Воздух в Зеркальной галерее казался сотканным из чистого золота и амбиций. Хрустальные подвески дрожали, отражая огни тысяч свечей, а паркет, натертый до блеска, скрипел под каблуками шелковых туфель.
Здесь решались судьбы континентов. Но если бы вы сделали глубокий вдох, то, помимо аромата флердоранжа и дорогой пудры, ваши ноздри обжег бы совсем другой запах — едкий, аммиачный, неумолимый запах человеческой нужды, который пропитал каждый гобелен и каждую портьеру самого блестящего двора Европы.
Это не парадокс. Это Версаль — дворец, который стоил 300 миллиардов долларов в пересчете на современные деньги, но в котором архитектор напрочь забыл спроектировать туалет.
Великий Андре Ленотр, разбивая сады, достойные богов, не учел простую физиологию.
Впрочем, дело было не в забывчивости гения. В планировке парадных залов XVII века ванные комнаты и отхожие места были просто не предусмотрены — не по бедности, а по иной, чуждой нам логике чистоты.
«Грязным» в ту эпоху считалось не то, что сегодня. Истинной угрозой для аристократа была не грязь, а вода.
Медицинские трактаты того времени были суровы: горячая вода раскрывает поры, а через них, словно через распахнутые ворота крепости, внутрь проникают миазмы чумы и черной оспы. Зачем рисковать жизнью ради сомнительного удовольствия полного погружения?
Поэтому тело защищали не водой, а тканью. Белоснежная льняная сорочка (стоившая порой как небольшое поместье) считалась главным фильтром и символом статуса.
Она впитывала пот, и чем чаще вы ее меняли, тем «чище» вы были в глазах света.
Людовик XIV, слывший невероятным чистюлей в рамках этой парадигмы, менял белье до пяти раз в день, демонстрируя свое превосходство даже через прикосновение батиста к коже.
Тело обтирали полотенцами, смоченными в винном спирте или розовой воде, яростно уничтожая бактерии, а заодно и любой намек на естественный запах.
Гигиена по-версальски — это когда ты пахнешь не собой, а годовым бюджетом на парфюмерию. И плевать, что творится за париком
Блеск и нищета королевского «стульчака»
Если вы представляете себе версальского щеголя, галантно предлагающего даме руку, знайте — второй рукой лакей в этот момент мог нести за ним ночную вазу.
Стульчаки и горшки были единственным спасением для нескольких тысяч придворных, запертых в золотой клетке этикета.
Сам Король-Солнце превратил процесс в ритуал власти: он восседал на своем «троне» с прорезью, принимая министров и подписывая указы, пока содержимое горшка свидетельствовало о его монаршем здоровье.
Приближенные считали за честь присутствовать при этом акте, подтверждая свою близость к сакральному телу монарха. Не повезло лишь тем, кто стоял слишком близко.
Дворец был огромен, а «удобств» катастрофически не хватало. По самым скромным подсчетам историков, на несколько тысяч обитателей Версаля приходилось менее трехсот переносных горшков и стульев с дыркой.
Очередь в «кабинет» была сравнима с очередью на прием к королевскому министру — стоять приходилось часами, рискуя пропустить самое интересное на балу или, что еще хуже, попасть в немилость за долгое отсутствие.
Но что делать, когда все 274 «стульчака» заняты, а бал в разгаре?
Ответ дают воспоминания современников и тяжелый запах, стоявший во дворце. Тяжелые портьеры в нишах коридоров были не просто декором.
Они служили ширмой для тех, кого приперла нужда и кто не успел добежать до сада. Мужчины, особенно подогретые вином, не церемонились вовсе, превращая мраморные углы, камины и лестничные пролеты в общественные отхожие места.
Нечистоты текли по каменным водостокам, смешиваясь с ароматом жареного мяса с королевской кухни.
Слуги выливали содержимое ночных горшков куда придется — в окна, в парк, а иногда и прямо в камины, надеясь, что огонь очистит грехи аристократов.
Но огонь лишь добавлял к амбре ноту горелого жира. В 1715 году, незадолго до своей смерти, Людовик XIV издал указ, поражающий своей обыденностью: предписывалось убирать экскременты из коридоров Версаля
*не реже одного раза в неделю*
Вдумайтесь в этот факт. Раз в неделю. Этого должно было хватить, чтобы грязь не мешала танцевать менуэт.
В эпоху, когда уже существовали телескопы и летали первые воздушные шары, главным технологическим прорывом Версаля была тряпка и ведро с уксусом
Дамы, фижмы и соусник под юбкой
Особо изощренная проблема стояла перед дамами.
Их платья — громоздкие конструкции на каркасе из китового уса (панье) шириной до двух метров — делали использование обычного горшка акробатическим этюдом с высоким риском конфуза.
Снимать этот шедевр портновского искусства посреди бала было немыслимо. На помощь приходила женская смекалка и служанка с отличной реакцией.
В арсенале каждой уважающей себя придворной дамы имелся «бурдалю» (bourdaloue) — изящный продолговатый сосуд из фаянса или серебра, формой напоминающий соусник для жаркого.
Служанка, следуя за госпожой словно тень, в нужный момент ловко подныривала под широкие фижмы и подставляла сосуд, пока дама продолжала светскую беседу или слушала мессу.
Внешне ничего не происходило — лишь легкая тень пробегала по лицу красавицы. Содержимое же бурдалю служанка аккуратно выносила в сад или выплескивала в ближайший угол.
Эта практика была настолько распространена, что в описах имущества знатных дам того времени «ночные вазы» идут отдельной строкой, иногда с пометкой «расписные, с золотым ободком».
Мужчины же не видели в своих действиях ничего зазорного. Известны случаи, когда придворные мочились на стены галерей прямо во время королевских выходов, отворачиваясь лишь для приличия.
Герцог де Сен-Симон, великий летописец эпохи, с плохо скрываемым отвращением описывал, как некий маркиз, не прерывая разговора с дамой, отошел на шаг и справил нужду в угол камина. Дым и запах паленой мочи добавили особый шарм атмосфере вечера.
Представьте себе: вы вложили состояние в бриллианты, парик и лучшего парфюмера Парижа, но ваш шлейф волочится по полу, пропитанному недельной мочой. Равноправие по-французски
Деньги не пахнут. Особенно в Версале
Циничный бизнес всегда находит лазейку даже в самой зловонной бочке. Пока аристократы гадили в углах, предприимчивые люди делали состояния на их чистоте и нечистотах.
Годовой бюджет на покупку белоснежных батистовых сорочек для придворного среднего ранга был сопоставим с доходом от небольшой деревни.
Одно платье, которое дама надевала всего раз (потому что после одного выхода в Версаль оно намертво пропитывалось запахом навоза и пота), могло стоить как годовая рента с нескольких ферм.
А траты на духи?
Эссенция флердоранжа стоила дороже золота. Именно эта вопиющая антисанитария стала матерью великой французской парфюмерии.
Тяжелые животные запахи — мускус, амбра, цибетин — призваны были не столько украшать, сколько глушить, убивать, перекрикивать тошнотворный шлейф разложения, исходивший от стен и от тел.
Пересчитайте стоимость флакона современных духов «экстра-класса» на тот факт, что выливать их приходилось на немытое тело литрами — и вы получите рынок с сумасшедшей маржой. Парфюмеры были спонсорами королевской грязи.
Помимо парфюмеров, на «грязном деле» грели руки и те, кто эту грязь убирал (или делал вид).
Содержание штата уборщиков в Версале стоило казне огромных денег, но из-за чудовищных объемов работы и отвратительных условий труда в этой сфере царила коррупция и воровство.
Уборщики воровали все, что плохо лежало, включая остатки еды с королевского стола и забытые драгоценности. А работали спустя рукава.
Отсюда и «раз в неделю». Король понимал: платить больше — все равно украдут. Дешевле издать указ и сделать вид, что так и надо.
В пересчете на души крестьян, годовое содержание версальских сортиров (точнее, их отсутствия) обходилось Франции дешевле, чем один королевский балет
Запах разложения за гобеленом Аполлона
Король, который в молодости обожал запах апельсинового цвета, к старости стал заложником собственного рта.
Из-за неудачной операции на челюсти и гниющих зубов его дыхание превратилось в источник ужаса, который не могли замаскировать даже самые сильные эссенции.
Он благоухал флердоранжем и смердел гангреной одновременно. Символ уходящей эпохи — золотой фасад, под которым скрывается гниющая плоть. И этот запах преследовал его повсюду, смешиваясь с общим амбре дворца в тошнотворный коктейль.
Существует легенда, что незадолго до смерти Короля-Солнце одна из горничных, убиравшая Малые апартаменты, обнаружила на мраморной стене за шторой едва заметную надпись, нацарапанную алмазом.
Всего три слова, но даже всесильный начальник полиции побоялся показать их королю. Стену пытались отмыть розовой водой, терли спиртом, но проклятые буквы проступали вновь, словно выжженные кислотой.
Пришлось завесить это место огромным гобеленом с изображением триумфа Аполлона.
Но слуги знали. И каждый раз, проходя мимо, они опускали глаза, делая вид, что не чувствуют, как от стены за гобеленом тянет не просто мочой, а ледяным ужасом.
Через несколько десятилетий толпа ворвется в эти самые коридоры. И первое, что они почувствуют, будет не запах свободы, а все тот же, до боли знакомый запах. Запах гниющей монархии, который они пытались залить кровью
Стоп-кадр
Зеркальная галерея пуста. Свечи погашены. Лунный свет мертвенно-синим ложится на паркет, выхватывая из темноты неясные разводы и потеки.
В углу, у подножия гигантского зеркала, сгорбилась фигура в рваном камзоле. Человек не двигается.
Рядом с ним стоит пустой бурдалю из потемневшего серебра с гербом, заляпанным грязью. Тишина.
Лишь где-то далеко, в лабиринте черных коридоров, слышен звук падающих капель и едва уловимый крысиный писк. Золотой век Франции пахнет именно так.