На днях в ходе небольшой беседы определила для себя то необходимое, что делает книгу достойной и прочтения, и рекомендации. В произведении отражена (а не скопирована!) действительность, т.е. то, что происходит в книге, живёт и движется в соответствии с реально существующими законами. Это есть своеобразная точка отсчёта, можно сказать, дно, от которого отталкивается автор. Такая опора не даёт произведению улететь в пустоту, а позволяет направить его к идеалу.
Под идеалом же, который автор должен донести до читателя, имеется в виду некий образ будущего, к которому человеку или человечеству неплохо бы стремиться. И это не обязательно такой идеал, который в корне отличается от того, что есть сейчас. Он может быть образом, способным запустить движение вперёд и ввысь, а может быть скрытой тенденцией настоящего — зародышем, который нуждается в развитии.
Возьмём для примера комедию Грибоедова «Горе от ума». Московское барское общество, его порядки, чинопочитание, пустая светская болтовня, крепостнические нравы — всё живёт по законам того времени. Фамусов, Молчалин, Скалозуб действуют не как авторские марионетки, а как живые люди с понятной логикой. Один заботится о чинах и выгодной партии для дочери («Ах! боже мой! что станет говорить княгиня Марья Алексевна!»), другой угождает всем ради карьеры («Мне завещал отец: во-первых, угождать всем людям без изъятья»), третий видит смысл жизни только в генеральском чине. Такое отражение действительности даёт пьесе твёрдую опору и не позволяет ей превратиться в пустое констатирование фактов или голое морализаторство.
Но при этом в комедии есть и представление об идеале, которое автор рисует с помощью Чацкого. Чацкий — это не идеализированный портрет, оторванный от действительности. Он тоже живой человек: горячится, иронизирует и ошибается. Однако именно он несёт в себе иное отношение к жизни: «служить бы делу, а не лицам», «где ж, укажите нам, отечества отцы, которых мы должны принять за образцы?». Чацкий — пока ещё скрытая тенденция настоящего, зародыш будущего, который тогда только пробивался (декабристские настроения, кружки передовой молодёжи), но которому суждено было развиться позднее. Именно поэтому пьеса до сих пор запускает «движение ввысь» в душе читателя. Читая, мы спрашиваем себя: а не Фамусов ли я, не Молчалин ли, способен ли я быть Чацким?
Естественно, Америку я открыла исключительно для себя, потому что об этом уже писали и Э. Ильенков, и М. Лифшиц, и А. Гулыга, и другие исследователи марксистской эстетики. Они писали давно, а собрала в своей голове я это только сейчас, потому что уже который день думаю о современной литературе и о том, что же с ней не так…