Олеське это польстило. Она любила, когда окружающие давали ей больше лет, чем ей было на самом деле. Она всегда чувствовала себя гораздо старше своего возраста и выглядеть хотела соответственно.
- Угадал? – тут же поинтересовался Алексей.
- Да, - кивнула Олеська, не желая говорить ему правду. – А на кого ты учишься?
- На плавильщика.
Олеська почувствовала лёгкое разочарование. Ей хотелось бы, естественно, чтобы её избранник учился в институте, был богатым, успешным и желал бы добиться в этой жизни столь же многого, как и она сама. Но, к её великому сожалению, Алексей был самым обычным мальчишкой из простой рабочей семьи, напрочь лишённым, на первый взгляд, каких бы то ни было амбиций и тщеславия. Но на тот момент всё это ещё просто не имело для неё особого значения, потому что он был первым мужчиной, обратившим на неё своё внимание. А она так давно мечтала о любви, что, наверное, могла бы полюбить его уже за одно только это.
Алексей был очень ласковым и вежливым, но, в то же время, почему-то казался Олеське очень сильным и даже властным. А возможно, ей просто хотелось, чтобы он оказался именно таким. И она, к удивлению для самой себя, обнаружила, что ей даже доставляет удовольствие подчиняться мужчине и признавать его власть над собой. Олеська всегда была довольно строптивой и независимой и ошибочно полагала, что будет точно так же вести себя и с мальчиками. Но оказалось, что всё не так просто. И с этим юношей ей вдруг захотелось быть нежной и слабой. И Олеська только тогда впервые поняла, что просто безумно устала быть сильной в глазах окружающих её людей, и ей самой очень сильно захотелось на кого-то опереться.
К сожалению, на этот раз идиллия оказалась весьма короткой. Из домика вышла мама и позвала дочь. Алексей пообещал подождать её и никуда не уходить, пока она не вернётся. Правда, ждать ему пришлось довольно долго. Выяснилось, что мама звала Олесю для того, чтобы заставить прибираться. Даже здесь, на отдыхе, она ни на йоту не отступила от своих твёрдых принципов, и они ежедневно тратили довольно много времени и сил на приборку той маленькой комнатки, в которой они жили. И даже в этот день, несмотря на то, что Олеся была с мальчиком, - а мама тут же выспросила малейшие подробности их с ним знакомства, - она не позволила дочери отлынивать от уборки.
Честно говоря, только спустя много лет Олеся решилась прийти к выводу, что это всё-таки была довольно не оправданная принципиальность, строгость и суровость со стороны её матери. Но такая мелочь, как первое в её жизни свидание с молодым человеком, не способна была поколебать твёрдые мамины убеждения. Существовали определённые «домашние обязанности», которые Олеська должна была выполнять, наверное, даже в том случае, если бы наступил конец света. Самостоятельно и без её помощи привести в порядок площадь, едва ли равную десяти квадратным метрам, её мама была, разумеется, просто не в силах. И Олеськино первое знакомство с мальчиком не было достаточно серьёзным оправданием для лени в глазах её матери.
Наконец, их крохотная комнатка была надраена до зеркального блеска, мусор выброшен, а Дина мирно уснула. Олеся выслушала от своей горячо любимой, но слишком уж суровой мамочки кучу наставлений по поводу того, как следует вести себя с молодым человеком, и была отпущена на прогулку.
Её долгожданная «свобода» длилась едва ли больше часа. Проснулась Дина. И, конечно же, никто из её добрых и милых родственников не мог немного поиграть со щенком, не дёргая его непосредственную хозяйку и не мешая ей. Ведь несчастная собака тоже была «её обязанностью». И мама, с Диной на поводке, не поленилась прочесать всю территорию пансионата, чтобы найти молодых людей, уединившихся в каком-то укромном уголке, и вручить дочери собаку с суровыми строгими словами:
- Ты не забыла про своего друга?..
Даже тогда, при всей Олеськиной преданной и безумной любви к её маме, ей было слегка не по себе от того, что она не позволила дочери даже в такой знаменательный для неё день хотя бы немного забыть о «своих обязанностях». Олеська никогда не смела отлынивать от них и всегда воспринимала их, как должное, но тогда в её душе впервые зародился какой-то слабый протест против такого обращения. Ей стало немного обидно и даже стыдно перед Алексеем. И она чувствовала, что и он тоже, - хоть и не сказал ей ни слова об этом, - был слегка удивлён и задет такой шокирующей бесцеремонностью со стороны её родственников. Что-то во всей этой ситуации было всё-таки не совсем правильным… Олеська просто физически ощущала это уже тогда. Но только вот тогда она ещё не понимала, что именно…
Неужели мама не могла в тот день самостоятельно прибраться в комнате, которая и без того была вылизана, не прибегая к помощи дочери?.. Неужели никто из родственников не мог присмотреть за щенком, который прекрасно занимал сам себя и, в принципе, не требовал никаких особых хлопот?.. Неужели нельзя было позволить родной дочери хоть на миг вырваться из рутинных повседневных оков и ощутить прелесть юности, первой влюбленности и первых трепетных желаний и ощущений?.. Нет. У дочери был определённый список «обязанностей». И нельзя было ни на миг позволить ей расслабиться.
И всё-таки этот чудесный день пролетел незаметно для Олеськи. И он был на тот момент одним из самых прекрасных дней в её жизни. Они просто сидели рядом с Алексеем, держась за руки, и разговаривали. И на тот момент это казалось счастьем…
На следующий день они оба уезжали. И у них даже не было возможности как следует попрощаться. Олеськины родственники ждали машину, когда она увидела вышедшего из-за домика Алексея. Он остановился на некотором расстоянии от них, не решаясь подойти ближе или же попросту стесняясь её родных. Олеся попросила отца подержать собаку, чтобы подойти к нему, но её дорогой папочка отказал ей, причём, в довольно грубой форме. Естественно, ведь это было безумно трудно, - минуту подержать на поводке маленького щенка… Олеська, разумеется, занервничала, заволновалась и побежала к Алексею прямо с Диной на поводке. Они успели перекинуться с ним буквально парой ничего не значащих фраз, и её тут же позвали обратно. Пора было ехать. Задержаться хотя бы на пару минут ради Олеськиной первой любви, разумеется, не было никакой возможности…
В машине всю дорогу играла музыка. Все песни, как назло, были о любви, и Олеське хотелось плакать… Но на неё слишком пристально смотрела мама, не допускающая у неё внешнего проявления хоть каких-то отрицательных эмоций. Она ещё утром безапелляционно заявила дочери:
- Надеюсь, никаких рыданий на прощанье не будет!
Так что с Олеськиной стороны было бы страшным преступлением сознаться, что ей плохо и грустно, - мама пресекла бы подобные чувства и эмоции на корню, да так, что мало не показалось бы. И она мужественно улыбалась всю дорогу, чтобы никто и никогда не догадался о её страданиях…
Алексей ей так и не написал.
Первое время Олеська очень переживала и ждала письма. Впрочем, наверное, она быстро забыла бы об этой встрече, если бы не её собственная мама, которая каждый день по нескольку раз интересовалась, не написал ли ей её друг, и, услышав отрицательный ответ, пускалась в пространные рассуждения о том, почему он так поступает. И эти её рассуждения снова напоминали Олеське мгновения их встречи, и её растревоженная мамиными словами душа снова начинала страдать…
Нужно было просто перестать вообще говорить об этом, и тогда это мимолётное чувство очень быстро испарилось бы, не оставив даже следа в памяти. И Олеся подсознательно прекрасно понимала это. Не так уж сильно она была пока ещё влюблена, и не так уж больно ранило её на самом деле то, что мальчик так и не написал ей. Но мама снова и снова тыкала её в это больное место. Ей словно доставляло какое-то извращённое удовольствие наступать на эту любимую мозоль дочери и травить ей душу рассуждениями о том, что же могло помешать Алексею написать ей. Наверное, она делала это не со зла. Наверное, этот вопрос действительно тревожил и беспокоил её, - даже гораздо сильнее, чем саму Олесю, - и она тщетно вновь и вновь пыталась найти ответ на него, не отдавая себе отчёта в том, что причиняет тем самым своей дочери лишнюю боль. Наверное… Потому что найти другое объяснение такому её поведению было просто невозможно.
Ведь не специально же она травила душу собственной дочери, заставляя её вновь и вновь переживать случившееся и плакать по ночам из-за человека, лица которого она сама давно уже не могла вспомнить?.. Кончено же, нет. Просто она переживала за свою дочь… И своими переживаниями превращала её жизнь в ад на протяжении многих-многих месяцев…
Правда, где-то через полгода, Алексей зачем-то прислал Олеське поздравительную открытку с Новым годом. Эта весточка тут же возродила в её душе все былые надежды. И мама сказала ей, что она должна ответить ему, поздравив его с Рождеством. Она даже лично продиктовала ей текст поздравления, - такой, каким он должен был быть, на её взгляд. И Олеся, не смея возразить, написала: «…Желаю тебе никогда не забывать своих друзей!», - хотя ей очень не хотелось этого делать. Она чувствовала, что совершает ошибку, посылая такие слова. Да нет, она твёрдо знала, что совершает эту ошибку. Возможно, если бы она написала что-то другое, Алексей ответил бы ей, и между ними ещё могла бы завязаться переписка. Но мама сказала ей, что необходимо написать именно эту фразу. И Олеся не посмела ослушаться её.
Больше она об Алексее никогда не слышала. Да это было и не удивительно
Это была одна из первых серьёзных ошибок, совершённых Олесей в жизни по велению мамы.