Я развелась с мужем, и сказать, что это было легко — значит соврать. Глеб — действительно хороший человек, но построить семью с ним оказалось невероятно сложно, и я пришла к выводу, что это просто не для меня.
Глеб — волонтёр. Не в смысле социального статуса, а так — по сути своей, по образу жизни. В его мире всё крутится вокруг помощи другим. Именно такие люди и держат всё волонтёрское движение. Личное им в приоритет — очень далеко.
Оказалось, я так жить не могу. Когда в доме пусто, полки падают, с ребёнком и родителями — свои проблемы, я не способна думать о тех, кому хуже. Об этом мне не стыдно признаться. Всегда найдутся те, кому хуже, и жизни не хватит, чтобы помочь каждому. Поэтому для меня важнее всего моя семья, а остальное — уже вторично.
Это эгоизм? Возможно. Но я говорю честно: не пытаюсь скрывать свои чувства или притворяться лучше чем есть. Я пробовала жить по-другому, но не смогла. Поэтому и подала на развод.
Глеб — совсем другой человек. У него куча планов, список людей, которым он должен помочь. Он готов ради других пойти на всё — даже снять последние штаны. Этим, конечно, восхищаешься, пока это не твоя жизнь.
После свадьбы мы переехали в квартиру моего деда. Она была в ужасном состоянии. Родители укоряли меня, что не можем сделать ремонт — но дед был против: его всё устраивало.
— Как положите меня в могилу, тогда и начинайте наводить тут свои порядки, — говорил он, махая костылём.
Деда не стало за две недели до свадьбы. Хотя, по сути, это было предсказуемо — у него за последний год было три инфаркта, он ничего не хотел лечить, ничего не хотел делать, и его организм просто не смог выдержать.
Когда мы въехали, стало понятно, что без ремонта тут не обойтись. Дед курил всю жизнь, очень крепко, обои были желтые, потолки тоже. Делать было нечего — денег вообще не было, а у мужа свои дела, и участвовать в ремонте он не спешил.
Я делала ремонт вместе с родителями и друзьями. А когда узнала, чем занимается муж — чуть не взорвалась от злости. Он тоже делал ремонт, но не у нас — у семьи, которой опека угрожала забрать детей, если жильё не приведут в порядок.
Он с бригадой энтузиастов всё восстановил в чужом доме — показал мне фотографии. Там была большая проделанная работа. Но на наш дом сил и времени у него не было, зато на помощь другим — пожалуйста.
— Тебе было кому помогать, а той семье — только мы могли помочь… — оправдывался он, когда я возмущалась.
Все три года жизни мы жили в таком режиме: он мог срочно перечислить деньги на помощь, даже не спрашивая, на операцию ребёнка, помощь погорельцам или корм для животного. Глеб участвовал в строительстве вольеров, ремонте чужих квартир, сопровождал больных, участвовал в благотворительных мероприятиях.
К нам домой он приводил животных — кошек и собак. В основном приютских или под опекой, которых стерилизовали и оставляли у нас, потому что у нас было спокойно, животных никто не тревожил.
Но вся забота о них — кормёжка, уборка, выслушивание соседей, когда кто-то жаловался — всё лежало на мне. Глебу не было времени: он постоянно помогал где-то ещё.
Он почти всё время отсутствовал во время моей беременности. На выписку он даже не приехал — занимался бабушкой после операции. Уговаривала я его прекратить приводить животных — ведь у нас будет маленький ребёнок, слишком много всего на меня одну.
Меня хватило на эти три года — вечной неустроенности, нищеты, постоянных забот. Когда я ушла в декрет, стало совсем тяжело. И его любимая фраза: «Зря жалуешься, есть те, кому хуже».
Я не могла больше так жить. Подала на развод. Глеб даже не стал пытаться меня остановить, просто сказал: «Если решила — давай разводиться», и снова исчез по делам.
Все вокруг — друзья, знакомые — в панике: что ж это такое, Глеб — волонтёр, хороший парень, герой, человек с добрым сердцем.
Только самые близкие знали, как всё было на самом деле. Остальные всем восхищались: какой он молодец, как он везде успевает. Но он успевал везде, кроме семьи.
На вопрос «Почему ты развелась с таким чудесным человеком?», я уже прямым текстом посылаю. Просто, надоели все.