Песок был мокрым и холодным. Пахло тиной, сыростью и чем-то горьким — не то полынью, не то дымом далёкого костра.
Он открыл глаза.
Над ним висело низкое небо. Серое, плотное, будто кто-то натянул старую дерюгу от края до края. В голове гудело. Ни имени, ни вчерашнего дня. Только смутное чувство, будто он забыл что-то важное. Как слово, что вертится на языке, а ухватить не можешь.
Он сел. Песок налип на ладони, на затылок, на одежду. Одежда была чужая — рубаха из грубого льна, штаны с заплаткой на колене. Пахло от них дымом и чем-то кислым, будто вчера сидел у чужого очага.
Шагах в двадцати от кромки воды стояла избушка. Кривая, замшелая, с одним окошком, что смотрело не на море, а в глубь острова. Под завалинкой валялись куриные кости — старые, выбеленные солью и ветром. Пока он смотрел, избушка вдруг дернулась, скрипнула всеми бревнами и повернулась к нему задом.
Он выдохнул.
Страх был. Не тот, что бросает в пот и заставляет бежать, а другой — тихий, что селится под ребрами и сидит молча. Он знал этот страх. Не помнил откуда, но знал. Страх высоты. Страх воды. Давний, детский, нелепый. Но где-то там, под этим страхом, жило еще что-то — упрямое, как корень старой сосны. Страх не убивает. Он просто напоминает, что ты живой.
— Ну здравствуй, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, будто долго молчал.
Дверь скрипнула сама.
Внутри пахло сухими травами, воском и старостью. У печи, сложенной из дикого камня, сидела старуха. Маленькая, сгорбленная, в трех платках — один поверх другого. Вязала носок из грубой серой шерсти. Спицы мелькали быстро-быстро, как рыбьи хвосты в мелкой воде.
Она не подняла головы. Только свободная рука скользнула к столу, сгребла что-то и высыпала перед ним.
Три предмета.
Гвоздь. Кованый, черный от времени, с ржавой шляпкой набекрень.
Перо. Белое, длинное. Не гусиное — крупнее. Может, лебяжье, а может, и нет.
Камешек с дырочкой. Маленький, гладкий, тёплый на ощупь. Куриный бог. Такие дети находят на берегу и носят на шнурке от сглаза.
— Это на три случая, — сказала старуха. Голос был скрипучий, как несмазанная дверная петля. — Потратишь — дальше сам.
Он сгрёб предметы в карман. Помолчал. Вопросов крутилось много, но «где я?» и «как уйти?» она явно не ждала. Да и ответа на них он, кажется, пока не хотел.
— Что я здесь потерял? — спросил он.
Старуха впервые подняла глаза. Выцветшие, блёклые, как морское стекло, обкатанное волнами. Усмехнулась беззубым ртом.
— То, что не искал. То, что не прятал. То, что пришло само и уйти не сможет.
Спицы снова замелькали. Разговор был окончен.
Он постоял ещё немного, глядя на сгорбленную спину, на серую шерсть, что ползла из-под пальцев бесконечной нитью. Потом повернулся и вышел за порог.
Избушка за спиной скрипнула, повернулась передом и затихла. Будто провожала.
Перед ним убегала в лес тропа. Узкая, едва заметная, присыпанная прелой хвоей. Пахло мокрой землёй, грибами и чем-то сладковатым — не то багульником, не то диким мёдом.
Он сделал шаг. Другой.
Лес молчал. Только где-то далеко, за кронами, прокричала птица — резко, отрывисто, будто окликнула по имени, которое он забыл.