Понедельник, почти полночь. Город засыпает, вызовы становятся страннее. Диспетчер: «Мужчина, 20 лет, падение с высоты третьего этажа». Сбрасываю остатки чая, прыгаю в машину. Едем молча. Третий этаж — это серьезно, даже если парень молодой и кости крепкие.
Подъезжаем. Двор панельной трехэтажки. Обычно в таких случаях у подъезда уже толпа: соседи, зеваки, кто-то с фонариком, кто-то с полотенцем. Здесь — никого. Вообще.
Сворачиваем за угол. На асфальте, прямо под балконами, сидит парень. Спиной к стене, ноги вытянуты перед собой. Обувь — тяжелые берцы. Сразу бросается в глаза: для падения с высоты он слишком аккуратный. Одежда чистая, крови нет, поза расслабленная. Сидит как на лавочке в парке, только лавочки нет.
«Не подходите!» И тишина в ответ
Выхожу из машины. Парень замечает нас и заметно напрягается. Пытаюсь подойти ближе.
— Молодой человек, скорая. Что случилось? Вы падали?
Реакция неожиданная. Он вжимается спиной в стену, подтягивает колени к груди, выставляет руки вперед. Жест защиты.
— Не подходите! Я в порядке! Я сам!
Голос дрожит, но не от боли — от страха. Зрачки узкие, взгляд бегает по нашим силуэтам. Типичное наркотическое опьянение с параноидальным компонентом. Он нас боится. Не понимает, кто мы и зачем приехали.
Напарник пытается зайти сбоку. Парень дергается, пытается отползти. Движения ногами при этом неестественные — они как будто не слушаются, волочатся по асфальту. Берцы цепляются подошвой, оставляя следы.
— Да не бойся ты. Мы помочь приехали. Ты упал?
— Я ничего не делал! Отстаньте!
Первая мысль — симуляция
Мы переглядываемся. Ситуация мутная. Падения никто не видел. Соседей нет. Парень под веществами, контакту не поддается, осмотреть себя не дает. В кармане ни документов, ни телефона. Только берцы и узкие-узкие глаза, как булавочные головки.
В голове крутится рабочая версия: принял что-то, забрел во двор, сел отдохнуть. А повод «упал с третьего этажа» — это либо чья-то шутка, либо он сам ляпнул в бреду, а кто-то услышал и вызвал скорую. С виду — целый. Крови нет, кости не торчат, сознание есть. Ну не может человек после третьего этажа сидеть и торговаться с бригадой.
— Слушай, может, ну его? — напарник кивает в сторону машины. — Вызов ложный, поедем.
— Давай хоть в машину затащим. Не оставлять же его здесь в таком состоянии.
Следующие десять минут — сплошные уговоры. Парень то соглашается поехать, то снова шарахается. В конце концов удается убедить, что мы не полиция и не враги. Он дает подхватить себя под руки.
И вот тут первый звоночек. Ноги не держат от слова совсем. Он не опирается на стопы — висит на наших плечах мертвым грузом. При этом ни стона, ни вскрика. Просто пытается перебирать ногами, но они болтаются как чужие.
Затаскиваем в салон. Фиксируем сидя, потому что лечь отказывается категорически. Осмотреть стопы не дает — отдергивает ноги, как только тянусь к берцам. Ладно. Едем так.
Приемник. Сюрприз на рентгене
В больнице сдаем с пометкой: «Пациент возбужден, контакту доступен ограниченно. Подозрение на наркотическое опьянение. Обстоятельства падения неясны. Со слов — прыгнул с третьего этажа. Жалоб не предъявляет».
Через час звоню в травму узнать, что там с парнем. Трубку берет знакомый ординатор.
— Слушай, а тот берцевый ваш... Вы его с чем привезли?
— С чем? С подозрением на симуляцию. А что там?
— Сейчас смеяться будешь. Перелом пяточной кости со смещением. Плюс плюсневые кости сломаны. И трещина большеберцовой. Он на этих ногах сидел и вас отгонял.
Я молчу секунд пять.
— Он сказал, как падал?
— Сказал. Прыгнул «солдатиком». Весь удар в пятки ушел. Берцы, кстати, возможно, спасли от открытых переломов. Зафиксировали голеностоп.
Эпилог
Этот вызов — про доверие. Вернее, про его отсутствие. Мы не поверили пациенту, потому что он был под наркотиками и вел себя неадекватно. Пациент не поверил нам, потому что боялся и не понимал, кто мы. А асфальт не поверил никому — он просто сделал свою работу.
Парень останется жив. Будет ходить. Возможно, запомнит этот вечер. А возможно, и нет — наркотики стирают память быстрее, чем заживают переломы.
Но берцы свои он, наверное, сохранит. Как напоминание о том, что иногда даже грубая армейская обувь работает лучше любого обезболивающего.