Священник Павел Гулынин в советском лагере. Как жили заключённые на Колыме в период войны?
...Сообщение о начале Великой Отечественной войны от заключенных держали в тайне, пока это было возможно. Слухи о том, что идет война, разными путями все-таки доходили, и только когда утаивать это стало невозможно, заключенным объявили, что все они являются заложниками и в случае победы немцев будут расстреляны.
Во время войны бараки, где жили политические, были выделены в особые строго охраняемые зоны внутри самого лагеря, обнесенные тремя рядами колючей проволоки, с дополнительными сторожевыми вышками и пулеметами. Лагерной цензуре было дано негласное распоряжение: письма на пересылку не принимать, а уничтожать тут же на месте.
После работы людей вели в жилые зоны, строили, обыскивали и запирали в никогда не проветриваемых бараках без окон, с влажным, смрадным воздухом, которые были превращены во время войны в тюремные камеры. Заключенных перестали выпускать в столовую, и пищу приносили прямо в барак. И без того скудные нормы питания уменьшились почти вполовину. Ухудшились и продукты: овощи заменялись кормовой репой, крупы – отрубями.
Вся обслуга в лагере по-прежнему состояла из блатных, продолжавших обворовывать и без того мизерный паек заключенных. На Колыме человеком правил голод. Голод, который затмевал мозг, не позволял ни на что отвлекаться, ни о чем говорить, кроме еды, не давал забыться сном. В пищу шло все, чем можно было наполнить пустые желудки, – вплоть до солидола, завезенного на прииски для технических нужд. Зимой из-под снега выбирали и ели колымский мох – ягель. Летом собирали ягоду, которой повсюду
было великое множество: бруснику, голубику, черную и красную смородину, ели сырые грибы, собирали коренья. Жестокий голод, не позволявший думать ни о чем, кроме еды, заставлял людей дежурить у кухонного крыльца в ожидании, когда понесут отходы на помойку, чтобы из кучи отбросов выбрать все, что можно съесть: картофельные и овощные очистки, хрящи, рыбные головы, кости, корки хлеба, комочки каши. Желающих раздобыть что-нибудь съестное около помоек было так много, что порой из-за остатков пищи у мусорных куч возникали жестокие драки.
Люди падали от истощения: тонкое бревнышко, пригорок были непреодолимым препятствием на пути. К голоду добавлялись поголовная цинга и дизентерия, уносившие тысячи жизней, пеллагра – крайнее истощение, в результате которого кожа на ладонях и стопах сползала с человека, как перчатка, и по всему телу шелушилась крупными круглыми лепестками, и, наконец, знаменитые повсеместно лагерные болезни голодных людей – дистрофия и авитаминоз. Вши, расплодившиеся в таком количестве, что от их множества шевелилась одежда, неотапливаемые сырые бараки, где во всех щелях изнутри намерзал толстый лед, плохая одежда, обморожения – всего этого было достаточно, чтобы физически здоровый человек быстро превратился в инвалида. Поистине жуткое зрелище представляли собой похожие на тени колымские заключенные: бледные, обросшие, с бисером гнид на лице, с синими жесткими губами и ввалившимися глазами, в грязных, изорванных, подвязанных веревками телогрейках, покрытых всевозможными заплатами, с клочьями ваты, языками, свисавшими из разорванных мест, в резиновых галошах, склеенных из автомобильных покрышек. И каждое утро этих ослабевших от голода, полураздетых, измученных людей гнали на работу в золотые забои, подгоняя в спину прикладами автоматов. За три отказа от работы, оформлявшихся документально, человека ожидал расстрел. Очень много людей погибло, так и не поняв смертельной опасности своего поступка: обессиленные, голодные, измученные, они не в силах были сделать и шага в сторону от ворот при утреннем разводе на работу. Тех, кто двигался медленнее и не успевал вместе со всеми, сами заключенные вели под руки на рабочее место, захватив с собой доску с привязанными к ней веревками, чтобы тащить человека обратно, если он останется жив. Других отстающих охрана привязывала за ноги к саням и тащила на работу волоком, иных забивали палками и затравливали собаками.
Смертность на Колыме была ужасающей. Изможденные голодные люди умирали в лагере очень быстро: взмахнул кайлом – и упал лицом на камни, говорил – и замолк, уснул – и не проснулся. Умерших ночью в бараке соседи по нарам старались хоть на один день спрятать под нары, выдавая их за живых, чтобы получить лишнюю пайку хлеба для себя. Каждое утро дневальные волокли мертвецов на вахту в штабеля.
Кроме постоянного голода, всяких зверств и жестокостей, самым изощренным издевательством была охота на людей. Система поощрения охраны за предупреждение и пресечение побегов играла огромную роль: застрелил беглеца – получай новую лычку, отпуск, премию. Кроме того, солдатам ежедневно внушали ненависть к заключенным. Развращающе действовали на конвоиров и неограниченная власть над людьми, и само оружие, из которого хотелось пострелять. Стреляли в заключенных чаще всего либо молодые солдаты, либо закоренелые садисты-убийцы. Один из конвоиров выбирал себе жертву и начинал охоту. Всеми хитростями, уловками, часто обманом он старался выманить жертву из оцепления, а вышел из оцепления – очередь и нет человека. Подобные убийства оформлялись как попытка к побегу. С одной стороны, конвоир мог приказать заключенному выйти из оцепления, а с другой, по этой же инструкции, -он мог вышедшего застрелить.
Тысячи и тысячи жизней уносили на Колыме нескончаемые расстрелы. На утренних и вечерних поверках при свете бензиновых факелов читались бесчисленные расстрельные приказы. В пятидесятиградусный мороз заключенные музыканты играли туш перед и после чтения каждого приказа. К расстрелам приговаривали так называемые расстрельные тройки во главе с начальником управления лагерей. Списки на расстрел на каждом прииске составляли следователи по доносам своих осведомителей и многочисленных добровольцев. Убивали за самое малейшее нарушение: достаточно было сказать вслух, что работа тяжела, за самое невинное замечание в адрес главы государства, за то, что промолчал, когда все кричали «ура» Сталину. Расстреливали за оскорбление лагерного конвоя, выражавшееся в недостаточно почтительном ответе, любом разговоре в ответ на побои, удары, толчки. Всякий излишне свободный жест заключенного в разговоре с конвоиром трактовался как нападение на конвой. Но самыми многочисленными были расстрелы за невыполнение норм. За это расстреливали целыми бригадами. Иногда начальник лагпункта шел на прииск с пистолетом и каждый день пристреливал двух-трех человек, не выполняющих нормы. Временами расстрел приостанавливали, так как не выполнялся план по золоту, а по замерзшему Охотскому морю не могли подбросить новые партии заключенных. Расстрелы лишь немного поутихли к концу войны: на рудниках стало не хватать людей для работы. Приток рабочей силы на Колыму во время войны несколько сократился. Однако режим содержания заключенных к концу войны не только не смягчился, но стал значительно строже. Для политических заключенных это выразилось в прибавлении сроков. Для увеличения срока не надо было совершать никакого, даже самого малого, проступка. Происходило все автоматически: по карточкам подбирали тех людей, у которых срок подходил к концу, и приписывали новые десять лет. Потом заключенного вызывали в административную часть и ставили в известность о том, что его лагерный срок продлен еще на 10 лет. Редко кому удавалось этого избежать.
Бесконечные расстрелы, смерть от истощения, холода и изнурительной, непосильной работы, ежедневные убийства на глазах у всех вызывали защитное отупление чувств. Смерть в лагерях Колымы стала самым обычным явлением и воспринималась как само собой разумеющееся событие. Горы голых человеческих трупов, сложенных в штабеля и слегка присыпанных снегом, громоздились в каждом лагере и на каждой штрафной зоне, на каждом прииске. В течение долгих зимних месяцев вечная мерзлота, лежавшая под двухметровым слоем снега, была недоступна для рытья могил, и только летом, когда земля оттаивала на один метр, организовывали целые бригады могильщиков, которые за дополнительный паек хоронили человеческие останки – сваливали их в общие могилы и лишь слегка забрасывали камнями. Умерших хоронили голыми, без гробов, а оставшаяся от них обувь, одежда, белье – все шло живым. Все круги ада прошел о. Павел Гулынин в колымских истребительных лагерях, откуда выбраться живым было невозможно. Только здесь убедился он, что все выпавшее на его долю в предыдущие годы заключения – и лесоповал в лагерях Северного Урала, и строительство железной дороги на берегу Амура – было еще не самым страшным. То, что пришлось испытать за двенадцать лет, проведенных на Колыме, выдержать одними человеческими силами, без помощи Творца, было невозможно. Он шел по указанному Господом пути. Самая тяжелая работа выпадала на его долю: строил лагерную зону, шатаясь и падая от усталости под тяжестью сырых бревен; терпел мучительную боль в обмороженных пальцах рук и ног; долбил в шестидесятиградусный мороз твердую, как гранит, мерзлую колымскую землю; по колено в ледяной воде мыл золото на приисках; терпел бесконечные унижения и издевательства охраны и уголовников; в лютую колымскую зиму жил в палатке, где невозможно было согреться и холод стоял такой, что стены внутри серебрились от инея...
azbyka.ru/otechnik/Z...
А теперь надо немного рассказать о тех, кто был офицерами НКВД и руководил лагерями. В каких условиях они жили? Мы можем только предполагать, материалов об этом пока что очень мало. Но ясно, что офицеры НКВД жили гораздо сытнее чем заключённые...
Так как не удалось найти сведений о быте и жизни колымских офицеров НКВД, то приведу сведения о Генрихе Ягоде (Енох Иегуда), который возглавлял НКВД СССР до 1937 года.
По своему образу жизни Ягода совершенно не напоминал идеального большевика, и его трудно было назвать примером для подражания. Он любил хорошо пожить, широко покутить и был весьма "слаб по женской линии". Уже когда он впал в немилость и у него прошёл обыск, следователи обнаружили роскошную коллекцию старых вин (несколько тысяч бутылок) а также огромное количество всевозможных шуб, шляп, шапок, мехов, антиквариата, массу других ценностей и целых три рояля. Конечно, сейчас это выглядит уже не так впечатляюще, но в середине голодных 30-х, когда даже простой хлеб был роскошью, богатство Ягоды производило впечатление life.ru/p/1098522?....
Начальником лагерей Дальнего Востока, где надрывались на каторжных работах, умирали от голода или при невыполнении нормы попадали под расстрел бывшие военнослужащие, попавшие в окружение, инженеры, учёные, служащие, священники, монахи, был Драбкин Евель Иделевич.
Драбкин Евель Иделевич родился в 1909 г. в г. Бобруйске. Член ВКП(б) с 1931 г. Политработник, батальонный комиссар. Летом 1939 г. - осенью 1940 г. - заместитель начальника Политуправления Дальстроя. В декабре 1940 г. - марте 1945 г. - начальник Севвостлага. Затем откомандирован в распоряжение отдела кадров ГУЛАГа НКВД СССР В 1945 г. награжден орденом Ленина и медалью «За боевые заслуги». Последнее звание в Дальстрое полковник
Можно высказать предположение, что Евель не бедствовал и не голодал. Возможно, у него была большая квартира, дача, отличное питание, большая зарплата. Прислугу офицеры НКВД часто брали из числа заключённых,отбирая наиболее смиренных, порядочных и трудолюбивых. На такую работу в качестве прислуги у одного из семейных офицеров в конце концов перевели священника Павла Гулынина,он стал лучше питаться, не мерз, не работал на приисках и окреп.
Отец Павел Гулынин был осуждён по ст. 58, п.п. 10, 11(антисоветская пропаганда), то есть совершенно напрасно, без вины. Священник Павел непрестанно в лагерях незаметно про себя молился Христу. И Господь хранил его. По воле Божией в пятидесятые годы уже после смерти Сталина отец Павел вернулся домой к жене и детям.
Но мы должны помнить и поминать православных, без вины репрессированных в коммунистических лагерях.
Много людей нашли последнее упокоение в сталинских лагерях на Колыме. Некоторые чудом Божиим выжили. Например, православный епископ Вениамин (Новицкий). В 1944 г. владыка был арестован и выслан на Колыму на 12 лет. По воспоминаниям игумена Виталия (Гришина), служившего иподиаконом и келейником владыки Вениамина, в заключении святителю приходилось трудиться в шахтах. Одна из вагонеток оторвалась и ударила владыку в шейный отдел позвоночника, нанеся непоправимый урон его здоровью. Лишь чудом святитель выжил. Милость Божия не оставляла владыку. Так как владыка Вениамин знал латынь, на оставшийся срок заключения его взял к себе помощником лагерный врач.
Дай Бог потрудиться в деле почитания памяти новомучеников и исповедников Российских, а также и православных подвижников, пока ещё не прославленных в лике святых. Вечная память...
Статью подготовила Галина Сиротинская