Есть в нашей работе моменты, за которые и любишь эту профессию, и тихо ненавидишь одновременно. Когда планшет пишет одно, реальность показывает другое, а ты где-то посередине на разбитой грунтовке пытаешься сохранить остатки нервных клеток.
Вечер. Суббота. Тишина. И вдруг:
«Выезд. Срочный. Онемение лица. Женщина. Возраст — 17 лет».
Я переспрашиваю диспетчера. Может, опечатка? Семьдесят один год? Нет, говорят, семнадцать. Девушка. Онемело лицо. Деревня та самая, куда в распутицу только на тракторе.
В голове карусель из страшных диагнозов. Инсульт в семнадцать — это всегда катастрофа. Либо врожденная аневризма рванула, либо тромб откуда-то прилетел. Времени мало. «Золотой час» тает с каждой минутой.
Водитель - мужик опытный, только крякнул, увидев адрес на навигаторе.
— Девяносто километров грунтовой дороги. Костетряска обеспечена!
И понеслись. Я в салоне пытаюсь одной рукой держаться за поручень. А в голове прокручиваю алгоритм осмотра: лицо попрошу надуть щеки, язык высунуть, руки поднять. Если хоть что-то не так — сразу капельницу и гнать обратно в больницу, молясь, чтобы уложиться в терапевтическое окно.
Машину кидает из стороны в сторону. За окном уже стемнело, свет фар выхватывает из темноты покосившиеся сосны и ямы размером с могильный холм. Водитель матерится сквозь зубы, объезжая очередной ухаб.
Через полтора часа мы на месте. Деревня спит. Только в одном доме горит свет.
Выскакиваю из машины, хватаю чемодан. На крыльце стоит девушка. Реально юная, лет семнадцать, в накинутой на плечи куртке. Глаза заплаканные. Увидела нас — и в слёзы.
— Вы приехали! Я так боялась, что не доедете! Маме совсем плохо!
Стоп. Маме?
Захожу в дом. В комнате на диване лежит женщина лет сорока пяти. Вид, скажем так, не очень свежий. На тумбочке красноречивый натюрморт: пустая бутылка, остатки закуски и открытая пачка активированного угля.
Женщина смотрит на меня мутным взглядом и тихо, почти шепотом, произносит:
— Фельдшер, миленький... Вколи магнезию... Помираю... Лицо онемело, голова чугунная... Дочка испугалась, скорую вызвала...
Сажусь на край дивана. Достаю тонометр, фонендоскоп. Давление — сто пятьдесят на девяносто. Для её состояния — почти идеально. Пульс частый, но ритмичный. Прошу надуть щеки — надувает. Высунуть язык — ровно по центру. Поднять руки — поднимает. Улыбнуться — улыбается, хоть и кривовато от общего недомогания.
Неврологического дефицита нет. Вообще никакого.
Снял кардиограмму - там все настолько идеально, что вообще ни к чему не прикопаешься.
Онемение лица — субъективное ощущение, знакомое каждому, кто хоть раз перебирал накануне. Алкогольная интоксикация плюс обезвоживание дают именно такую картину: лицо «деревянное», голова тяжелая, язык заплетается.
Я выдыхаю. Инсульта нет. Есть тяжелое похмелье и дочь, которая от испуга позвонила в скорую. А диспетчер по привычке записал в графу «пациент» данные звонившей. Так семнадцатилетняя девушка стала «женщиной с онемением лица» в моем планшете.
Вколол магнезию, медленно, чтобы сильно горячо не было. Женщина благодарно прикрыла глаза. Дочь стояла рядом, комкая в руках платок.
— Простите, что мы вас так далеко гоняли, — тихо сказала она. — Я правда думала, что это инсульт.
— Ничего, — отвечаю. — Лучше сто раз ошибиться и приехать зря, чем один раз не приехать, когда надо. Ты молодец, что не растерялась.
Обратно ехали молча. Водитель крутил баранку, я смотрел в темноту за окном. Девяносто километров туда. Девяносто обратно. Почти три часа дороги. Один укол магнезии.
Вот так и живем. Один неверный клик диспетчера — и ты уже не фельдшер, а участник ралли «Париж — Дакар» с финишем у похмельной гражданки. Но знаете что? Девчонка та сказала «спасибо». Искренне. В её глазах мама переставала умирать. А это, наверное, главнее любых сожженных калорий и нервов.
P.S. Магнезия — наше всё. И от давления, и от истерики, и от плохой погоды. Но лучше болейте трезво, граждане. И не пугайте детей
Всем добра. И хороших дорог