ГЛАВА 5
«Исчезновение»
Она ответила ему: «Я перезвоню» — и положила трубку. Потом долго сидела в темноте с телефоном в руке, слушая, как Барсик возится на подоконнике. Потом записала в блокнот: «Кречет В. — звонок 21:47 — предложение встретиться — откуда номер?»
Откуда он знал её номер — вот что не давало покоя.
Телефон библиотеки был на двери — само собой. Но он назвал её по имени и фамилии. И уточнил, что она именно унаследовала — не работает, не приехала, — унаследовала. Это значит, он знал про тётю Веру. Знал, что та умерла. Знал, что именно Анна получила библиотеку.
Либо он следил за юридическими записями о наследстве — такое возможно при желании и нужных связях. Либо ему кто-то рассказал.
Анна перечитала запись в блокноте. Добавила: «кто в городе знает, что я здесь?»
Список получился длиннее, чем она ожидала.
Ночью она почти не спала — не от тревоги, а от мысли, которая ходила по кругу: если Кречет уже знает, что библиотека сменила владельца, значит, он мог прийти ещё при тёте Вере. Или пытался. Или тётя Вера его уже видела. Или именно поэтому она написала те записки — не из желания рассказать историю, а из страха не успеть.
Если ты дошла до этого места — значит, нашла остальное.
Тётя Вера не писала «если ты захочешь». Она писала «если ты дошла». Разница небольшая, но существенная. Не вопрос желания — вопрос продвижения.
Около трёх Анна встала, налила воды, постояла у окна. Усадьба Волконских на холме не просматривалась из этого окна — мешал угол дома и темнота. Она знала, что холм там есть, только потому что видела его днём.
Вернулась в постель. Поставила будильник на семь.
В половине восьмого она уже сидела за ноутбуком с отчётом для Громова.
Громов прислал сканы накануне вечером — двенадцать изображений, качество приличное, но не идеальное. Рукопись восемнадцатого века, чернила железо-галловые, бумага ручного производства с водяными знаками. По водяному знаку можно было попробовать датировать точнее, но для этого нужна была база Briquet — она открыла вкладку, нашла нужный раздел, начала сравнивать.
Барсик лёг на клавиатуру ноутбука.
— Слезь, — сказала Анна.
Барсик не двинулся с места. На экране появилась строка случайных символов.
— Барсик.
Он поднял голову, посмотрел на неё с видом абсолютного равнодушия к срокам сдачи и лёг обратно.
Анна сдвинула его — осторожно, чтобы не обидеть, потому что с котами в этом городе явно нужно было поддерживать дипломатические отношения — и вернулась к сканам. Водяной знак был похож на тип «якорь в круге», распространённый в венецианском производстве второй половины восемнадцатого века. Или начала девятнадцатого. Она написала Громову предварительный вывод с тремя оговорками и пометкой «требует очной экспертизы». Не то, что он хотел, но честно.
Отправила. Закрыла ноутбук.
Сейчас было двадцать минут девятого. Семён Петрович должен был прийти с утра — он сказал «завтра принесу материалы». Завтра наступило. Она ждала.
К десяти его не было.
Библиотека открылась, пришли первые читатели — пожилой мужчина с привычкой листать энциклопедии стоя, не снимая пальто, и девочка лет двенадцати с запиской от учительницы. Анна работала, отвечала на вопросы, выдавала книги. Периодически поглядывала на дверь.
К одиннадцати — никого.
Она набрала номер, который Семён Петрович оставил на листке вместе с телефоном Орловой. Долгие гудки. Пять, шесть, семь. Автоответчик не включился — просто гудки, без конца.
Анна подождала минуту. Набрала снова. Тот же результат.
Маша появилась в половине двенадцатого — принесла кофе в термосе, поставила на стойку, огляделась.
— Семён Петрович не приходил?
— Нет. Не отвечает на звонки.
Маша помолчала секунду — коротко, почти незаметно. Потом сказала:
— Я схожу на Садовую.
— Я с тобой.
— Кто останется в библиотеке?
Анна посмотрела на пожилого мужчину с энциклопедией. Он читал с таким погружением, что, кажется, не заметил бы и пожара.
— Я повешу табличку «вернусь в час».
Дом на Садовой, пятнадцать, был деревянным, тёмно-коричневым, с резными наличниками, которые когда-то были белыми, а теперь стали серыми. Палисадник — небольшой, ухоженный: три куста смородины, несколько луковиц астр, ещё не зацветших, и грядка с петрушкой у самого забора. Человек, который живёт здесь, думала Анна, относится к порядку как к привычке, не как к усилию.
Калитка была закрыта, но не на замок — просто защёлка. Маша открыла её, не колеблясь.
— Ты здесь бывала?
— Несколько раз с Верой. По праздникам он приглашал. — Она прошла по дорожке к крыльцу. — Семён Петрович! — позвала она, не громко, тоном человека, который не хочет беспокоить соседей.
Тишина. Только из-за двери доносился тихий звук — ровный, низкий, почти монотонный.
— Кот, — сказала Маша.
Анна поднялась на крыльцо, позвонила в звонок. За дверью — мяуканье, более настойчивое. Позвонила ещё раз. Подёргала ручку — заперто.
— Он ушёл и оставил кота, — произнесла она.
— Он никогда так не делает. — Маша огибала дом, заглядывая в окна. — Занавески задёрнуты. Все. Даже на кухне — он обычно не задёргивает кухонные.
Анна спустилась с крыльца, подошла к почтовому ящику у калитки. Потёртый, железный, с облупившейся зелёной краской. Откинула крышку.
Внутри было два рекламных листка и конверт.
Конверт — плотный, белый, чистый снаружи. Без марки. На лицевой стороне — одно слово, написанное чернильной ручкой, мелкими аккуратными буквами: Морозовой.
Анна взяла его в руки. Не открывала — просто держала.
— Что там? — спросила Маша, возвращаясь.
— Он знал, что мы придём, — сказала Анна.
Они вернулись в библиотеку, не говоря почти ничего. Анна открыла конверт за стойкой, Маша встала рядом. Пожилой мужчина по-прежнему читал энциклопедию — он перешёл на следующий том.
Внутри было два листка. Первый — короткий, четыре строки, тот же мелкий почерк:
«Анна Сергеевна. Простите, что не предупредил. Есть сведения, которые нельзя было ждать. Материалы в надёжном месте. Усадьба Волконских — северное крыло, подвальный уровень, третья арка от входа. Приходите не раньше сумерек. Не по телефону».
Подписи не было. Дата — вчерашнее число, поставлена в девять вечера. То есть он писал это почти в то же время, что Кречет звонил Анне.
Второй листок был вырван из тетради — тетрадный, в клетку, края неровные. На нём — схема: прямоугольник с пометками «вх.», стрелки, три арки, крест у третьей. Карандаш, быстро, но точно. Семён Петрович явно умел делать такие схемы.
Маша взяла первый листок, перечитала.
— Кречет, — сказала она.
— Скорее всего. — Анна сложила оба листка обратно в конверт. — Семён Петрович узнал, что он появился, и решил убрать материалы подальше.
— Или его заставили.
— Нет. — Анна покачала головой. — Если бы его заставили — конверта бы не было. Конверт он оставил сам, заранее.
Маша помолчала.
— Или конверт — это ловушка.
— Тогда Семён Петрович сам же и расставил её. — Анна убрала конверт в нижний ящик стола, под папку с документами. — Я не думаю, что это ловушка. Но я думаю, что Кречет может знать про усадьбу.
— Откуда?
— Тот же источник, что дал ему мой номер.
В полдень Анна позвонила Кречету — сама, раньше, чем он мог ожидать. Это был сознательный выбор: инициатива давала небольшое преимущество в разговоре, хотя бы иллюзорное.
Он ответил со второго звонка.
— Анна Сергеевна. Рад, что вы позвонили.
Голос был тот же — ровный, без спешки. Человек, у которого достаточно времени.
— Вы предлагали встретиться, — сказала она. — Я готова сегодня. У меня есть час между двумя и тремя.
— Отлично. Где вам удобно?
— В библиотеке. В кафе.
Пауза — лёгкая, едва заметная.
— Хорошо, — произнёс он. — В два.
Анна положила трубку. Маша, которая слышала разговор, смотрела на неё.
— Зачем ты его пригласила сюда?
— Потому что здесь я на своей территории. Потому что здесь людно. И потому что хочу посмотреть, как он будет себя вести в этом пространстве. — Анна поставила чашку на стойку. — Люди по-разному ведут себя в чужом доме, Маша.
Он пришёл без опоздания — ровно в два, когда Анна уже сидела за крайним столиком у окна с двумя чашками кофе. Она успела его рассмотреть раньше, чем он вошёл: шёл по улице спокойно, руки в карманах светлого пальто, остановился перед вывеской «Лавандовая страница», посмотрел на неё несколько секунд — не читал, именно смотрел, — потом толкнул дверь.
Лет пятидесяти. Среднего роста, хорошо одет — не нарочито, но дорого, то качество материала, которое не бросается в глаза, пока не присмотришься. Волосы с сединой, лицо спокойное, взгляд — профессионально дружелюбный. Такой взгляд бывает у людей, которые много лет проводили переговоры.
— Анна Сергеевна? — Он подошёл к столику, протянул руку. — Вадим Олегович Кречет.
— Садитесь, пожалуйста.
Он сел, оглядел пространство — одним взглядом, коротким, но Анна была уверена, что он зафиксировал всё: стеллажи, другие столики, дверь в библиотечный зал, Барсика на подоконнике.
— Хорошее место, — произнёс он. — Вера Алексеевна создала что-то редкое. Библиотека-кафе в таком городке — это почти подвиг.
— Вы её знали?
— Встречались один раз, несколько лет назад. Я занимаюсь антикварной торговлей — периодически приходится работать с частными коллекциями в провинции. — Он взял чашку, отпил кофе. — Вера Алексеевна была вежлива, но категорична. У неё не было ничего, что я искал, — так она сказала.
— А что вы искали?
— Тогда — предметы церковной утвари из конфискованных коллекций тридцатых годов. У неё ничего подобного не было. — Он поставил чашку. — Сейчас — другое.
— Что именно?
— Иконопись семнадцатого века. Поволжские мастера, конкретный период, конкретная школа. У меня есть покупатель с очень узкими интересами. — Он говорил ровно, как перечисляет характеристики товара. — Я слышал, что при реставрации дома в этом районе иногда находят вещи, которые семьи хранили в советское время. Не всегда понимают ценность. Предпочитают продать тихо, без огласки.
— А если не продать?
— Тогда я предлагаю консультацию. Помочь оформить документально, передать в фонд — у меня есть контакты в нескольких музеях. — Он улыбнулся. — Я не враг культурного наследия, Анна Сергеевна.
Это было сказано именно так, как говорят, когда хотят, чтобы в этом не сомневались. Что само по себе было поводом для сомнений.
— Чем конкретно я могу вам помочь? — спросила она.
— Вы занимаетесь реставрацией документов. Вы — специалист. И вы унаследовали библиотеку с фондом, который никто не инвентаризировал лет двадцать. Возможно, в фонде есть вещи, ценность которых не очевидна без экспертизы. — Пауза. — Я готов заплатить за профессиональную консультацию. Триста тысяч рублей за предварительный осмотр фонда.
Анна держала чашку обеими руками. Кофе уже остыл.
Триста тысяч рублей. Почти столько же, сколько стоил заказ Громова. За «предварительный осмотр фонда» — то есть за право войти в библиотечные запасники вместе с ней.
— Это щедрое предложение, — произнесла она.
— Я заинтересован в результате.
— Мне нужно подумать.
— Конечно. — Он достал визитку, положил на стол. — Я в городе до пятницы. Если надумаете — звоните в любое время.
Он поднялся, ещё раз огляделся — снова тот же быстрый профессиональный взгляд — и вышел. У двери на секунду остановился, будто что-то вспомнил.
— Анна Сергеевна.
— Да?
— Коллекция Морозовых. Вы, случайно, не находили упоминаний о ней в библиотечных бумагах? Говорят, Вера Алексеевна хранила кое-какие семейные документы.
Анна почувствовала, как что-то изменилось в воздухе — незначительно, на градус.
— Нет, — сказала она. — Ничего такого не попадалось.
— Жаль. — Он кивнул. — Всего хорошего.
Дверь закрылась.
Барсик спрыгнул с подоконника и подошёл к столику. Посмотрел на дверь, потом на Анну.
— Я знаю, — сказала она.
Коллекция Морозовых. Не «иконы», не «церковная утварь», не «предметы семнадцатого века». Именно это — коллекция Морозовых. Конкретная формулировка. Конкретная фамилия.
Её фамилия.
Он знал про семью. Знал достаточно, чтобы назвать это «коллекцией» — то есть знал, что это не одна вещь, а несколько. Знал, что Морозовы имели к этому отношение.
Откуда?
Анна взяла его визитку. «В. О. Кречет. Консультации по антикварным ценностям». Московский номер, которого не было в открытом реестре — она проверила утром, пока ждала открытия библиотеки. Адрес не указан.
Она убрала визитку в карман рядом с конвертом от Семёна Петровича.
Егор пришёл в три.
Не позвонил, не предупредил — просто вошёл, и по тому, как он держал папку под мышкой — плотно, обеими руками придерживая сверху — было ясно, что он нёс её осторожно. Так несут что-то, что нельзя уронить.
— Библиотека работает? — спросил он у порога, хотя дверь была открыта и внутри явно было несколько человек.
— Работает, — сказала Анна.
— Мне нужно вам кое-что показать. Если есть минута.
Она указала на стол у окна. Он сел, положил папку, открыл — аккуратно, двумя руками. Внутри в прозрачном файле лежал конверт — пожелтевший, с надорванным краем. На нём — чернилами, старым почерком: «Александру. Сохрани. Отец».
— Это письмо моего прадеда, — сказал Егор. — Михаил Фёдорович Соколов. Написал его в 1953 году, перед тем как подписал соглашение. На случай если что-то пойдёт не так. — Он помолчал. — Мой дед хранил его, мой отец — тоже. Мне отдали после смерти отца, три года назад. Я читал, но… не думал, что это реально.
— Теперь думаете?
Он посмотрел на неё — прямо, как человек, которому не нравится то, что он собирается сказать.
— Я посмотрел документы, которые вы показали вчера. Вечером. — Пауза. — Почерк в соглашении совпадает с почерком в этом письме.
Анна вытащила соглашение 1953 года из папки, положила рядом с файлом. Взяла лупу. Сравнила — долго, внимательно, не торопясь.
Он был прав. Нажим, наклон, характерный способ писать заглавные буквы «С» и «Р» — одна рука. Один человек.
— Совпадает, — подтвердила она.
Егор кивнул — коротко, будто это был неприятный, но необходимый диагноз.
— В письме есть список, — сказал он. — Пять икон, описание каждой. Автор, предположительный век, состояние на 1953 год. Казанская Богоматерь, Спас Нерукотворный, Троица, Никола Угодник и… — он запнулся, — Одигитрия поволжского письма, семнадцатый век, липовая доска, золотой фон.
Анна медленно подняла голову.
— Описание совпадает с иконой, которую я нашла вчера, — произнесла она.
— Я понял.
Несколько секунд они молчали. Где-то в глубине библиотеки один из читателей негромко кашлянул, перелистывая страницу.
— В письме есть ещё одно, — сказал Егор. — Прадед писал, что если через тридцать лет никто не объявится — значит, время пришло. Что тогда нужно собрать семьи и передать иконы туда, где они будут в безопасности.
— Тридцать лет прошло давно.
— Да. — Он снова посмотрел на документы. — Прошло семьдесят.
Маша вернулась около четырёх с новостями от Антонины Фёдоровны Волконской — той самой, девяноста двух лет, которую упоминал Семён Петрович.
— Она знает, что Семёна нет, — сказала Маша, закрывая за собой дверь. — Он заходил к ней вчера вечером, часов в восемь. Сказал, что уезжает на несколько дней, попросил покормить кота.
— У него есть ключ у неё?
— Она соседка через улицу. — Маша поставила на стойку бумажный пакет. — Ключ есть. Она покормила кота утром. Говорит, Семён выглядел спокойно, не испуган. Просто торопился.
— Но кому-то сказал куда едет?
— Только что «по делам». И что вернётся.
Егор взял письмо, убрал обратно в папку, закрыл файл. Анна заметила, что он делает это медленнее, чем нёс сюда, — осторожность стала другой, не транспортной, а иной. Как будто он ещё не решил, оставить документ здесь или унести обратно.
— Семён Петрович в безопасности, — произнёс он. — Если бы его заставили уйти — не было бы конверта. Не было бы разговора с Антониной Фёдоровной. Это организованный уход.
— Согласна, — сказала Анна.
— Но это значит, что что-то его напугало достаточно, чтобы уйти. — Он посмотрел на неё. — Кречет был здесь?
— Откуда вы знаете?
— В городе девять тысяч жителей, Анна Сергеевна. Незнакомый человек в хорошем пальто, который идёт в библиотеку и через час уходит — это новость. — Пауза. — Что он хотел?
Анна рассказала. Егор слушал, не перебивая. Когда она дошла до «коллекции Морозовых», его взгляд изменился — не резко, а так, как меняется выражение лица у человека, который вдруг понял, что задача сложнее, чем казалась.
— Он знает про пять семей, — сказал он.
— Или догадывается. Но «коллекция» — это не случайное слово.
— Нет. — Он встал, прошёл к окну, посмотрел на улицу — с тем же взглядом, каким несколько секунд назад смотрел на документы. — Если он знает про коллекцию, он знает и про иконы. Значит, знает примерно, где искать. Усадьба Волконских — очевидное место.
— Семён туда и пошёл, — сказала Маша.
— Или прислал нас.
Анна открыла нижний ящик, достала конверт. Разложила схему Семёна на столе.
— Третья арка, подвальный уровень, северное крыло. — Она провела пальцем по линии. — До сумерек ещё несколько часов.
— Мы туда идём? — спросила Маша.
Пауза. Три секунды.
— Да, — сказала Анна.
Егор не ответил сразу. Он смотрел на схему, потом на письмо в папке, потом на окно.
— В усадьбу нельзя без разрешения, — произнёс он наконец. — Формально это объект культурного наследия регионального значения.
— Формально, — повторила Анна.
— Практически — туда ходят все кому не лень. Ограждения нет уже лет пять. — Пауза. — Я знаю один вход в северное крыло.
Маша посмотрела на него.
— Значит, ты всё-таки идёшь.
Он не ответил — просто сложил руки на столе и продолжил изучать схему.
Вечер тянулся медленно. Библиотека закрылась в семь, Маша ушла домой переодеться и взять фонарик. Егор сидел в читальном зале и перечитывал письмо прадеда — Анна видела его через открытую дверь, но не мешала.
Она занималась иконой.
Не трогала — только смотрела. Открыла шкатулку, оставила крышку откинутой, поставила рядом лампу. Льняная ткань была плотная, хорошего качества — не магазинная, домашней выделки. Кто-то выбирал её заботливо. Кто-то думал о том, что икона должна лежать в темноте долго.
Анна записала в блокнот всё, что могла определить без прикосновений: размер, состояние красочного слоя, особенности золочения, характер потемнения. Это был предварительный протокол — не экспертный, но добросовестный. Что-то, с чего можно начать разговор с Орловой.
Она достала листок с номером Орловой, набрала.
Телефон был недоступен. Или роуминг, или вечер, или просто не берёт трубку.
Анна оставила сообщение: «Меня зовут Анна Морозова, я племянница Веры Алексеевны из Цветочного. Есть вопрос по реставрации. Перезвоните, когда будет удобно».
Убрала телефон. Закрыла шкатулку.
Они вышли в половине девятого — Анна, Маша и Егор. Маша несла два фонарика, Егор — папку с документами и, как выяснилось уже на улице, небольшой термос. На вопросительный взгляд Маши он ответил:
— Там может быть холодно.
— Это руины, Егор Александрович, — сказала Маша.
— Именно.
Город вечером был почти беззвучным. Несколько освещённых окон, собака где-то на параллельной улице, скрип качелей в детском парке — никто из детей давно не качался, просто ветер. Цветочное засыпало рано, как и положено городу с одним кинотеатром и рынком, который открывался в шесть утра.
Усадьба стояла на холме за северной окраиной. Идти было минут пятнадцать — сначала по улице, потом по тропинке вдоль заброшенного яблоневого сада. Анна слышала, как под ногами хрустят прошлогодние ветки, и думала о Семёне Петровиче — шёл ли он этой же тропинкой, вчера ночью, с папкой под мышкой.
— Он здесь, — сказал Егор тихо.
Анна не сразу поняла, о чём он говорит. Потом посмотрела вперёд.
Усадьба Волконских — точнее, то, что от неё осталось: главный корпус без крыши, два флигеля, парковая ограда с проломом — лежала перед ними в сумерках, тёмная и тихая. Деревья парка выросли выше второго этажа; некоторые проросли сквозь оконные проёмы.
Северное крыло было справа. И в одном из его окон — нижних, подвального уровня — мерцал неровный жёлтый свет.
— Фонарик, — произнесла Маша.
— Или свеча, — сказал Егор.
Анна смотрела на свет. Он не двигался — просто мерцал, ровно и тихо, как свет бывает, когда его источник не в руке у человека, а стоит на месте.
Кто-то уже был внутри.
Рецепт Маши: пирожки с картошкой и укропом
Тесто она делает на кефире — полстакана тёплого кефира смешать с половиной чайной ложки соды и дать постоять две минуты, пока не появятся пузырьки. Добавить яйцо, чайную ложку сахара, чайную ложку соли и сто граммов растопленного сливочного масла. Постепенно всыпать пятьсот граммов муки и замесить мягкое тесто — оно не должно липнуть к рукам, но и тугим быть не должно. Накрыть полотенцем и оставить на двадцать минут.
Для начинки отварить шестьсот граммов картофеля в подсоленной воде, слить, дать выйти пару. Одну большую луковицу мелко нарезать и обжарить на сливочном масле до мягкого золотистого цвета — не торопиться, пусть станет чуть сладким. Картофель размять, добавить лук прямо с маслом со сковороды, вмешать крупно нарубленный укроп — большой пучок, не жалеть. Посолить, поперчить. Начинка должна быть тёплой, когда лепите.
Тесто разделить на шестнадцать частей, каждую раскатать в круг, положить ложку начинки, защипнуть лодочкой швом вниз. Смазать желтком с ложкой молока. Выпекать при ста девяноста градусах двадцать минут до уверенного золотистого цвета.
— Главное — не передержать, — говорила Маша всегда, когда учила кого-то этому рецепту. — Как только запахло печёным на весь дом — значит, ещё три минуты, и вынимать. Нос надёжнее таймера.
Горячие пирожки нужно завернуть в полотенце на пять минут — тесто дойдёт и станет мягче. До двух суток хранятся. Но обычно не доживают.
