». — Это почти одно и то же.
— Дочь Ланселота пришла. Хочет отомстить Мордреду.
— Глупая, — сказал Мерлин. — Месть не лечит.
— Я ей говорил. Она не слушает.
— Как Ланселот, — сказал Мерлин. — Он тоже никогда не слушал. Особенно когда я говорил ему: «Не влюбляйся в жену Артура». А он влюбился.
— Проехали, — сказал Артур. — Это было давно.
— Давно, — согласился Мерлин. — Но не забыто.
Он вытер руки ветошью, взял кружку с чаем, отхлебнул.
— Собирай команду, Артур. Я починю мотоциклы. А ты собери людей.
— А если они не захотят?
— Захотят, — сказал Мерлин. — Потому что они такие же, как ты. Им тоже не хватает дороги.
Сэр Гавейн
Гавейн жил в небольшом доме на окраине города, с видом на трассу, по которой когда-то гонял. Теперь он смотрел на неё из окна, сидя в инвалидной коляске, и пил пиво. Много пива. Он стал толстым, лысым и злым. Его глаза, которые когда-то горели огнём, теперь потухли, как фары у разбитого мотоцикла.
Артур приехал к нему утром. Дверь была не заперта — Гавейн не боялся грабителей, потому что грабители боялись его. Он постучал, подождал, постучал снова. Тишина.
— Гавейн, это я, — сказал Артур, входя.
В гостиной было темно. Шторы задернуты, на столе пустые банки из-под пива, пепельница полна окурков. Гавейн сидел у окна, смотрел на трассу и курил.
— Ты? — сказал он, не оборачиваясь. — Ты ещё жив?
— Жив, — сказал Артур. — Как и ты.
— Это не жизнь, — сказал Гавейн. — Это доживание. Знаешь, чем отличается жизнь от доживания? Жизнь — это когда есть цель. Доживание — когда есть только воспоминания.
— У тебя есть цель, — сказал Артур. — Я принёс.
— Какую?
— Отомстить Мордреду.
Гавейн повернулся. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на огонь.
— Мордред мёртв? — спросил он.
— Нет. Но мы его найдём.
— И что мы сделаем?
— Не знаю, — честно сказал Артур. — Может быть, убьём. Может быть, простим. Может быть, просто поговорим. Я хочу спросить его: «Зачем?».
— Я знаю, зачем, — сказал Гавейн. — Он хотел быть главным. Он всегда хотел быть главным. Только ты этого не замечал, потому что верил в людей.
— Я до сих пор верю, — сказал Артур.
— Зря, — сказал Гавейн. — Люди — это не мотоциклы. Мотоцикл можно починить. А человека нет.
— Можно, — сказал Артур. — Просто не все хотят.
Он помолчал.
— Нимуэ, дочь Ланселота, будет с нами. Молодая, злая, не слушается.
— Как Ланселот, — сказал Гавейн.
— Как Ланселот, — согласился Артур.
Гавейн посмотрел на свою коляску, на свои ноги, которые не ходили, на свои руки, которые ещё могли держать руль, если бы он был.
— Я не поеду, — сказал он.
— Почему?
— Потому что я инвалид. Кому нужен инвалид в байкерском клубе?
— Клубу, который чтит своих рыцарей, — сказал Артур. — Ты не ездишь, но ты можешь быть нашим стратегом. Ты всегда был лучшим в планировании маршрутов. Помнишь, как мы ушли от полиции через старую угольную шахту?
— Помню, — сказал Гавейн, и в его голосе впервые за долгое время появился интерес. — Я тогда сказал: «Налево», а ты сказал: «Направо». И мы поехали прямо. И полиция уткнулась в стену.
— Ты был гением, — сказал Артур. — И остался.
— Я стал алкоголиком, — сказал Гавейн.
— Это не мешает быть гением, — сказал Артур. — Посмотри на Бедивера. Он гений, хотя пьёт больше тебя.
— Бедивер жив?
— Жив. И пьёт. И чинит мотоциклы. Я к нему завтра поеду.
Гавейн замолчал. Он смотрел на дорогу, на машины, которые проезжали мимо, на жизнь, которая проходила без него.
— Ладно, — сказал он. — Уговорил. Но пиво ты приносишь.
— Договорились, — сказал Артур.
Они пожали руки. Гавейн впервые за десять лет улыбнулся.
— Артур, — сказал он. — А ты помнишь, как мы в первый раз встретились?
— Помню, — сказал Артур. — Ты влетел в мой гараж на разбитом мотоцикле и спросил: «Ты веришь в любовь?».
— А ты сказал: «Я верю в скорость».
— А скорость — это и есть любовь, — сказал Гавейн. — Просто в другом измерении.
Он взял банку пива, открыл, сделал глоток.
— Я скучаю, Артур. По ветру, по дороге, по тому чувству, когда ты едешь и не знаешь, что будет за поворотом.
— Я тоже скучаю, — сказал Артур. — Поэтому мы и едем.
Сэр Бедивер
Бедивер жил в трейлере на окраине города, в окружении старых мотоциклов, которые он чинил, но никогда не продавал. Трейлер был ржавым, колёса спущены, внутри пахло бензином, перегаром и ещё чем-то кислым, что, наверное, было вчерашним ужином.
Артур приехал к нему на следующий день. Дверь была открыта, потому что Бедиверу было всё равно. Он сидел на крыльце, курил трубку и пил виски из горла.
— Здорово, старый, — сказал Артур.
— Здорово, — сказал Бедивер, не поднимая головы. — Ты чего припёрся?
— Дело есть.
— Дел у меня нет, — сказал Бедивер. — Есть только виски и воспоминания.
— Воспоминания — это тоже дело, — сказал Артур. — А мы собираемся создать новые.
Бедивер поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, но в них ещё теплился какой-то свет.
— Кого собираешься?
— Создавать новые воспоминания, говорю. Гавейн согласился. Нимуэ, дочь Ланселота. Персиваль, если найдём. И ты.
— Я механик, — сказал Бедивер. — А механик без мотоцикла как рыба без велосипеда.
— Мотоциклы будут, — сказал Артур. — Я достану.
— Где?
— У меня в гараже стоит старый «Триумф». Я его не трогал пять лет. Он заведётся?
— Всё заводится, если знать, куда стучать, — сказал Бедивер. — Но я не поеду.
— Почему?
— Потому что я старый, пьяный и уставший. И потому что боюсь.
— Чего боишься?
— Что не смогу, — сказал Бедивер. — Что подведу. Что мой мотор заглохнет на полпути. Что вы будете ждать, а я не приеду.
— Мы подождём, — сказал Артур. — Мы всегда ждали.
— Это было раньше, — сказал Бедивер.
— Это всегда, — сказал Артур. — Ты наш брат. Братьев не бросают.
Бедивер допил виски, поставил бутылку на землю, вытер губы рукавом.
— Ладно, — сказал он. — Но виски ты приносишь.
— Не вопрос, — сказал Артур.
Бедивер встал, пошатываясь, подошёл к старому мотоциклу, который стоял в углу, и погладил его по бензобаку.
— Знаешь, Артур, — сказал он. — Я иногда думаю: а что, если бы я не начал пить? Может быть, Ланселот был бы жив. Может быть, Гавейн ходил бы. Может быть, мы были бы вместе.
— Может быть, — сказал Артур. — А может быть, нет. Не забивай голову прошлым. Прошлое не меняется. Будущее да.
— Ты всегда был оптимистом, — сказал Бедивер.
— Я всегда был реалистом, — сказал Артур. — Просто реалисты живут дольше.
Сэр Персиваль
Персиваля нашли в Шотландии, в маленькой деревне, где даже коровы выглядели подозрительно. Он жил в старом доме у озера, разводил овец и не разговаривал с людьми. Говорили, что он онемел после смерти Ланселота. Говорили, что он просто не хочет говорить. Говорили, что он забыл язык.
Артур и Нимуэ приехали к нему на закате. Дорога была долгой и трудной — сначала на машине, потом пешком, потому что машина застряла в грязи, а Бедивер, который вёл, сказал: «Это не грязь, это проверка на прочность». Артур не стал спорить.
Персиваль сидел на крыльце, смотрел на озеро и чистил старый мотоцикл, который, казалось, помнил ещё королеву Викторию. Он не обернулся, когда они подошли.
— Персиваль, — сказал Артур. — Это я.
Молчание.
— Мы собираем клуб. Гавейн и Бедивер уже с нами. Нимуэ, дочь Ланселота, тоже.
Персиваль замер. Потом медленно повернулся. Его лицо было суровым, как шотландские скалы, но глаза влажными, как озеро в тумане.
— Дочь? — спросил он хрипло. Голос у него был такой, будто он не пользовался им сто лет.
— Дочь, — сказала Нимуэ. — Я хочу отомстить за отца.
Персиваль посмотрел на неё долгим взглядом. Потом встал, подошёл, положил свою огромную руку на её плечо.
— Не надо мстить, — сказал он. — Надо жить.
— Я не могу жить, пока он жив, — сказала Нимуэ.
— Он умрёт, — сказал Персиваль. — Все умрут. Вопрос — как ты проживёшь свою жизнь.
— Я проживу её с вами, — сказала Нимуэ. — Если вы поедете.
Персиваль посмотрел на озеро, на овец, на закат, который догорал за холмами.
— Я не умею прощать, — сказал он. — Я умею только помнить.
— Этого достаточно, — сказал Артур.
Персиваль кивнул. Он всё понимал. Он сам не мог жить, пока Ланселот был мёртв. Поэтому он уехал сюда, в тишину, в пустоту, в никуда.
— Я с вами, — сказал он. — Но только чтобы присматривать за тобой, — он посмотрел на Нимуэ.
— Присматривай, — сказала Нимуэ. — Я не против.
Она улыбнулась. Персиваль не улыбнулся — он разучился. Но в его глазах появилось что-то, чего не было десять лет.
Эскалибур
Мотоцикл Артура стоял в гараже, накрытый брезентом. Брезент был серым, пыльным, с дырками от моли. Артур снял его, и мотоцикл предстал перед ним во всей своей красе.
Это был «Триумф Бонневиль» 1969 года. Чёрный, с хромированными деталями, с ручкой газа, которую крутили миллионы пальцев. Артур купил его в молодости, когда ещё не было клуба, не было друзей, не было врагов. Он был его первым и последним. Он назвал его «Эскалибур», потому что, как и легендарный меч, этот мотоцикл мог вытащить из камня только тот, кто достоин.
— Ну что, старый, — сказал Артур, гладя бензобак. — Заведёшься?
Бедивер подошёл, открыл крышку, заглянул внутрь.
— Масло загустело, свечи заржавели, бензин превратился в самогон, — сказал он. — Но я сделаю.
Он работал три дня. Не спал, не ел, не пил (ну почти не пил). Мерлин сидел рядом, подавал инструменты и комментировал:
— Ты не туда крутишь. Нет, не сюда. А вот сюда да. Свечи поменяй. Карбюратор промой. Масло слей. А теперь попробуй завести.
Бедивер попробовал. Мотор чихнул, кашлянул, выпустил облако чёрного дыма и зарокотал. Ровно, мощно, как в старые времена.
— Живой, — сказал Бедивер, улыбаясь впервые за десять лет.
— Живой, — сказал Артур.
Он сел на мотоцикл, взялся за руль, вдохнул запах бензина и выхлопных газов. Запах молодости. Запах свободы. Запах дороги.
— Вы готовы? — спросил он.
Гавейн, сидящий в коляске, кивнул. Бедивер, стоящий рядом с ним, похлопал по крылу. Персиваль, молчаливый, как всегда, просто смотрел вдаль. Нимуэ, держащая свой шлем, улыбнулась. Динадан, сидящий в фургоне с блокнотом и ручкой, сказал:
— Я записываю. Это будет история.
Мерлин подошёл к Артуру, положил руку на плечо.
— Помни, — сказал он. — Мотоцикл чувствует хозяина. Если ты боишься, он боится. Если ты злой, он злой. Если ты добрый, он понесёт тебя туда, куда ты даже не мечтал попасть.
— А если я не знаю, какой я? — спросил Артур.
— Тогда он покажет, — сказал Мерлин. — Дорога покажет.
Артур нажал на газ. Мотоцикл взревел, и они поехали. В закат, в неизвестность, в новую жизнь. Динадан крикнул из фургона:
— Я записал! «И они поехали». Это будет в книге! Я назову её «Последняя гонка»! Или «Круглый стол»! Или «Мотоциклы и люди»! Мерлин, как лучше?
— «Дорога домой», — сказал Мерлин. — Назови «Дорога домой». Потому что мы едем не к Мордреду. Мы едем к себе.
— А где это — к себе?
— Там, где тебя ждут, — сказал Мерлин. — Даже если ты не знаешь, что тебя ждут.
Фургон завёлся, и они уехали. Восемь рыцарей (и один летописец) Круглого стола. Последние из могикан. Но не последние на этой дороге. Потому что дорога никогда не кончается. Она просто ждёт тех, кто готов по ней ехать.
Дорога на север
Они ехали три дня. Через поля, через холмы, через города, которые не помнили их имён. Артур впереди, на своём чёрном «Триумфе», который Мерлин назвал «Эскалибуром», а Бедивер «старой развалиной», но с таким уважением в голосе, будто говорил о любимой женщине.
Нимуэ держалась справа, чуть позади — не потому, что боялась обгонять, а потому, что хотела видеть дорогу глазами Артура. Она училась. Не скорости — мудрости. Артур замечал это и молчал. Он знал: мудрость нельзя передать словами. Её можно только показать. И то не каждому.
За ними, с интервалом в двести метров, тащился фургон. За рулём сидел Бедивер, который то и дело отвлекался на бутылку виски, которую держал между колен, и на Динадана, который сидел рядом и комментировал каждый поворот.
— Осторожно, яма! — кричал Динадан. — Нет, это не яма, это тень. Или яма. Я не уверен. Лучше объезжай.
— Я объеду, — говорил Бедивер, объезжая обычный асфальт.
— А теперь поворот! — кричал Динадан. — Нет, это не поворот, это просто дорога немного изгибается. Но я на всякий случай держусь.
— Держись, — говорил Бедивер. — Держись за свою блокнот. Он тебя спасёт.
— А ты держись за руль, — обижался Динадан. — А то мы уже третий раз на обочину съезжаем.
— Это не обочина, — говорил Бедивер. — Это пикник.
— Пикник посреди дороги?
— А почему бы и нет? — Бедивер доставал бутерброд, откусывал и снова брался за руль.
В фургоне, кроме них, ехал Мерлин. Он сидел в кузове, среди запасных частей, и перебирал карбюратор, который снял с какого-то старого мотоцикла. Он не смотрел на дорогу, не смотрел на часы, не смотрел на жизнь. Он смотрел только на детали, которые складывались в целое, как пазл, который никто не мог собрать, кроме него.
— Мерлин, — крикнул Динадан, выглядывая в окно. — Ты не боишься, что мы разобьёмся?
— Боюсь, — сказал Мерлин, не поднимая головы. — Но я боюсь не смерти. Я боюсь, что мы не успеем.
— Не успеем куда?
— Туда, — сказал Мерлин. — Куда едем.
— А куда мы едем? — спросил Динадан.
— Я не знаю, — сказал Мерлин. — Спроси у Артура.
— Артур! — крикнул Динадан. — Куда мы едем?
Артур не ответил. Он просто поднял руку, показывая: «Вперёд».
Динадан вздохнул и записал в блокнот: «Мы едем вперёд. Куда — неизвестно. Мерлин говорит, что боится не успеть. Бедивер говорит, что это пикник. Артур молчит. Наверное, он знает, куда мы едем. Или не знает. Но это не важно. Важно, что мы едем».
Первую ночь они остановились у старой заправки, которая не работала уже лет двадцать. Колонки заржавели, бензин давно испарился, но крыша была целой, а стены защищали от ветра. Артур развёл костёр прямо посреди бензоколонки. Бензина там не было уже давно, но Динадан всё равно перекрестился, когда спичка коснулась дров.
— Вы уверены, что это безопасно? — спросил он, сидя на безопасном расстоянии в фургоне с закрытыми дверями.
— Жить вообще небезопасно, — сказал Бедивер, доставая бутылку. — Поэтому и надо пить.
— Ты всегда пьёшь, — сказал Динадан.
— Не всегда, — сказал Бедивер. — Иногда я сплю.
Гавейн сидел у костра в своей коляске, смотрел на огонь и молчал. Нимуэ села рядом с ним.
— Ты скучаешь по дороге? — спросила она.
— Скучаю, — сказал Гавейн. — Но больше я скучаю по тому, что было до дороги.
— А что было до?
— Молодость, — сказал Гавейн. — Глупость. Вера в то, что всё будет хорошо.
— А сейчас?
— Сейчас я верю в пиво, — сказал Гавейн и улыбнулся. — И в Артура.
— В Артура?
— Он никогда не сдаётся, — сказал Гавейн. — Даже когда всё против него. Даже когда он один. Даже когда кажется, что смысла нет. Он едет. Потому что дорога — это и есть смысл.
Нимуэ посмотрела на Артура. Он сидел у костра, чистил свечи на мотоцикле и что-то тихо напевал. Она не узнала мелодию, но в ней было что-то такое, от чего хотелось плакать и улыбаться одновременно.
— О чём он поёт? — спросила она.
— О том, что было, — сказал Гавейн. — И о том, что никогда не вернётся.
Персиваль, который всё это время сидел в стороне и молчал, вдруг заговорил:
— Он поёт о Ланселоте.
Все замолчали. Персиваль не говорил уже два дня с тех пор как сел в фургон. И вот теперь он сказал целых три слова.
— О Ланселоте? — переспросила Нимуэ.
— О нём, — сказал Персиваль. — О том, как они вместе пили мёд. О том, как Ланселот учил его входить в повороты. О том, как он смеялся. Ланселот умел смеяться. Даже когда было больно.
— А сейчас? — спросила Нимуэ.
— Сейчас он не смеётся, — сказал Персиваль. — Сейчас он едет.
Он замолчал и больше не произнёс ни слова до самого утра.
Вторую ночь они остановились у моста. Того самого, где десять лет назад погиб Ланселот. Артур не планировал здесь останавливаться, просто мотоцикл заглох, а Бедивер сказал, что надо проверить карбюратор. Но все знали: это не карбюратор. Это память.
Нимуэ вышла из фургона и пошла к мосту. Артур хотел остановить её, но Гавейн положил руку на его плечо.
— Пусть идёт, — сказал он. — Она должна.
Нимуэ стояла на мосту, смотрела вниз, на реку, которая текла так же, как десять лет назад. Она не помнила отца. Он оставил её в интернате, когда ей было пять. Она помнила только его голос по телефону: «Дочка, я скоро приеду. Я куплю тебе мотоцикл. Мы поедем вместе». Он не приехал. Мотоцикл она купила сама.
— Ты здесь? — спросила она шёпотом.
Река не ответила. Но ветер, который дул с севера, принёс запах бензина и кожи. Запах отца.
— Я отомщу, — сказала она. — Я обещаю.
Она постояла ещё немного, потом развернулась и пошла обратно к костру. Артур сидел у огня, смотрел на неё и молчал.
— Ты не будешь меня отговаривать? — спросила она.
— Нет, — сказал Артур. — Ты должна сама решить. Я могу только показать дорогу. А идти по ней или нет — твой выбор.
— А если я выберу месть?
— Тогда ты станешь такой, как Мордред, — сказал Артур. — И это будет твоя дорога. Я не смогу тебя остановить.
— А ты попробуешь?
— Я буду рядом, — сказал Артур. — Пока ты не поймёшь, что месть не лечит.
Нимуэ села у костра, взяла кружку с чаем, которую ей протянул Бедивер, и замолчала. Динадан, который всё это время сидел в фургоне и записывал, высунул голову и сказал:
— Я записал. «Нимуэ стояла на мосту. Артур сидел у костра. Ветер принёс запах бензина». Это будет лучшая глава.
— Заткнись, Динадан, — сказал Гавейн.
— Затыкаюсь, — сказал Динадан и нырнул обратно в фургон.
Третью ночь они остановились в лесу, у старой часовни, которая стояла на холме. Часовня была заброшена, но крыша ещё держалась, а внутри даже сохранились скамейки, на которых можно было сидеть и думать о вечном.
— Здесь когда-то был монастырь, — сказал Мерлин, вылезая из фургона и разминая затёкшие ноги. — Монахи молились, растили капусту и чинили мотоциклы.
— Мотоциклы? — удивился Динадан.
— А ты думал, они только молились? — усмехнулся Мерлин. — Монахи тоже люди. Им тоже хотелось скорости.
— И куда они уехали?
— Никуда, — сказал Мерлин. — Они остались здесь, под землей. Вон там, за часовней, кладбище. Они до сих пор здесь. Только не ездят.
— Почему?
— Потому что дорога кончилась, — сказал Мерлин. — А без дороги мотоциклы не нужны.
Он пошёл в часовню, сел на скамейку, достал из кармана бутылку виски и сделал глоток.
— За упокой, — сказал он. — За тех, кто не доехал.
Бедивер сел рядом, достал свою бутылку.
— За Ланселота, — сказал он.
— За Ланселота, — повторил Мерлин.
Они выпили. Гавейн, сидящий в коляске, поднял банку пива.
— За тех, кто ещё едет, — сказал он.
— За тех, кто ещё едет, — повторили все.
Артур сидел у входа, смотрел на звёзды и думал. Нимуэ подошла к нему.
— Ты веришь в Бога? — спросила она.
— Я верю в дорогу, — сказал Артур. — Дорога — это мой Бог. Она всегда со мной. Она меня не предаёт. Она показывает, куда ехать.
— А если она не показывает?
— Тогда надо остановиться, — сказал Артур. — Послушать ветер. Посмотреть на звёзды. Понять, что ты не один.
— А я не одна?
— Нет, — сказал Артур. — С тобой мы. И твой отец. Он здесь. Вон там, — Артур показал на звезду, которая горела ярче других. — Это он. Он смотрит на тебя.
Нимуэ посмотрела на звезду, и ей показалось, что она мигнула. Или просто ветер нагнал облака. Но она решила, что это он.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — сказал Артур. — Это просто звёзды. Но иногда нам нужно верить, что это больше, чем просто звёзды.
Перекрёсток
На четвёртый день они подъехали к перекрёстку. Тому самому, где, по словам Гавейна, могли быть люди Мордреда. Гавейн не ошибался. Они были там.
«Чёрные драконы» сидели на мотоциклах, развалившись, с пивом в руках и с лицами, которые не выражали ровно ничего. Их было около двадцати — молодых, злых, уверенных в своей безнаказанности. В центре, на огромном харлее с черепом на бензобаке, сидел он. Сэр Мордред.
Он почти не изменился за десять лет. Та же лысая голова, та же козлиная бородка, та же татуировка дракона на шее. Только морщин прибавилось и злости в глазах. Но злость была не та, что раньше — горячая, живая. Теперь она была холодной, как сталь, и пустой, как консервная банка из-под тушёнки.
— Артур, — сказал Мордред, не слезая с мотоцикла. — Старый пень. Ты ещё жив?
— Жив, — сказал Артур, останавливая мотоцикл в десяти метрах от него. — И ты жив. Жаль.
— Не жаль, — сказал Мордред. — Ты пришёл умереть?
— Я пришёл забрать то, что ты украл, — сказал Артур. — Честь. Клуб. Друзей.
— Друзей у тебя нет, — сказал Мордред. — Ты один.
— Ошибаешься, — сказал Артур. — Со мной мои рыцари.
Он кивнул, и из-за его спины вышли остальные. Нимуэ с горящими глазами, сжимая ручки мотоцикла так, что костяшки побелели. Персиваль с кулаками, которые могли разбить камень, и с лицом, которое не выражало ровно ничего, но в глазах горело пламя. Бедивер с гаечным ключом в одной руке и с бутылкой виски в другой. Гавейн в коляске, с рацией в руке, которая была его оружием. Динадан в фургоне, с блокнотом и ручкой, который уже записывал: «Мы встретили Мордреда. Он выглядит злым. Я боюсь».
— И это всё? — усмехнулся Мордред. — Инвалид, механик, немой, летописец и девчонка?
— И Артур, — сказал Артур. — Этого достаточно.
Мордред засмеялся. За ним засмеялись его драконы. Смех был громким, фальшивым, как дешёвый актёрский плач.
— Ты смешной, Артур, — сказал Мордред. — Всегда был смешной. Верил в дружбу, в честь, в справедливость. А справедливости нет. Есть только сила.
— Сила есть, — сказал Артур. — Но сила не в кулаках. Сила в том, чтобы не предавать.
— А ты не предавал? — Мордред сплюнул. — А Гвиневра? А Ланселот? Ты предал их, когда не смог удержать.
— Я не предавал, — сказал Артур. — Я просто не смог. Это разные вещи.
— Для меня одинаковые, — сказал Мордред. — И те, кто не смог, и те, кто не захотел, заслуживают смерти.
Он слез с мотоцикла, подошёл к Артуру. Они стояли друг напротив друга, как двадцать лет назад, когда впервые встретились. Только тогда они были друзьями. Теперь врагами.
— Что ты хочешь? — спросил Мордред.
— Я хочу, чтобы ты ушёл, — сказал Артур. — Ушёл навсегда. Забери своих драконов и уезжай. Не мешай людям жить.
— А ты не мешай мне жить, — сказал Мордред. — Я тоже хочу жить. По-своему.
— Твоя жизнь — это смерть для других, — сказал Артур. — Так не живут.
— Это не тебе решать, — сказал Мордред. — Ты не Бог.
— Я не Бог, — сказал Артур. — Я байкер. И я еду по своей дороге. А ты по своей. Но наши дороги пересеклись. И теперь одна из них должна кончиться.
— Пусть кончается твоя, — сказал Мордред и выхватил нож.
Они не дрались. Они гонялись. Мордред предложил гонку: кто быстрее доедет до старого моста, тот и победил. Проигравший уходит навсегда.
— Если ты проиграешь, — сказал Мордред, — ты отдашь мне Эскалибур.
— А если ты проиграешь? — спросил Артур.
— Я уйду, — сказал Мордред. — Навсегда.
— Идёт, — сказал Артур.
Старт дал Гавейн. Он поднял рацию и крикнул:
— Три! Два! Один! Поехали!
Мордред сорвался с места, как пуля. Его харлей взревел, из выхлопной трубы вырвалось пламя, и он улетел вперёд, оставляя за собой шлейф дыма. Драконы заревели, засвистели, заулюлюкали.
Артур не спешил. Он нажал на газ, но не на полную. Он ехал спокойно, размеренно, как будто гулял по парку.
— Что ты делаешь? — закричал Гавейн в рацию. — Он уйдёт!
— Не уйдёт, — сказал Артур. — Там впереди старый поворот. Тот самый, где разбился Ланселот. Мордред не знает этой дороги. А я знаю.
Он увеличил скорость. Ветер дул в лицо, слёзы наворачивались на глаза, но он не останавливался. Он вписался в поворот так, как не вписывался уже десять лет. Мотоцикл накренился, колено почти коснулось асфальта, но Артур держал, держал, держал.
Мордред увидел его в зеркале заднего вида. Он попытался ускориться, но его харлей был слишком тяжёлым, слишком медленным, слишком старым. Артур обогнал его на финишной прямой и остановился у моста.
Мордред подъехал через минуту. Он был бледный, злой, с красными глазами.
— Ты обманул, — сказал он.
— Я выиграл, — сказал Артур. — По правилам.
— Правила меняются, — сказал Мордред, вынимая нож.
— Правила не меняются, — сказал Артур. — Меняются люди.
Он слез с мотоцикла, подошёл к Мордреду, посмотрел ему в глаза. Нож блестел в свете фар, но Артур не боялся. Он уже умирал однажды — в тот день, когда распустил клуб. Вторая смерть не страшна.
— Убей меня, — сказал Артур. — Но это ничего не изменит. Мои рыцари останутся. Моя дорога останется. Моя честь останется.
— Твоей чести нет, — сказал Мордред. — Ты ничто.
— Я Артур, — сказал он. — И я еду по своей дороге. А ты по своей. Но наши дороги пересеклись. И теперь одна из них должна кончиться.
Он протянул руку.
— Давай закончим это, Мордред. По-человечески. Не ножом, не гонкой, а разговором.
Мордред смотрел на его руку, на нож в своей руке, на дорогу, которая уходила вдаль.
— Ты глуп, Артур, — сказал он. — Всегда был глуп.
Он убрал нож, пожал руку.
— Я ухожу, — сказал он. — Но не потому, что ты победил. А потому, что я устал.
— Устал от чего?
— От войны, — сказал Мордред. — От ненависти. От себя.
Он развернулся, сел на мотоцикл, завёл мотор.
— Прощай, Артур.
— Прощай, Мордред.
Харлей взревел, и Мордред уехал в ночь. Драконы последовали за ним. Через минуту на перекрёстке никого не осталось, кроме Артура и его рыцарей.
Дорога домой
Они не праздновали победу. Не пили, не кричали, не обнимались. Они просто сидели у костра, смотрели на огонь и молчали. Каждый думал о своём.
— Ты его отпустил, — сказала Нимуэ.
— Отпустил, — сказал Артур.
— А я хотела его убить.
— Я знаю.
— Почему ты не дал мне?
— Потому что убийство не принесёт тебе покоя, — сказал Артур. — Твой отец не вернётся. Твоя боль не уйдёт. Ты просто станешь такой, как он.
— А сейчас я стала другой?
— Сейчас ты стала свободной, — сказал Артур. — Ты сама выбрала не убивать. Это дорогого стоит.
Нимуэ посмотрела на свои руки. Они не дрожали.
— Я не выбирала, — сказала она. — Это ты выбрал за меня.
— Я просто показал дорогу, — сказал Артур. — Идти по ней или нет — решала ты.
Она замолчала. Потом встала, подошла к мотоциклу, погладила бензобак.
— Артур, — сказала она. — А ты научишь меня ездить?
— Научу, — сказал Артур. — Но сначала ты должна научиться падать.
— Я умею падать, — сказала Нимуэ.
— Все умеют, — сказал Артур. — Вставать — вот что важно.
Он встал, подошёл к своему мотоциклу, завёл мотор.
— Поехали, — сказал он. — Домой.
— А где это — домой? — спросила Нимуэ.
— Там, где нас ждут, — сказал Артур. — Даже если мы не знаем, что нас ждут.
Они сели на мотоциклы и поехали. Фургон за ними, с Динаданом, который уже записывал в блокнот: «Мы победили. Никого не убили. Артур сказал, что дом там, где нас ждут. Я не знаю, ждёт ли меня кто-то. Но я еду. Потому что это лучше, чем сидеть на месте».
Эпилог. Круглый стол
Они вернулись в город через три дня. Гавейн сидел в коляске, улыбался и пил пиво. Бедивер чинил мотор, который заглох на полпути. Персиваль молчал, но его глаза говорили: «Я рад, что поехал». Нимуэ улыбалась и уже не плакала. Динадан дописывал свою книгу и назвал её «Дорога домой».
Артур поставил мотоцикл в гараж, накрыл брезентом и сел на крыльцо. Рядом с ним сел Мерлин.
— Ну что, — сказал Мерлин. — Доволен?
— Доволен, — сказал Артур. — А ты?
— А я всегда доволен, — сказал Мерлин. — Потому что я знаю: всё, что ни делается, всё к лучшему.
— Даже предательство?
— Даже предательство, — сказал Мерлин. — Оно учит, кто есть кто.
Он достал трубку, закурил, выпустил дым в небо.
— Артур, — сказал он. — А что теперь?
— Теперь живём, — сказал Артур. — Клуб не распускаем. Собираем новых рыцарей. Тех, кто верит в честь. Тех, кто не предаёт. Тех, кто готов ехать за горизонт, даже если там ничего нет.
— А Мордред?
— Мордред ушёл, — сказал Артур. — Навсегда. Я знаю его. Он не вернётся.
— Ты его простил?
— Я его отпустил, — сказал Артур. — Это не одно и то же.
Мерлин кивнул, встал, похлопал Артура по плечу.
— Ты хороший человек, Артур. Я всегда это знал.
— А ты хороший волшебник, — сказал Артур. — Хотя и не веришь в магию.
— Я верю в мотоциклы, — сказал Мерлин. — Это почти одно и то же.
Он ушёл в гараж, и Артур остался один. Он сидел на крыльце, смотрел на звёзды и думал. Думал о том, как всё начиналось, как всё кончилось и как всё начинается снова.
— Артур, — раздался голос Нимуэ. — Ты идёшь?
— Иду, — сказал Артур.
Он встал, подошёл к мотоциклу, снял брезент.
— Поехали, — сказал он. — Дорога ждёт.
Они сели на мотоциклы и уехали в ночь. Восемь рыцарей (и один летописец) Круглого стола. Не последние на этой дороге.
Потому что дорога никогда не кончается. Она просто ждёт тех, кто готов по ней ехать.
Конец