Поезд мягко качается, за окном проплывают серые ноябрьские пейзажи. Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле и не узнаю себя. Женщина с усталыми глазами, впалыми щеками и ранней сединой на висках — мне тридцать два, а выгляжу на все сорок пять. Интересно, когда это случилось? Когда я перестала быть собой?
Телефон уже четыре часа молчит. Женя не написал ни слова с тех пор, как я села в поезд. Наверное, он всё ещё злится. Или не знает, что сказать. Или ему просто всё равно. И, что удивительно, последний вариант кажется мне наиболее вероятным.
Лиза родилась слабенькой. Первые месяцы мы провели в бесконечных походах по врачам, анализах, бессонных ночах. Тогда Женя ещё помогал — просыпался по ночам, качал её, менял подгузники. А потом что-то сломалось. Неизвестно, что именно. Может, он устал. Может, решил, что его роль ограничивается зарабатыванием денег. А может, такой он был изначально, и я просто не замечала этого за романтическими иллюзиями.
К двум годам Лиза начала болеть постоянно. Две недели в садике, потом месяц дома с температурой, соплями, кашлем. Потом снова. Отит, бронхит, ещё отит… Врачи разводили руками: «Иммунитет слабый, перерастёт.»
Первый серьёзный разговор на работе случился, когда Лизе было три. Меня вызвала заведующая и очень вежливо объяснила, что «такой режим работы неприемлем для компании». Я кивала, извинялась, обещала как-то всё исправить. А вечером пришла домой и сказала Жене, что нам нужно как-то чередоваться по больничным.
— Это не обсуждается, — отрезал он, даже не отрываясь от телефона. — У меня серьёзная работа.
— А у меня, значит, несерьёзная?
— Кристин, как ты не поймешь? Я зарабатываю в три раза больше тебя. Если я начну прыгать по больничным, меня просто уволят. И как тогда мы будем?
Логика была железной. Я ничего не могла возразить. Сейчас, спустя полтора года, я бы сказала, что ребёнок — ответственность двоих, что «не мужское дело» — всего лишь отмазка, что мне тоже хочется развития, карьеры, денег. Но тогда я просто кивнула и пошла укладывать Лизу спать.
Через полгода меня уволили. Официально — по собственному желанию, с хорошей характеристикой и скромным выходным пособием. А по сути — потому что из четырёх рабочих недель я была в офисе не больше полутора. Женя тогда сказал: «Ну вот и хорошо, теперь ты настоящая мать.»
Это слово — «настоящая мать» — застряло у меня в горле колом. Как будто всё это время я была ненормальной. Всё попытки совмещать работу и материнство — оказались тщетными.
Я стала домохозяйкой. Готовила, стирала, убирала, лечила. Бесконечные ингаляции, промывания носа, компрессы. Температурные листы, записи в блокноте о лекарствах, очереди к врачу. А Женя приходил с работы, ужинал, смотрел что-то в телефоне и ложился спать. По выходным уезжал к друзьям или сидел за компьютером. Лиза для него — скорее фон требующий много внимания.
Я привыкла. Человек ко всему привыкает. Научилась не ждать помощи, не просить, не обижаться. Просто делала то, что должна. Мама. Жена. Служанка.
Однажды звонок соседки папы застал меня в аптеке — я покупала очередной антибиотик для Лизы. Отец упал. Инсульт. Реанимация. Операция. Прогнозы не очень. Следующие дни — один сплошной кошмар: звонки в больницу, уход за температурящей дочкой, попытки понять, что делать дальше. Мама умерла семь лет назад. Братьев и сестёр у меня нет. Отец — один. И сейчас он лежит в реанимации за шестьсот километров, а я ничего сделать не могу.
Когда его перевели в обычную палату, врачи прямо сказали: «После выписки понадобится постоянный уход. Минимум месяц-полтора. Сам он не справится.»
Я знала, что должна поехать. Это даже не обсуждалось — внутри меня. Но с Женей этот разговор стал войной.
— Ты вообще нормальная? — он смотрел на меня так, будто я заявила о намерении улететь на Марс. — А Лиза?
— Лиза останется с тобой. Возьмёшь отпуск или...
— Или что? Буду сидеть с ней на больничных, пока ты там прохлаждаешься?
Это слово — «прохлаждение» — будто ударило меня под дых. Уход за лежачим после инсульта — прохлаждение? Нет, это не так.
— Женя, это мой отец. Он умирает.
— А я тебе говорю — бери ребёнка с собой. Не собираюсь разгребать твои проблемы.
— Как я буду ухаживать за лежачим человеком с четырёхлетней девочкой на руках? Её нужно развлекать, гулять, заниматься. Там не до неё!
— Твои проблемы!
Два часа мы орали друг на друга. Лиза плакала в своей комнате, а я слышала её всхлипывания и ненавидела себя за бессилие.
— Знаешь что? — Жене наконец стало тяжело дышать, он замолчал. — Если ты уедешь — не возвращайся. Я подам на развод.
Он произнёс слова как угрозу, как козырь, который должен меня сломать. Раньше я бы испугалась, отступила, нашла компромисс.
Но в тот момент во мне что-то сломалось — или, может, наоборот, всё встало на свои места.
— Хорошо, — сказала я спокойно, и собственный голос показался мне чужим. — Разводись. Но тогда ребёнок остаётся с тобой.
— Что?!
— У меня нет ни работы, ни жилья. Всё оформлено на тебя. Суд учтёт нашу ситуацию. Я не претендую на Лизу.
Я увидела, как меняется его лицо. Шок, непонимание, страх. Он не ожидал. Думает, что я буду цепляться за дочь, умолять или плакать. Что развод автоматически — потеря ребёнка, и именно поэтому я не посмею уйти.
Он был неправ.
— Ты… ты не посмеешь, — с трудом произнёс он. — Ты — мать.
— Именно поэтому я хочу для своей дочери стабильности. У тебя есть жильё, есть заработок — и я уверена, что ты обеспечишь её.
Я уехала на следующее утро. Прощаясь с Лизой, поцеловала её и оставила Жене сведения о лекарствах и расписание. Он смотрел прямо, словно не верил, что всё реально.
— Передай дедушке от меня поцелуй, — шепнула Лиза, не открывая глаз. — Когда он выздоровеет, мы к нему приедем?
— Обязательно, солнышко.
Сижу в поездке и думаю: что будет дальше? Не знаю. Возможно, через полтора месяца меня встретят с документами на развод. Может, Женя передумает, поймёт что-то важное. А может, всё только ухудшится.
Но я люблю свою дочь. Эти четыре года я посвятила ей все свое сердце, растворилась в ней и крикнула миру: я — мать. И если станет хуже — значит, я должна быть сильнее, чтобы защитить её.
Мой телефон зазвонил. Сообщение от Жени: «Она не хочет есть кашу. Что делать?»
Я улыбнулась — впервые за эти безумные дни. Добро пожаловать в реальность, дорогой.