ГЛАВА 7
«Нить Ариадны»
В половине шестого утра Анна обнаружила себя сидящей на полу библиотеки с кружкой кофе в руках и разложенными вокруг бумагами.
Она не помнила, когда именно встала и спустилась вниз. Помнила, что лежала и смотрела в потолок, считая трещины — их было семнадцать, она успела сосчитать дважды — и думала о звонке Виноградовой. Я знаю, что вы были в усадьбе. Потом, видимо, встала, сварила кофе, достала из ящика всё, что накопилось за эти дни — листки, схемы, соглашение 1953 года, список Семёна — и разложила это на полу, как делают с пазлом, когда хотят увидеть картину целиком.
Картина пока не складывалась.
Барсик ходил между листками с видом инспектора, которому показывают отчёт сомнительного качества. Он обнюхал соглашение, сел на угол схемы усадьбы, потом перебрался к списку пяти икон и лёг поверх него — именно поверх, не рядом.
— Сейчас не время, — сказала Анна.
Барсик посмотрел на неё и зажмурился.
Она подняла список из-под него — кот слегка приподнялся, давая вытащить бумагу, но не встал — и перечитала пятый пункт. Троица поволжская, XVII в. Местонахождение неизвестно. Последнее документальное упоминание — 1953 год, дом Соколовых.
Местонахождение неизвестно. Из пяти — четыре более или менее понятны, одна — нет. И именно эта одна беспокоила её сильнее остальных, потому что неизвестность была хуже любой сложности. Сложность можно преодолеть. Неизвестность нельзя преодолеть — можно только заменить её знанием, а для этого нужен источник.
Источники у них были: дневник Елены Павловны Морозовой, письмо прадеда Егора, архив Семёна. Ни в одном из них не было прямого указания на «Троицу». Значит, либо информация существует, но они её ещё не нашли, либо её нет — и тогда остаётся только живой свидетель.
Живых свидетелей осталось немного.
Антонина Волконская — девяносто два года, соседка Семёна. Ольга Виноградова — директор музея, которая позвонила ночью и назначила встречу. Кто-то ещё в деревне Сосновка, где жили Лебедевы.
Анна поставила кружку на пол и посмотрела на часы. Шесть двенадцать. До встречи с Виноградовой — почти два часа.
Она начала приводить бумаги в порядок.
Укладывая листки обратно в папку, Анна думала о том, что знает о Виноградовой — не как о директоре музея, а как о человеке. Немного: шестьдесят с небольшим лет, дед арестован в 1954-м, семья дала обет молчания. Предупреждение через Машу: некоторые вещи лучше оставить в покое. Звонок ночью: мне нужно с вами поговорить.
Это не поведение человека, который хочет помешать. Это поведение человека, который долго ждал и теперь решился.
Но на что именно решился — вот вопрос.
Анна убрала шкатулку с иконой — она держала её в нижнем ящике стола, в самом дальнем углу, за папками — проверила замок. Всё на месте. Потом поднялась в мансарду, переоделась, выпила второй кофе стоя у окна.
Цветочное в шесть утра было другим городом. Не тем, что днём, и не тем, что ночью — промежуточным, когда часть людей уже проснулась, а часть ещё нет, и это создавало особую тишину: не полную, но избирательную. Слышен был рынок — там уже что-то двигали, что-то разгружали. Слышна была река — или казалось, что слышна. Слышен был дрозд на соседней крыше.
До встречи оставалось полтора часа. Анна решила идти пешком и выйти пораньше.
Машину она заметила на Советской улице — тёмно-синий седан, московские номера, припаркованный у тротуара напротив кафе «Волга», которое ещё не открылось. Анна прошла мимо, не замедляясь, но отметила: номера те самые, что стояли у гостиницы «Центральная» позавчера, когда она проходила мимо и машинально прочитала. Не потому что подозревала — просто профессиональная привычка запоминать детали, выработанная годами работы с документами, где одна цифра могла изменить датировку.
Кречет. Или кто-то из его людей — если у него есть люди.
Она прошла дальше, свернула на Садовую и пошла более длинным путём — через парк, мимо пруда. Не потому что боялась слежки — вряд ли кто-то следил за ней в шесть утра в маленьком городе, — а просто потому что не хотела проходить мимо той машины снова.
Парк был пустым и влажным. Скамейки после ночного тумана блестели. На пруду — несколько уток, деловитых и абсолютно равнодушных ко всему, что происходило на суше. Анна шла медленно, слушая, как скрипит гравий под ногами, и думала о том, что Кречет знает про «коллекцию Морозовых». Это фраза из статьи Семёна. Тираж — сто экземпляров, распространение — местное. Кто-то в Цветочном рассказал ему.
Кто-то, кто читал ту статью и при этом разговаривал с Кречетом.
Это был не абстрактный вопрос. Это был вопрос о том, кто из знакомых им людей был нечаянно — или намеренно — источником.
Анна вышла из парка на Пушкина, прошла квартал и остановилась у здания музея.
Бывшая церковь Рождества Богородицы, построенная в 1847 году, была превращена в краеведческий музей в 1934-м. Это означало: купол снят, колокольня укорочена, алтарная апсида переоборудована под запасники. Снаружи здание всё ещё было узнаваемо церковным — полукруглые окна, пилястры по фасаду, карниз с зубчиками, — но что-то в пропорциях было нарушено, как бывает нарушено в лице человека, которому сделали неудачную операцию. Форма та же, а выражение другое.
Музей ещё не открылся — на центральных дверях висела табличка «Открыто с 10:00». Анна обошла здание справа, как сказала Виноградова, и нашла служебный вход: низкая дверь в стене, почти незаметная, окрашенная в тот же серый цвет, что и штукатурка. Над ней — маленький козырёк из жести.
Дверь открылась раньше, чем Анна успела постучать.
Ольга Николаевна Виноградова оказалась женщиной лет шестидесяти пяти — не больше, хотя голос по телефону звучал старше. Среднего роста, прямая спина, короткие седые волосы, очки с тонкой оправой. Она была одета не в официальный костюм — в тёмные брюки и серый джемпер, как человек, пришедший работать, а не принимать посетителей. Это Анна отметила сразу: деловые, не представительские.
— Пунктуально, — произнесла Виноградова. Не одобрение и не критика — просто констатация.
— Вы тоже, — ответила Анна.
Что-то в уголках рта Виноградовой едва заметно дрогнуло — возможно, улыбка, настолько сдержанная, что её можно было не заметить.
— Проходите.
Служебный коридор был узким, с голыми кирпичными стенами и флуоресцентным светом. Они прошли мимо нескольких закрытых дверей, мимо стенда с правилами пожарной безопасности, мимо вешалки с рабочими халатами. Потом — короткая лестница вверх и другой коридор, уже с крашеными стенами и ковровой дорожкой. Рабочая часть музея, куда посетители не заходили.
Кабинет директора был в конце коридора. Небольшой, без лишнего: стол, два стула для посетителей, стеллаж с папками, карта области на стене. На столе — стопка документов, ноутбук, стакан с карандашами. Никаких личных вещей, никаких фотографий. Либо Виноградова не держала их здесь, либо убрала перед встречей.
Она указала на стул. Анна села.
— Откуда вы знали, что мы были в усадьбе? — спросила Анна, не ожидая предисловий.
— Нина Громова живёт в доме на краю парка. Видит холм из кухонного окна. — Виноградова тоже села, сложила руки на столе. — Мы с ней соседи уже двадцать лет. Она позвонила в одиннадцать вечера: трое по тропинке, с фонариком. — Пауза. — Она не знает, зачем я это спрашиваю. Просто знает, что я слежу за усадьбой.
— Почему следите?
— Потому что там хранится часть того, что я обязана сохранить.
Это было сказано без пафоса и без объяснений — как люди говорят о вещах, которые давно стали частью их жизни и не требуют обоснования.
— Шкатулка с иконой была там, — сказала Анна. — Семён Петрович Лебедев принёс её туда накануне.
— Я знаю про шкатулку. — Виноградова не удивилась. — Нина Волконская передала её Лебедеву семь лет назад. Лебедев предпочитает держать это в тайне, но у меня своя сеть информаторов — скромная, старческая, но работающая.
— «Сеть информаторов», — повторила Анна.
— Нина Громова, Антонина Волконская, ещё трое. — Виноградова взяла со стола карандаш, повертела его в руках. — Я слежу за этим городом тридцать лет. Это не паранойя. Это ответственность.
— За иконами?
— За памятью. — Она положила карандаш. — Иконы — часть памяти. Но не единственная.
Разговор разворачивался не так, как Анна ожидала. Она ждала осторожного зондирования, взаимного прощупывания позиций. Вместо этого Виноградова говорила прямо — не откровенно, но прямо, что немного разные вещи.
— Вера Алексеевна приходила ко мне в феврале, — произнесла Виноградова. — За три месяца до смерти. Она знала, что больна — не говорила об этом, но я видела. Она пришла и сказала: «Оля, я нашла человека». — Пауза. — Я не удивилась. Я ждала этого разговора лет двадцать.
— Она сказала, кто?
— Племянница. Реставратор. Умная, по её словам, и не боится трудностей. — Она посмотрела на Анну. — Вера была строга в оценках. Поэтому «умная» от неё значило больше среднего.
Анна не ответила.
— Она попросила меня об одном, — продолжила Виноградова. — Когда племянница придёт — помочь. Не возглавить, не руководить, не объяснять, как правильно. Просто помочь. — Она слегка выделила это слово. — Вера понимала, что я склонна руководить.
— Это звучит как самокритика.
— Это диагноз. — Что-то в её голосе стало чуть теплее — не намного, но заметно. — Я директор музея двадцать восемь лет. Это накладывает отпечаток.
Они помолчали. За стеной было слышно, как кто-то пришёл на работу — шаги в коридоре, хлопнула дверь.
— Ваш дед, — сказала Анна. — Алексей Виноградов. Семён Петрович рассказал мне об аресте.
— Что именно?
— Пятьдесят четвёртый год. Три года лагерей. Вернулся другим.
Виноградова смотрела на угол стола.
— «Другим» — это мягко сказано. — Голос был ровным, но за этой ровностью чувствовалось то, что бывает, когда человек говорит о чём-то много раз продуманном, но редко произносимом вслух. — Он вернулся в пятьдесят седьмом. Я родилась в пятьдесят восьмом. Он умер, когда мне было четыре года. Я его почти не помню. Помню только, что он был тихим. Очень тихим человеком.
— Поэтому вы стали директором музея?
— Поэтому я стала директором именно этого музея. — Она подняла взгляд. — Когда я впервые вошла сюда на работу — ещё научным сотрудником, в восемьдесят первом — я знала, что под полом северного придела есть крипта. Дед рассказал отцу, отец рассказал мне. Я пришла сюда, чтобы быть рядом с тем, что охранял дед. — Пауза. — Это звучит странно.
— Нет, — сказала Анна. — Не звучит.
Виноградова посмотрела на неё — оценивающе, но без враждебности. Как смотрит человек, который привык проверять людей на прочность, прежде чем открыться.
— Вера была права, — произнесла она наконец. — Вы действительно умная.
Ключ оказался старым — медным, с узорной бородкой, явно не советским производством. Виноградова достала его из ящика стола и положила перед Анной.
— Это от подвального уровня северного придела. Не от самой крипты — там засов изнутри, но он не закрыт. — Она указала пальцем на ключ. — Вход через служебный подвал. Я проведу вас сама или дам план — как вам удобнее.
— Лучше план. — Анна взяла ключ. — Мне не хочется ставить вас в сложное положение.
— Оно уже сложное. Тридцать лет. — Виноградова взяла лист бумаги и начала рисовать. — Вот вход в служебный подвал, он с улицы, со стороны апсиды. Вот коридор — семь метров. Вот дверь с этим ключом. За ней — ещё коридор, короткий, три метра. И дверь в крипту. Она деревянная, старая, открывается внутрь. Засов простой.
— Там сухо?
— Достаточно. Я проверяла последний раз три года назад. — Она дорисовала стрелку. — Но икона в деревянном ящике — я видела её в семьдесят пятом году, когда мать показывала мне. Дерево может пострадать за пятьдесят лет. Вам нужен реставратор.
— Орлова Наталья Сергеевна.
Виноградова подняла голову.
— Вы знаете Орлову?
— Семён Петрович дал телефон.
— Лебедев. — Что-то в её интонации стало другим — не теплее, но менее напряжённым. — Хорошо. Орлова знает, что делает. — Она дописала на плане: «засов — деревянный — тянуть на себя». — Возьмите с собой хорошие фонарики. Электричества там нет.
Анна сложила план. Потом спросила:
— Условие «одна — без Лебедева и Соколова». Почему?
— Не потому что я им не доверяю. — Виноградова убрала листок с набросками в ящик. — Потому что этот разговор должен был произойти сначала между нами двумя. Морозова и Виноградова. Наши семьи подписали это соглашение первыми — в тридцать восьмом году, ещё до войны, когда священник Соколов предложил объединиться. Остальные присоединились позже. — Пауза. — Это не иерархия. Это хронология.
— Понимаю.
— И ещё одно. — Виноградова открыла верхний ящик, достала тетрадь — тонкую, в коричневой обложке. — Это дневник моей матери. Там есть записи о церемонии 1953 года. — Она положила тетрадь на стол, но руку не убрала. — Я даю его вам на один день. Завтра вечером прошу вернуть.
— Конечно.
— Там есть информация о пятой иконе. — Рука убралась. — «Троица». Мать писала об этом в пятьдесят третьем, когда соглашение подписывали. Она помнила, что священник Михаил Соколов сказал перед подписанием. Не всё — она не записывала дословно. Но важное.
Анна взяла тетрадь.
— Спасибо, Ольга Николаевна.
Виноградова кивнула — коротко, привычным движением человека, которому неловко от благодарности.
— Вера говорила, что вы занимаетесь реставрацией рукописей. — Она встала, показывая, что встреча окончена. — Значит, умеете обращаться со старыми документами. Будьте аккуратны с тетрадью — бумага хрупкая.
— Буду.
— И, Анна Сергеевна. — Она остановилась у двери кабинета. — Кречет приходил в музей вчера. Представился коллекционером, интересовался экспозицией. Ничего конкретного не спрашивал, но смотрел на здание очень внимательно. — Пауза. — На снаружи. На то, как оно устроено. Архитектурно.
— Искал входы, — сказала Анна.
— Вероятно. — Она открыла дверь. — Я попросила охранника сменить режим обхода. Это не решение, но задержит.
Анна вышла из музея в половине девятого. Утро успело развернуться — рынок шумел в полную силу, по улицам шли люди с сумками, открылась булочная напротив, и запах выпечки дотянулся до угла. Нормальное городское утро, как будто никаких усадеб и крипт не существовало.
Она свернула в первую подходящую подворотню — не потому что следили, а просто чтобы не идти по открытому месту, пока читает, — открыла тетрадь Виноградовой на случайной странице.
Почерк был женским, наклонным, с характерным удвоением петель. Дата вверху: 12 октября 1953 года.
«Сегодня было то, о чём отец говорил ещё до войны. Собрались все пятеро — Волконский (старик, едва ходит), Лебедев (с сыном), Морозова Елена Павловна, Михаил Фёдорович Соколов и мы с папой. В церкви, в ризнице. Священника нет давно, но Соколов сам провёл. Читал по памяти. Я не всё поняла, что он говорил, но в конце — ясно: «Эти образа должны вернуться, когда город будет готов их принять. Не раньше и не позже». И ещё сказал что-то про Троицу отдельно. Папа потом объяснил: Троица спрятана не там, где остальные. Её место — в самом храме, но не в крипте. «В стене, где был алтарь». Соколов знал точно. Он сам клал».
Анна перечитала дважды.
В стене, где был алтарь. Соколов знал точно. Он сам клал.
В 1934 году, когда церковь переделывали в музей, алтарь разобрали. Но стены остались. Стены стояли до сих пор.
Она убрала тетрадь в сумку и набрала номер Семёна.
Он ответил с третьего звонка — голос живой, не сонный, явно уже давно на ногах.
— Анна Сергеевна. Я как раз шёл к вам.
— Хорошо. Я буду в библиотеке через двадцать минут. — Она говорила коротко: улица, люди. — Есть новости от Виноградовой.
— Она говорила с вами?
— Час назад. Есть ключ от крипты и дневник её матери. В дневнике — про пятую икону.
Пауза. Семён молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы осмыслить.
— Я знал про шестого участника церемонии, — произнёс он. — Про то, что Соколов её сам прятал. Про стену — не знал.
— В стене, где был алтарь. По записи — точнее не указано.
— Я знаю, где был алтарь. И я знаю этот участок стены. Там есть камень с отметиной — я думал, это просто строительная метка. Теперь думаю иначе.
— Встречаемся в полдень. Позвоните Егору?
— Уже звоню.
Она убрала телефон и пошла в библиотеку.
Егор пришёл в одиннадцать — на час раньше, чем договаривались. Под мышкой он нёс коробку — картонную, из-под обуви, перемотанную скотчем. Поставил её на стол у окна, сел. Посмотрел на Анну.
— Я всю ночь разбирал отцовский архив, — сказал он. Лицо выглядело усталым, но взгляд был другим, чем обычно — более сосредоточенным, что ли. — Нашёл три вещи.
— Рассказывайте.
Он открыл коробку. Внутри — несколько конвертов, две тетради, стопка фотографий, перехваченная резинкой.
— Первое. — Он достал конверт, открыл, вытащил сложенный лист. — Письмо Михаила Соколова сыну Александру, 1962 год. Это не то письмо, которое я показывал вам, — то было от 1953-го. Это другое, написанное девять лет спустя. — Он расправил лист. — Михаил Фёдорович писал редко. Но вот этот раз — писал долго.
Анна взяла письмо. Прочитала.
Михаил Соколов писал сыну о том, что стареет и хочет кое-что объяснить, пока есть время. Первая половина письма — личное, семейное, не имеющее отношения к иконам. Вторая половина начиналась со слов: «Про Троицу скажу отдельно, потому что ты должен знать, где она, на случай если я не успею показать сам».
Дальше — подробности. Троица действительно была спрятана в стене алтарного пространства, но не произвольно — в конкретном месте: «У правого пилястра апсиды, третий ряд камня снизу, за белёным кирпичом. Там ниша, я заделал её известковым раствором в цвет стены. Снаружи не заметно. Изнутри — если знать где смотреть».
— «Правый пилястр апсиды, третий ряд камня снизу», — произнесла Анна. — Это конкретно.
— Очень конкретно. — Егор взял письмо обратно. — Проблема в том, что апсида — это алтарная часть. В музее там сейчас запасники. Без разрешения не войти.
— У нас есть разрешение.
Он посмотрел на неё.
— Виноградова, — сказала Анна.
Что-то в его лице изменилось — не удивление, скорее перекалибровка. Он перестраивал ту модель ситуации, которую держал в голове.
— Второе, — произнёс он после паузы. Достал фотографии, снял резинку, положил на стол. — Это снимки из семейного альбома. Большинство — обычные, семейные. Но вот этот. — Он выложил одну фотографию отдельно.
Чёрно-белый снимок, явно непрофессиональный — любительская камера, конец пятидесятых, судя по качеству бумаги. Шестеро людей в помещении — в ризнице, кажется. Анна узнала интерьер по описанию в дневнике Виноградовой-матери. Пятеро стоят полукругом, один — в центре. Тот, что в центре, — в обычной одежде, не в рясе, но держится иначе: прямо, чуть выдвинувшись вперёд. Руки сложены определённым образом.
— Это церемония 1953 года, — сказал Егор. — Мой прадед — вон тот, слева, с усами. — Он указал пальцем. — А тот, что в центре, — отец Соколов. Не родственник, однофамилец. Священник.
— Я знаю. — Анна взяла фотографию ближе. — Виноградова упоминала шестого участника.
— Посмотрите на задний план. За плечом священника.
Она посмотрела. На заднем плане, почти скрытая за фигурой священника, была часть стены. И на стене — или на камне, выступающем из стены — был виден знак. Небольшой, но чёткий даже на старом снимке: что-то вроде ромба с точкой в центре и двумя черточками по бокам.
— Что это за знак? — спросила Анна.
— Семён Петрович, скорее всего, знает. — Егор убрал фотографию обратно. — Он историк. — Пауза. — Третье — менее конкретное. Я нашёл тетрадь жены Соколова, Аграфены Ильиничны. Она вела её с сорок первого по шестьдесят восьмой год. Я успел прочитать только часть — в основном сороковые. Там есть упоминание о том, что «образа целы, место надёжное, Миша знает». Но конкретики нет.
— Тетрадь здесь?
— Да. — Он достал её из коробки — небольшая, в серой обложке, с нитяной закладкой. — Аккуратно, пожалуйста.
— Я реставратор документов, — напомнила Анна.
— Знаю. Поэтому и говорю.
Это была первая его реплика за всё время знакомства, в которой было что-то похожее на самоиронию. Анна не прокомментировала — просто взяла тетрадь двумя руками.
Семён Петрович пришёл ровно в полдень — в своё обычное пальто, со своей тростью и с рюкзаком, в котором что-то стукало при ходьбе. Маша появилась почти одновременно — она позвонила утром и сказала, что придёт к обеду; теперь стояла в дверях с сумкой, оглядывала стол с разложенными документами.
— Нашли пятую икону? — спросила она.
— Нашли, где искать, — ответила Анна.
— Это уже хорошо.
Семён Петрович сел, снял шляпу, положил рюкзак на пол. Достал из него термос — привычным жестом, как достают вещь, которую берут везде, — и поставил на стол. Потом достал свёрток.
— Я заходил на рынок, — сообщил он. — Тётя Нюра открылась в восемь. Я купил всего, что было свежего.
В свёртке оказались калитки — небольшие открытые пирожки из ржаного теста с пшённой кашей и картошкой, ещё тёплые, завёрнутые в бумагу. Семён Петрович раздал их по кругу так обыденно, что было ясно: это у него привычка. Человек, который всегда помнит, что люди хотят есть, когда работают.
— Жена научила, — сказал он, перехватив взгляд Маши. — Она была из Карелии. Говорила, что в Карелии без калиток не работают.
— Она давно умерла? — спросила Маша.
— Двенадцать лет. — Он сказал это без интонации потери — не потому что не было горя, а потому что горе давно стало частью обычного. — Зинаида Ивановна. Она занималась историей местных промыслов. Мы познакомились на краеведческой конференции в Ярославле, в семьдесят четвёртом году. Я делал доклад про усадьбу Волконских. Она сидела в первом ряду и задавала вопросы, от которых у меня не было ответов.
— Хорошее начало, — произнесла Маша.
— Лучшее из возможных. — Он взял калитку. — Ешьте, пока тёплые.
Рецепт Зинаиды Ивановны: калитки карельские
Тесто для калиток Зинаида Ивановна замешивала на простокваше — стакан простокваши, чайная ложка соли, и ржаная мука, сколько возьмёт. Обычно уходило стакана два с небольшим. Замесить нужно было до упругости — не липкое, но и не тугое, такое, чтобы раскатывалось тонко, почти до просвечивания. Тесто готовилось быстро, без дрожжей, без времени на подъём — это была одна из причин, почему она любила этот рецепт: полчаса — и готово.
Начинку она делала двух видов, в зависимости от того, что было под рукой. Первый вариант — пшённая каша на молоке, чуть пересоленная, с ложкой сливочного масла и яйцом, вбитым в горячую кашу прямо с огня. Каша должна быть густой, не растекаться. Второй вариант — варёная картошка, размятая с молоком и маслом, тоже достаточно густая, тоже с яйцом. Оба варианта Семён Петрович любил одинаково, хотя в молодости предпочитал пшённые.
Тесто раскатывали в лепёшки диаметром сантиметров двенадцать — тонко, в два-три миллиметра. Выкладывали начинку на середину, отступая от краёв сантиметра на три. Края не защипывали, а просто загибали бортиком — невысоким, в сантиметр — и щипали по периметру пальцами, делая характерный рифлёный узор. Это было важно: у плохой хозяйки бортик рассыпался при выпечке, у хорошей — держался. Зинаида Ивановна никогда не объясняла, в чём секрет, — просто делала, и бортик держался.
Выпекали при двухстах градусах пятнадцать-двадцать минут — до румяного дна и слегка подсохшего верха. Горячие калитки смазывали сливочным маслом сразу, прямо с противня. Ели тёплыми. Хранить их Зинаида Ивановна не любила — считала, что калитка живёт ровно столько, сколько тепла держит.
— Она всегда говорила: «Сёмочка, ешь пока горячее, холодное успеешь», — произнёс Семён Петрович. — Я до сих пор слышу это, когда достаю что-нибудь из печки.
За столом было тихо — той тишиной, которая бывает, когда кто-то сказал что-то простое и настоящее, и все это почувствовали, и никто не знает, как ответить, и правильнее всего просто помолчать.
Маша налила чай.
После еды разложили документы. Семён Петрович рассмотрел фотографию с церемонии — долго, с лупой — и кивнул.
— Знак на камне. Я знаю этот камень. — Он отложил лупу. — Он стоит в апсиде, у правого пилястра. Я думал, это строительная метка каменщика — такие бывают. Теперь вижу иначе.
— Михаил Соколов написал сыну: третий ряд снизу, за белёным кирпичом, — сказала Анна.
— Значит, ниша. Я осматривал апсиду в девяносто третьем году, когда делал обмеры для своей работы. Стена там ровная, белёная. Но если ниша заделана известковым раствором, в цвет, — с пяти метров не заметишь.
— Виноградова нас пустит, — сказала Анна.
Семён посмотрел на неё — то взгляд, который бывает у людей, когда что-то наконец становится на место.
— Вы за одно утро сделали то, что я не мог сделать тридцать лет, — произнёс он.
— Вы не могли сделать этого один, — возразила Анна. — Вам нужны были мы все.
— Возможно.
Егор перекладывал фотографии.
— Итого: две иконы у нас, — сказал он тоном человека, который суммирует перед принятием решения. — Третья — в крипте под музеем, ключ есть. Четвёртая — в Сосновке у Лебедевых. Пятая — в стене апсиды, место известно.
— Почти, — сказал Семён. — Третий ряд снизу, правый пилястр — это всё ещё примерно три квадратных метра стены.
— Но с правильным освещением — можно найти линию заделки, — сказала Анна. — Известковый раствор даёт другой оттенок, чем оригинальная кладка. При боковом свете — заметно.
— Вы проверяли такое в практике?
— В рукописях — да. Принцип тот же: новый материал даёт другую текстуру. — Она сложила руки. — Нужен хороший фонарик с боковой подсветкой. Или телефон в режиме фото с выключенной вспышкой — снимать под углом.
Маша записывала что-то в блокнот. Она молчала весь последний разговор, но Анна заметила, что она делает пометки — методично, без пропусков.
— Маша, — сказала она. — Что?
— Кречет. — Маша подняла голову. — Мы весь разговор говорим про иконы. Не говорим про него.
— Говорили утром, — сказал Семён.
— Мало. — Маша закрыла блокнот. — Сегодня утром Илья Громов позвонил Семёну Петровичу. Семён сказал мне, пока мы шли сюда. Кречет приходил к Илье снова — уже про усадьбу. Спрашивал, кто владеет объектом, есть ли охрана, когда здание посещают. — Она посмотрела на Анну. — Это не антикварные интересы. Это разведка.
За столом стало тише.
— Кто-то рассказал ему про усадьбу, — произнёс Егор.
— Или он видел нас там сам, — сказала Анна.
— Ночью? Он что, следил?
— Или попросил кого-то следить. — Она посмотрела на Семёна. — Нина Громова видела нас из своего окна и позвонила Виноградовой. Если Кречет успел подключить местного человека до нашего визита — мог получить информацию из того же источника.
— Нина Громова не стала бы рассказывать Кречету, — сказал Семён. Уверенно, без колебаний. — Она его не знает. И даже если бы знала — нет.
— Значит, другой источник.
Они помолчали. Никто не произнёс вслух того, что подразумевалось: в их маленьком кругу был кто-то ещё, кто знал и рассказал. Или не рассказал намеренно, но проговорился. Или оба варианта не верны, и у Кречета просто есть своя наблюдательная точка.
— Мы не можем это выяснить прямо сейчас, — сказала Анна наконец. — Но должны иметь в виду.
Она написала в блокноте: «источник Кречета — ?» и убрала его в стол.
Библиотека закрылась в семь. Маша и Семён ушли вместе — они шли в одну сторону, к рынку, где Семён оставил несколько вещей у тёти Нюры на хранение. Егор задержался — помогал Анне составить список для завтрашнего похода в крипту: фонарики, перчатки, блокнот для фиксации, телефон для съёмки.
— Орлову позвали? — спросил он, не отрываясь от листка.
— Оставила сообщение утром. Не перезвонила ещё.
— Попробуйте ещё раз.
Анна набрала. Длинные гудки. Она уже готовилась снова оставить сообщение, когда трубку сняли.
— Слушаю.
Голос был женским, немного хрипловатым — человек, который только что пришёл с улицы или просто давно много разговаривает.
— Наталья Сергеевна? Это Анна Морозова из Цветочного. Я племянница Веры Алексеевны.
Пауза. Потом — голос изменился. Что-то в нём стало другим, более внимательным.
— Аня. — Она назвала имя без отчества — как называют человека, которого ждали. — Я знала, что вы позвоните.
— Откуда?
— Вера звонила мне в феврале. Рассказала про иконы, про семьи, про то, что написала вам в библиотеке. Попросила: когда Аня позвонит — приезжай. — Пауза, в которой угадывалось что-то личное: два человека, которые дружили долго и которых теперь один. — Я ждала вашего звонка.
Анна смотрела в окно и не сразу нашлась что ответить. Тётя Вера. Она всё продумала. Ключи, записки, рецепты в книгах, телефон реставратора, разговор с Виноградовой. Она строила это месяцами — уже зная, что сама не закончит.
— Когда вы можете приехать? — спросила Анна.
— Послезавтра. Я освобожусь к полудню. — Орлова говорила деловито, как человек, который уже принял решение и теперь обсуждает только детали. — Привезу инструменты, упаковочные материалы. Сколько икон?
— Пока нашли две. Возможно, скоро будет больше.
— Хорошо. Пришлите фотографии, что успеете. До встречи.
Она отключилась. Анна убрала телефон.
— Орлова? — спросил Егор.
— Послезавтра.
— Значит, завтра идём в крипту — без неё?
— Только посмотреть. Руками — ничего.
— Договорились. — Он убрал список в папку, закрыл коробку с документами. Поднял её, подержал. — Анна Сергеевна.
— Да?
— Три дня назад я сказал вам, что я учитель истории, а не детектив.
— Помню.
— Это по-прежнему верно. — Он посмотрел на неё. — Но, видимо, иногда одно не исключает другого.
Анна не успела ответить — телефон на столе засветился экраном. Не звонок, просто уведомление. Она взглянула: сообщение с неизвестного номера, без имени.
«Анна Сергеевна. Мне известно о находке в библиотеке. Три миллиона рублей. Без огласки. В. К.»
Она положила телефон на стол. Подняла голову — за окном, на другой стороне улицы, у фонаря стоял человек в светлом пальто. Стоял неподвижно, руки в карманах. Смотрел на окно библиотеки.
Потом повернулся и пошёл.
