Кем был человек, чьи фильмы до сих пор будоражат умы и который не боялся идти против общепринятых кинематографических канонов? Где искать истоки его творческого почерка?
По признанию самого Андрея Тарковского, перед поступлением во ВГИК он почти ничего не понимал в кино; до того его духовной опорой были книги и музыка. Неудивительно: родители работали со словом, а отец — Арсений Тарковский — был поэтом, чьё имя прочно вписано в русскую литературную традицию.
Поэтическое мышление стало для Тарковского естественной средой и в кино. Однако он никогда не позволял ему подчинить себе всю ткань произведения. Скорее, речь шла о поиске предельной выразительности — той, что сродни японскому хокку: краткой, но насыщенной внутренним смыслом. Как художник высокой культуры, он стремился увидеть в кино — искусстве ещё молодом — нечто возвышенное, способное пережить своё время. И в этом стремлении нередко доходил до радикализма, полемизируя с «классически сколоченными» формами, которые слишком легко списывали в разряд ремесла.
Любопытно, что ранний Тарковский вовсе не был чужд жанрового кино. Его первая короткометражка, снятая совместно с Александром Гордоном, явно перекликалась с американским нуаром — жанром, в своё время доведённым до формульной точности. Да и ранние сценарии режиссёра вполне укладываются в рамки триллера. Отсюда возникает ощущение: его демонстративное неприятие канона было не столько органическим отрицанием, сколько сознательной позицией — попыткой отстоять право на собственный художественный язык в искусстве, где цена самовыражения особенно высока.
Моралист на фоне эпохи
Детство Тарковского пришлось на послевоенные годы — время, когда мир заново собирался из руин. Этот опыт не мог не оставить глубокого следа. В его фильмах постоянно звучит нравственный вопрос, но звучит без прямолинейности и без нажима: он не проповедует, а вслушивается.
Здесь же — влияние русской литературы, прежде всего Достоевского. Тарковский мечтал экранизировать его в период между «Андреем Рублёвым» и «Солярисом», и даже нереализованное это стремление многое говорит о его внутренней оптике: его интересовали крайние состояния духа, вина, вера, ответственность — всё то, что не укладывается в однозначные формулы.
Кинематографические ориентиры
В своих предпочтениях Тарковский был предельно избирателен. Его привлекали режиссёры, для которых кино — не средство воздействия, а способ постижения: Ингмар Бергман, Робер Брессон, Луис Бунюэль, Кэндзи Мидзогути, Акира Куросава. Их влияние несомненно, но оно никогда не превращалось в подражание. Скорее, это был диалог — тихий, но принципиальный.
Счастливый исторический момент
Не последнюю роль сыграл и контекст времени. Хрущёвская оттепель дала советскому кино редкую передышку: ослабли идеологические тиски, возникла потребность в новых темах и новых голосах. В этой среде Тарковский оказался удивительно кстати.
Поколение, к которому он принадлежал, получило шанс на высказывание — и сумело им воспользоваться. Учителя вроде Михаила Ромма, возвращение к активной работе мастеров старшего поколения, появление новых имён — всё это создало почву, на которой его авторский метод мог не только возникнуть, но и быть услышанным.
Почему Тарковский велик?
Тарковскому удалось удержать редкое равновесие. Он остался глубоко национальным художником, не став при этом локальным; моралистом — не впав в назидание; формалистом — не превратив форму в мёртвую схему.
В его кино всегда действует внутренняя диалектика: каждое «против» оборачивается новым «для». Именно благодаря этому напряжению его фильмы обретают странную, трудно объяснимую власть — власть над временем и над зрителем.
И, возможно, именно поэтому они продолжают волновать: не предлагая готовых ответов, но неизменно заставляя искать их снова и снова.