Я шла по Екатеринбургу, по Таганской. Знаете это чувство, когда город становится не просто городом, а подкладкой сна? Каждая трещина на асфальте, каждый облупившийся кусок штукатурки на общежитии — всё это было выжжено внутри меня с особенной, болезненной чёткостью.
Общежитие. Я смотрела на него и чувствовала время, которое спрессовалось в бетонных плитах. Здесь когда-то всё звенело: молодость, ссоры на кухне, запах борща из чужой кастрюли, чей-то смех за тонкой стеной. А сейчас было тихо. Так тихо, как бывает только во сне, где нет случайных звуков, а есть только те, которые ты сама создаёшь.
Я ждала её.
Я всегда жду её в этом городе. Маму.
Я увидела её спину. Она шла впереди, чуть быстрее меня, как всегда. Знаете, есть походка, которую невозможно перепутать ни с какой другой. Она несла себя так, будто всегда спешила в то место, где без неё случится катастрофа. Я хотела крикнуть, но горло сжало старой привычкой молчать. Она ведь ушла.
18 августа.
Я запомнила этот день не числом, а тем, как перестала дышать полной грудью. И сейчас, во сне, я боялась спугнуть её силуэт. Но она исчезла за углом общежития, оставив после себя только тень и запах — яблоки и чуть-чуть духов «Красная Москва». Я стояла и смотрела на пустой угол, пока воздух не начал меняться.
Пространство дёрнулось. Как киноплёнка, которая застревает в проекторе, а потом с громким щелчком летит дальше — уже к другому кадру.
Я во дворе.
Там, где выросла. Где качели вросли в землю так глубоко, что казалось — они пустили корни. Где скамейки помнят температуру каждого летнего вечера. Двор был полон людей. Незнакомых и одновременно родных. Как будто все, кто когда-либо имел значение, собрались здесь, чтобы отметить праздник, у которого нет названия.
Они смеялись, накрывали столы, но я не слышала слов. Был только гул, похожий на морской прибой. А потом чьи-то руки — тёплые, сухие, уверенные — взяли меня за плечи.
— Стой ровно, — сказал голос, которого я не узнала.
На меня надевали платье.
Я опустила глаза. Красное. Зелёное. Длинное, до самой земли. Ткань тяжело струилась, как вода в лесном озере. Красный — как рябина за окном дома моего детства. Зелёный — как та сосна, что росла у забора, за которой кончался мой мир и начинался чужой. Я провела ладонью по подолу. Материя была живой. Она дышала.
И тогда я снова увидела маму.
Она стояла далеко. Метрах в тридцати. За забором. Там, где заканчивался двор и начиналось поле, которое во сне стало бесконечным. Она смотрела на меня. Не подходила. Не улыбалась. Просто смотрела — тем особенным взглядом, который мамы прячут на самый глубокий случай. Когда слова уже не нужны, потому что всё и так сказано глазами.
Я хотела рвануть к ней. Но не смогла пошевелиться. Не потому, что что-то держало. А потому, что увидела папу.
Он стоял в пятидесяти метрах от неё. И не сводил с неё глаз.
Они не смотрели друг на друга. Нет. Он смотрел на неё. Она — на меня. Эта линия: папа — мама — я. Электрическая дуга, которая никогда не гасла, даже когда они оба ушли в разные стороны жизни. Я стояла в центре этой линии, как натянутая струна. И впервые за долгое время мне не было больно. Было тепло.
А потом заиграла музыка.
Ритмичная, татарская. Такая, от которой сами собой начинают двигаться плечи, а пятки отрываются от земли. Я не знаю, откуда она взялась. Может быть, из динамика на столбе. Может быть, из неба. А может быть, из моей крови, в которой когда-то давно смешались степи и города.
Люди взялись за руки. Они образовали круг — огромный, живой, дышащий хоровод. Меня потянули внутрь. Нет, не просто внутрь. В самый центр.
— Танцуй! — крикнул кто-то, и я поняла, что это не просьба. Это приказ. Разрешение.
Я начала танцевать.
Не так, как в реальной жизни, где мы скованы чужими взглядами и страхом быть смешными. Нет. Я танцевала так, как танцует огонь. Как ветер в поле. Как вода, которая нашла наконец свой водопад. Я вскрикивала — громко, отрывисто: «Уух!» — и каждый крик вырывал из меня что-то застывшее, чёрное, ненужное. Боль утраты. Сожаление о несказанном. Страх, что я никогда больше не услышу её голос.
Круг кружился. Платье летело за мной алым и изумрудным шлейфом. Я была в центре мира. Я была счастлива. Тем острым, до слёз, счастьем, которое бывает только во сне и только когда рядом те, кто уже не придёт в реальность.
Музыка кончилась внезапно.
Как обрывок нити.
Тишина упала на двор тяжёлым одеялом. Люди расступились, и я осталась стоять одна в мокром от пота платье. Сердце колотилось где-то в горле. И тут же — холодная, отрезвляющая мысль.
«Платье нужно отдать».
Я не знала, кому. Но руки уже потянулись к застёжке. Ткань послушно сползла с плеч, оставляя на коже прохладный след. Я стояла в чём-то простом, светлом, беззащитном и держала это чудо в руках. Тяжёлое, переливающееся красным и зелёным, живое.
И тогда я зачем-то повернулась туда, где за забором стояла мама. Она всё ещё смотрела на меня.
— Мам, — сказала я, и голос мой звучал так, как в детстве, когда я просила куклу или яблоко. — Я хочу такое же платье.
Я не ждала ответа. Потому что она всегда молчала в моих снах. Стояла, смотрела, улыбалась уголками губ — но молчала. Я привыкла к этому молчанию. Оно стало частью моих ночей.
Но в этот раз всё пошло не так.
Я услышала её голос.
Отчётливый. Не приглушённый расстоянием в тридцать метров. Не затуманенный сном. А такой, каким он был, когда она звала меня с балкона: «Домой!».
— Купи.
Одно слово.
Оно ударило мне в грудь, как электрический разряд. Я открыла рот, чтобы спросить, что это значит, но мир уже пошёл трещинами. Двор распадался на куски. Люди превращались в свет. Забор, поле, папа, мама — всё стягивалось в одну точку, которая горела алым и зелёным.
Я проснулась.
Сердце колотилось. Щека была мокрой от слезы. Я лежала в полной темноте и прокручивала в голове одно слово, как заезженную пластинку.
«Купи».
Раньше она молчала. Всегда молчала. А теперь сказала «купи».
Я долго лежала, глядя в потолок, пока не поняла. Дело не в платье. Дело в разрешении. Пока она молчала, я словно ждала её команды. Ждала, что она скажет: «Оставь», «Возьми», «Подойди». Но она сказала то, что живая мама никогда бы не сказала, потому что сама всегда шила мне платья своими руками, вкладывая в каждый стежок частичку себя.
«Купи» означало: «Я не могу дать тебе это. Но ты можешь взять сама. Я разрешаю. Я отпускаю».
И я села на кровати, включила ночник и записала этот сон, чтобы не забыть. Чтобы помнить: когда-то во сне я была в центре круга, в ало-зелёном платье, и танцевала под татарскую музыку так, что кричала от восторга. И мама смотрела на меня.
Не сквозь меня. Не мимо.
А прямо. И сказала то, что я должна была услышать.
«Купи себе жизнь, дочка. Купи себе радость. Купи себе это платье — в прямом и переносном смысле. Ты заслужила».
Утром я пойду по магазинам.
