ЧАСТЬ 1.CУДЬБЫ – КАК РЕКИ.
ГЛАВА 2. МОСКВА – ПОСЁЛОК СИНЕЗЁРЬЕ. МАЙ 2007 ГОДА
Ирма стояла у стойки авиакомпании, ожидая, пока муж зарегистрируется на рейс. Иван, поблагодарив сидевшую за стойкой девушку, вернулся к жене, нежно повернул к себе её лицо и чмокнул в кончик носа.
– Ну не грусти, Ириска, всего какие-то три дня, и я опять дома.
Ирма грустно вздохнула. Прошло уже целых четыре года с тех пор, как старый студенческий товарищ, а ныне крупный столичный чиновник, Сергей Сергеевич Лисовец перетащил Княжича из Энска в частную подмосковную лабораторию, владельцем которой он сам и являлся, а она всё никак не могла привыкнуть к тому, что должность директора лаборатории вирусологии и иммунологии предполагает, хоть и короткие, но довольно частые командировки мужа то в подобные же лаборатории, то в фармацевтические компании Европы. К тому же Иван Андреевич иногда читал лекции студентам в нескольких европейских университетах и выступал с докладами на международных конференциях.
Ирма понимала, что Ваня в этой новой жизни чувствует себя, как рыба в воде, и всё же каждый раз, когда авиалайнер уносил мужа за облака, она, за долгие годы привыкшая жить довольно замкнутой жизнью в своём любовно свитом гнёздышке, чувствовала себя одинокой и опустошённой.
– Мне пора, – смущённо проговорил Ваня, заглядывая в её прозрачные печальные глаза.
– Иди уж, – махнула она рукой, – Когда приземлишься, позвони.
– Конечно, Ирис! – улыбнулся муж, ещё раз поцеловал её, на этот раз в щеку и побежал к эскалатору.
«Длинноногий как журавль», – улыбнувшись про себя, подумала Ирма.
Чуть помедлив и бросив взгляд в сторону удаляющегося мужа, она вышла из терминала и заспешила, чтобы успеть на отходящий через несколько минут аэроэкспресс.
Когда за окном набиравшего скорость экспресса закружились в хороводе белые сарафаны берёз, Ирма вынула из сумки томик Гумилёва, открыла наугад. «Маскарад», одно из любимых ею стихотворений. Она любила его утончённый, изломанный, истерзанный слог. Что-то откликалось на него в её сердце.
Но сейчас стихи на душу ложиться не хотели. Берёзовый пейзаж в окне сменился городскими постройками, майское солнце весело заплясало по крышам тянущихся вдоль железнодорожного полотна серых тяжёлых корпусов промзоны.
Четыре года назад, когда они впервые за восемнадцать лет приехали в Москву, то поразились произошедшим в столице изменениям. Бесконечные торговые палатки с конфетами, помидорами и нижним бельём, которое дамы «мерили» прямо на верхнюю одежду, прикладывая бельё поверх пальто или кофты и пытаясь на глаз определить, будет ли впору. Толпы смуглых гастарбайтеров, едва понимающих русскую речь и живущих по своим обычаям, казалось, заполонили собой все уличные пространства. Бродящие по вагонам метро попрошайки и спящие на лавках электричек бомжи заставляли испытывать брезгливость, смешанную с жалостью и раздражением.
Впрочем, хороших перемен несомненно было тоже немало. Город казался более просторным, в нём появились кафе и небольшие ресторанчики. Музеи наперебой зазывали посетителей посетить новые выставки. Театры манили красочными афишами. Новые праздники, возникшие в новом государстве, столица каждый раз отмечала непременно с роскошеством и размахом. Первое время Ирма с Хельгой просто не могли насытиться этим бурным, бесконечно изменяющимся потоком культурной столичной жизни.
Вот и сейчас, влившись в людской водоворот привокзальной площади, Ирма не торопилась возвращаться домой. Сосредоточенно изучив висевшую перед входом в метро схему метрополитена, она проскользнула в тяжёлую раскачивающуюся дверь.
Вскоре женщина уже бодро шагала по Лаврушинскому переулку к похожему на терем зданию любимой с детства Третьяковки. Войдя в зал музея, Ирма почувствовала некоторое волнение. Когда-то, когда они жили с папой и с тётей Мартой, и всё ещё было хорошо, папа каждую свободную минуту посвящал своей маленькой дочке, шаг за шагом открывая ей большой, потрясающе интересный мир.
Однажды он повёл её в Третьяковскую галерею. Девочке тогда было всего лет восемь, но она на всю жизнь запомнила тот день в мелочах. Ирма и сейчас, предавшись воспоминаниям, ощутила на своей руке тепло большой и надёжной папиной ладони. Вадим Вадимович был отцом не только любящим, но и неутомимым и задорным, всегда готовым посмотреть с дочуркой детский спектакль в ТЮЗе, отправиться с ней на несколько дней, прихватив палатку, на лесное озеро или привести её в зал музея. Маленькой Ирме нравилось абсолютно всё. И рассказывать в музее папа умел так, что не только девочка слушала его с открытым ртом, но и взрослые посетители начинали сбиваться вокруг них в кучу, стараясь не упустить ни слова.
А мамы у Ирмы не было. Она умерла через несколько минут после того, как услышала первый крик новорожденной дочери. Роды оказались тяжёлыми, а у мамы было слабое сердце. Правда, была ещё младшая папина сестра тётя Марта, переехавшая к ним после рождения племянницы, и жившая в маленьком волжском городке Плёс бабушка. Но папа, конечно, для девочки был главным человеком в её крохотном детском мире.
Ирма неторопливо двигалась по залам. Как всегда, постояла у «Незнакомки» Крамского, любуясь тонкими чертами девушки, её чувственным капризным ртом и слегка надменным взглядом. Мысленно поздоровалась с Джованниной, гарцующей на горячем коне и чуть высокомерно посматривающей на Ирму с полотна Брюллова. Ирма Вадимовна строптиво глянула на девушку и с чисто женским ехидством подумала, что конь у художника получился намного более характерным, чем воспитанница графини Самойловой.
С восторгом она открыла для себя новый зал, которого не было в её детстве, зала с восхитительными работами Врубеля. Всё казалось Ирме и новым, и давно виденным, и знакомым, и совсем непознанным. Она шла по музею, окруженная молча взиравшими на неё с портретов напудренными фрейлинами и военачальниками прошедших войн, разглядывала на полотнах когда-то взошедшее солнце и давно растаявший снег.
– Как странно, – думала Ирма, – Всё это давно в прошлом, и лица, и солнце, и реки. А люди любуются этим и поныне, и будут смотреть на эти лица через сто и двести лет. Может быть, прошлого просто не существует, и все мы живём только сейчас, в это самое мгновение, и видим на картинах не прошлое, а этот снег и эти реки? А в лицах с портретов угадываем либо тех, кого мы любим, либо тех, кого ненавидим? И тогда получается, что прошлого нет, есть только мы и наше настоящее.
Погуляв по залам, Ирма Вадимовна на секунду остановилась и коротко вздохнула. Теперь – туда, туда, ради чего она, наконец признавшись себе в этом, сегодня приехала сюда. Она спустилась вниз, очутившись в зале древнерусской живописи.
Здесь было тихо и немноголюдно. Приглушённое освещение выхватывало из музейного сумрака суровые лики святых, страдающие глаза Богородицы, нежно обнимающей своего малыша, драматические сюжеты из Нового Завета. И вот наконец она, та самая икона, созданная иконописцем Дионисием в самом начале XVI века, «Спас в Силах». Ирма остановилась перед ней, опять почувствовав на своём плече руку отца. На душе стало спокойно, как тогда, когда ещё всё было хорошо…
– Посмотри, Ирма, этой иконе четыре столетия. Четыре столетия люди приходят к ней, чтобы рассказать о своих горестях и попросить защиты или исцеления. Проходят годы, десятилетия, даже столетия, меняются люди, но участие в их жизни Спаса, его любовь к ним неизменна. Представь себе, сколько видели его глаза за четыреста лет.
– Папа, а как они могли видеть? Они же нарисованные!
– Ну, это, конечно, фигурально, малыш. Но каждый человек, подходя к иконе, оставляет Спасу частичку своей любви к нему, а, значит, частичку себя.
– Папа, а…а мама здесь тоже была? Она оставила Спасу частичку себя?
– Не знаю, доченька. Может быть, когда-нибудь и была, ещё до того, как мы встретились. Мы с ней вообще мало что успели. А вот с тобой мы сейчас оставили. И, когда твои правнуки лет через сто или двести придут в этот зал и посмотрят в глаза Спаса, они обязательно увидят в них нашу любовь.
Ирма сдержала подступивший к горлу ком, осторожно несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы не всхлипнуть. После того, как Княжичи из Энска переехали в подмосковный посёлок Синезёрье, она не однажды приходила к Спасу. Здесь вспоминала отца и, казалось, действительно чувствовала его присутствие. Видимо, папе и в самом деле удалось оставить Спасу частицу своей любви.
Но каждый раз, когда Ирму захлёстывали детские воспоминания, в её голове как будто переключался тумблер, и в памяти возникала больничная палата и отец, бледный, с запавшими глазами и посиневшими губами, лежащий на койке, опутанный какими–то проводами и капельницами. Тяжелейший сердечный приступ. Шансов почти никаких. Ирма сидит рядом, тоже бледная, но спокойная. Не плачет. Только в голове смертельно раненой птицей бьётся мысль:
– Я виновата. Я. Я виновата. Это только моя вина.
Девушка смотрит на свои руки. Сейчас она уйдёт из этой палаты, придёт домой и покончит свои счёты с жизнью. Это ведь так просто, лечь в горячую ванну, чиркнуть острой бритвой по запястьям и уже ни о чём не думать. Так делают героини телефильмов. Быстро и совсем не страшно. Жить намного страшнее.
Вдруг папины веки дрогнули. Его рука с усилием приподнялась и, как в детстве, накрыла холодные дрожащие пальцы дочери. Чуть слышно отец прошептал:
– Не мучайся и не кори себя, малышка… Ты ни в чём не виновата… Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры… И…я…тоже… Жаль…Живи…За себя и за меня живи…
Через полчаса отца не стало.
Наваждение исчезло. Ирма ещё раз глубоко вздохнула, успокаиваясь, и опять взглянула на икону. Спас смотрел на неё спокойно и строго, но не осуждающе.
– Ты ни в чём не виновата, – сказали ей его усталые тёмные глаза.
– Я ни в чём не виновата, – мысленно повторила Ирма.
Обычно после этого её становилось легче, тяжёлые воспоминания отступали, оставляя в душе лишь лёгкую пелену печали, но сегодня всё было не так. Что–то продолжало беспокоить Ирму, что–то, чему она пока не находила причины. В её сумочке тихо тренькнул телефон. Пришло смс сообщение от Ивана. «Долетел. Уже в отеле. Целую». Ирма наскоро проглотила бутерброд из свежего хлеба с ломтиком вкуснейшей белой рыбы сверху в музейном кафе, с наслаждением выпила чашечку крепкого ароматного кофе. Пора было возвращаться домой, в Синезёрье.
В электричке было многолюдно и шумно. Две пожилые женщины в ярких панамах громко обсуждали последние политические события. Стайка подростков чему-то оглушительно смеялась. В конце вагона надрывно плакал ребёнок. По вагонам нескончаемой чередой тянулись, во весь голос расхваливая свой товар, продавцы всякой чепухи; несостоявшиеся певцы и музыканты пели на разные голоса под незатейливую музыку, попрошайки нараспев жаловались на трудную жизнь. Всё это смешалось в непрерывный раздражающий гул, от которого было трудно не только думать, но даже дышать. Ирма знала, что это ненадолго. Как только электропоезд выберется из столицы и минует первый крупный железнодорожный узел, его вагоны начнут пустеть.
Так и вышло. Когда спокойный женский голос объявил: «Платформа Софьево», Ирма осталась в вагоне одна. За Софьевым электричка умерит свой стремительный бег, пойдет неспешно, плавно, словно старомодный дачный поезд, останавливаясь на выщербленных платформах, чтобы собрать с окрестных деревень дачников с охапками нежных первоцветов, бабушек, возвращающих родителям отдохнувших щекастых, уже успевших загореть на весеннем солнышке, внучат; молодежь, выбравшуюся с утра на природу.
Поезд совсем замедлил скорость. Сейчас состав осторожно, будто на цыпочках, проползет по высокому мосту над древней, заросшей камышами, речкой и остановится на конечном пункте своего маршрута. Женский голос с победной ноткой в голосе объявил: «Станция Синезёрье. Конечная. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны».
Ирма задумчиво посмотрела на своё отражение в пыльном стекле вагона.
– Ты ни в чём не ви-но-ва-та… – рассеяно сказала она себе по слогам, направляясь к выходу, и неожиданно в голове сложился пазл. Она часто повторяла себе эту часть последней папиной фразы, но никогда не задумывалась над другой: «Просто случайно стала жертвой чужой нечестной игры».
– Игры? Какой игры? Если чужой и нечестной, то чьей именно? Раз папа так сказал, значит…значит он что-то знал… и дело могло быть совсем не в Ирме. Или не совсем в Ирме. Но тогда в чём? Чья нечестная игра смогла одним ударом отправить ещё молодого и крепкого Вадима Вадимовича на больничную койку?
От напряжения и усталости у Ирмы застучало в висках. Только сейчас, спустя много лет, она вдруг осознала, что тогда в юности, отдалившись от отца, она не просто перестала его понимать. Ирма вдруг с тоской поняла, что, живя бок о бок с папой последние годы его жизни, она вообще почти ничего не знала об этой самой его жизни. По утрам за отцом рано приходила служебная машина, возвращался же он часто, когда домашние уже спали. Молча пил чай на кухне, просматривал газеты и уходил к себе в кабинет.
Ирме, занятой учёбой, друзьями, работой в научном студенческом обществе, в голову не приходил вопрос, чем живёт самый близкий её человек, о чем думает, что его радует или заботит. Не возникала мысль, что у отца, например, могут быть неприятности в конструкторском бюро, которым он руководил, какие-то проблемы со здоровьем или ещё что-нибудь. Отец тогда был для девушки явлением сродни восходу и закату солнца, таким же незыблемым и вечным. Впрочем, в душе она была не чёрствой, а скорее, сдержанной, и для этого всё же была довольно весомая причина.
Погрузившаяся в эту новую для себя мысль, Ирма не заметила, как миновав жёлтое кирпичное здание лаборатории, почти дошла до дома. Осталось только пройти по липовой аллее и пересечь небольшой парк из старых лиственниц, хвоя которых мягким ковром устилала асфальтовые дорожки.
Хельга уже была дома. В любимой бесформенной, футболке и спортивных штанах она сидела на полу, скрестив ноги по-турецки, жевала огромный бутерброд с колбасой и читала какой-то толстый, испещрённый чернильными пометками, фолиант.
Ирма с любовью посмотрела на дочь. Крепкая спортивная фигура, коротко стриженные белокурые волосы, всегда готовые к улыбке полные губы. Красавица! Но, несмотря на постоянное внимание мужского пола, Геля не замечала ухаживаний.
После переезда из Энска в Подмосковье ей пришлось перевестись в один из московских университетов с понижением на курс. Это не огорчало девушку. Наоборот, с лёгкостью проходя повторно уже изученное, она придумала параллельно слушать лекции родственного факультета. После третьего курса Хельга вместе с двумя подругами разделили в клинике медицинского института ставку лаборанта, и теперь по субботам она пропадала на работе, не столько ради зарплаты, надо признать, совсем копеечной, сколько в жадном стремлении к новому опыту.
– Привет, ма! – крикнула Геля и, поднявшись с пола, потёрлась носом о мамину щеку.
– Привет, Гелька! Опять сухомятка? В холодильнике суп и тушёное мясо с черносливом. – нахмурилась Ирма.
– Ма, честное слово, я потом чая выпью целый чайник! Мне учебник дали на три дня, скоро же сессия, а он у нас один на всю группу. Вот сессию сдам и буду тогда есть только твои борщи и солянки.
Мать иронически хмыкнула. Это обещание Хельга торжественно давала ей перед каждой сессией и, надо признать, каждый раз выполняла его на все сто процентов, после сдачи экзаменов начиная прямо с самого утра процесс поглощения замысловатых маминых борщей.
Ирма переоделась в домашние джинсы, налила себе чай в любимый гранёный стакан в серебряном подстаканнике и включила свой ноутбук. Когда они переехали в Синезёрье, она попыталась было найти себе работу. Иван Андреевич хорошо обеспечивал семью, но Ирма стремилась наконец-таки стать, как она говорила, «боевой единицей». Попытки совместить статус «боевой единицы» с функцией поддержки тепла и уюта в доме, где муж и дочь появляются домой только к полуночи, проваливались одна за другой. Побарахтавшись, Ирма сдалась и отряхнула от нафталина залежавшийся без дела статус «домохозяйка».
Однажды в интернете, в поисках возможности бесплатно скачать последний нашумевший исторический роман популярного автора, она случайно наткнулась на сайт с предложениями для фрилансеров. Ирма считала подобную работу ерундой и надувательством, но из любопытства зарегистрировалась на онлайн-площадке, создала себе электронный кошелёк и ткнула пальцем в первую попавшуюся иконку.
Иконка открывала сайт для желающих попробовать свои силы в корректуре литературных опусов. За небольшие деньги предлагалось проверить текст на грамматику, пунктуацию и сделать построение фраз правильным. Неожиданно для самой себя, женщина увлеклась. Это было как отгадывание ребусов. Да и сам текст, а это был короткий детектив, был интересен, хоть и написан довольно корявым языком. Сделав работу, она поставила галку в клетке «сделано» и отослала владельцу текста, ни на что особо не надеясь. Часа через два тихо тренькнул телефон. Смска сообщала о пополнении электронного кошелька.
С тех пор для Ирмы это стало и развлечением, и небольшим заработком. Она с удовольствием по требованию начинающих авторов корректировала грамматику, боролась за правильную пунктуацию, редактировала угловатые тексты. Вначале Ирма бралась за любые предложения, но со временем начала избегать, любовных романов, которые все, как под копирку, грезили неожиданно сваливающимся на голову бедной Золушки богатством, роскошью заграничной жизни где-нибудь на Лазурном берегу, падающим к ногам миллионерами и прочей ерундой. После пятого или шестого романа-близнеца Ирма решительно переключилась на детективы и историческую прозу.
Но сейчас интересных предложений для неё не оказалось. Зато в центре иконки популярной соцсети мигала красная звёздочка, означающая, что Ирме пришло новое сообщение.
Ирма кликнула по иконке. Письмо было от её давней подруги Сулы Немерецкой.
Сула была старше подруги на два года, они с детства жили по соседству и учились в одной школе. Суламифь была единственным ребёнком интеллигентной еврейской четы. Она росла развитой, начитанной и совершенно неизбалованной. Иногда, если у них с Ирмой совпадало расписание уроков, они возвращались из школы вместе, и Сулка взахлёб пересказывать подружке только что прочитанную повесть, а та спотыкалась, не глядя себе под ноги, и слушала, открыв рот.
А ещё Сулка была очень увлечённой и умела заражать этим свойством окружающих. Когда родители подарили ей котёнка, то она не просто занялась его правильным воспитанием, но вообще заинтересовалась кошками, их породами, болезнями, повадками. Через пару месяцев после появления представителя семейства кошачьих в семье Немерецких, Ирма тоже притащила из библиотеки книгу о породах диких и домашних кошек, и не потому, что ей хотелось подражать старшей подруге, а потому, что ей тоже захотелось знать о них всё и, может быть, даже больше Сулы. Именно благодаря подруге, закончив с отличием школу, Ирма решила поступать на биофак.
После той злополучной истории, которая больно ударила по судьбе Ирмы Гейцевой, они с Сулкой на время почти перестали общаться. Да и некогда было, у Ирмы последний курс и диплом, у подруги – аспирантура, диссертация. Иногда, правда, Сула, чувствуя что-то неладное, неуверенно делала попытку протянуть руку, но Ирма только съеживалась и уходила в себя. А потом, уехав из столицы, она хотела просто тихо жить в Энске и забыть всё, что было до него. Или почти всё. Она так и делала целых восемнадцать лет.
Теперь же, переселившись в Подмосковье, Ирма постепенно оттаяла и однажды, заставив себя зарегистрироваться в соцсетях, решительно набрала в поисковике «Суламифь Немерецкая» и тут же подумала, что Сулка давным-давно уже могла выйти замуж и поменять фамилию. Но первым в открывшемся списке увидела фото белозубой, задорно смеющейся Суламиты. Несколько минут Ирма искренне любовалась подругой. Всё такая же стройная, с копной чёрных кудрявых волос и весёлыми карими глазами. Лёгкий светлый летний костюм выгодно оттеняет смуглую кожу. За спиной виднеется здание с темно–зелёной вывеской «Bingdu» и какими-то иероглифами чуть ниже.
Ирма написала её коротенькое письмо, не без колебаний кликнув иконку «Послать сообщение». Ответ пришёл очень быстро. Такое ощущение, что Суламифь все эти годы только и делала, что ожидала сообщения от детской подруги, чтобы тут же ответить, что она очень-очень скучала и послать ей номер своего мессенджера. У Ирмы тогда даже в носу защипало от прочитанных тёплых слов. И захлестнуло горячим стыдом при мысли, что она, хоть и гнала от себя злые мысли, но всё же Сулку тоже подозревала. Сула же радостно стрекотала в мессенджере, рассказывая, рассказывая, рассказывая обо всём, что случилось в её жизни за эти годы.
Жизнь Суламифи вряд ли можно было назвать лёгкой и беззаботной. Закончив аспирантуру, она осталась преподавать в родном университете. И, наверное, занималась бы этим всю жизнь с удовольствием. Но тут грянули непростые девяностые с пустыми прилавками, продуктовыми талонами, огромными очередями и сумасшедшей инфляцией. Сула крутилась, как могла, на двух работах. Утром читала лекции в университете, вечером они с матерью, Бертой Давидовной, шили простыни и наволочки, сдавали их потом знакомому владельцу торговой палатки и получали небольшую сумму, которой едва хватало, чтобы купить в коммерческом магазине пару банок безвкусной импортной тушёнки под названием «Montana». Тушёнка растворялась в большой кастрюле с картофельным пюре, так, что от неё оставался только запах, и этого хватало на несколько дней на обед для Сулы, папы, мамы и прибившегося однажды возле дома к девушке котёнка, названного Тимкой.
Всё это, наверное, можно было пережить и перетерпеть, как пережили и перетерпели лихие годы миллионы россиян. Но однажды среди друзей и знакомых Немерецких поползли страшные слухи о скорых еврейских погромах. Суламифь и Моисей Борисович только отмахнулись, но Берта Давидовна, которая была старше мужа на десять лет, очень забеспокоилась. Она с детства много раз слышала от бабушки, что такое геноцид, и не столько боялась за себя, сколько всерьёз чувствовала свою ответственность за красавицу - дочь и за доброго и великодушного, но слишком мягкого и, как она считала, слабохарактерного супруга, которого взяла за себя замуж, когда тому только что стукнуло восемнадцать.
Круг друзей и знакомых понемногу редел. Друзья распродавали имущество, оставляли жильё дальним родственникам и покидали свою родину в поисках душевного спокойствия и стабильного финансового положения. Когда однажды Немерецкие проводили тоскливым взглядом авиалайнер, навсегда уносящий троюродную сестру Берты Давидовны с многочисленным семейством к Земле Обетованной, Суламифь сдалась.
Через полгода семейство Немерецких и котёнок Тимка, который к этому времени превратился в игривого холёного рыжего кота, пополнило «русскую» диаспору Нетании. Поначалу жизнь в Нетании казалась почти раем. Скоро появилось своё, хоть и крохотное, жильё. Еда в магазинах поражала своим обилием и качеством. Отсутствие очередей первое время казалось даже неестественным. Снова были рядом дальние родственники и бывшие московские друзья.
Но куда-то делась душевность домашних московских посиделок и чувство дружеского плеча. Сула работала в медицинском центре, работа её была унылой, скучной и однообразной. Добродушный, неприспособленный к перипетиям судьбы Моисей Борисович взялся на дому репетировать детишек по физике и математике, но стыдился брать за это деньги. Вскоре выяснилось, что больное сердце Берты Давидовны с трудом переносит местный климат. Суламифь мучительно искала выход. И он, как это нередко случается, нашёлся на североамериканском континенте.
Вскоре Суламифь перебралась в небольшой университетский городок, где, кроме студенческого кампуса, располагалась одна из самых известных микробиологических лабораторий, и куда Сулу пригласили руководить довольно многообещающим проектом. Освоившись, она перевезла к себе родителей. Время потекло стремительно и радостно. Суламифь быстро шла в гору. Её фамилия замелькала в научных статьях и в списках гостей, приглашённых на самые крупные профессиональные тусовки. Выступления на симпозиумах, открытые лекции в крупнейших университетах мира, соавторство в научных трудах приносило ей не только известность в широких общественных кругах, но и новые возможности в продвижении очередных проектов.
А проектов было много. Сула занималась и очередной попыткой разработать вакцину от СПИДа, и наблюдением давно изученных и доселе не опасных для человечества вирусов, которые под влиянием внешней среды вдруг начинали мутировать, превращаясь в грозное бактериологическое оружие, способное уничтожить всё живое на планете и изучением проблем нарушения иммунитета у жителей больших агломераций, и ещё массой более мелких, но не менее важных для жизни планеты проблем.
Родители, конечно, тайком вздыхали. Их дочь не принимала ухаживаний самых достойных, в их понимании, кавалеров, вернее, просто не замечала ни ухаживаний, ни, порой, самих кавалеров. Вместо романтического ужина в ресторане при свечах, она по вечерам, подобрав буйную копну иссиня-черных волос в небрежный узел на макушке и жуя бутерброд, сидела перед компьютером, редактируя очередную лекцию или переписываясь с коллегами и, похоже, совсем не планировала дарить родителям черноглазых, кудрявых внучат.
К счастью, Берта Давидовна и Моисей Борисович были людьми мудрыми, понимающими, что у каждого человека – своя стезя, и он должен пройти её так, как задумано Создателем, и даже самым близким людям не стоит пытаться влиять на этот путь.
Семь безумно напряженных и бесконечно счастливых лет пролетело для Сулы как одно мгновенье. В 2001 году в их дом постучалась беда. Усталое сердце Берты Давидовны остановилось навсегда. Через два дня после похорон вслед за хозяйкой тихо ушёл за радугу любимец всей семьи, рыжий пушистый Тима. Моисей Борисович от горя совсем потерялся. Целыми днями он бесцельно бродил по дому и, то разговаривал с фотографией жены, то мыл - перемывал пустые мисочки Тимы.
Суламифь с тревогой и беспокойством наблюдала, как тает на глазах любимый папа. Надо было опять что-то срочно предпринимать. Первым делом Сула тихонько собрала кошачьи миски, его любимый пледик, остатки корма и валяющихся по всему дому пищалок–мышек в большой пакет и отнесла всё это в находившийся неподалёку кошачий приют, прибавив к пакету ещё и небольшую сумму денег. Потом надолго зависла в интернете на сайтах по покупке и продаже недвижимости. Через несколько дней она нашла то, что искала. Прикинув, что, если прибавить к накопленным сбережениям гонорар за соавторство в недавно изданной книге, то средств на покупку задуманного вполне хватит, Суламифь набрала на своём мобильном телефоне нужный номер.
Вскоре, после удачной сделки, она стала владелицей скромной двухэтажной квартирки с мансардой в одном из кварталов очаровательного прованского городка – коммуны Сен-Поль-де-Ванс. Сула привезла туда отца, поначалу абсолютно равнодушного ко всем происходящим с ним переменам.
Но через пару месяцев она с облегчением поняла, что силы и душевное здоровье понемногу к Моисею Борисовичу возвращаются. Ему очень нравилось подолгу гулять по древним узким улочкам, заполненными шумными многоязычными туристами в шортах и шлёпанцах. Он гордился тем, что на одной из соседних улиц целых двадцать лет жил его великий соотечественник Марк Шагал, что здесь бывали Модильяни и Боннар. Моисей Борисович утверждал, что эти факты придают городу с и без того богатой историей налёт небрежного шика. Сула не очень представляла себе, что такое «небрежный шик», но каждый раз утвердительно кивала, дескать, да, конечно, именно небрежного шика.
Довольно быстро Моисей Борисович, неплохо с детства говоривший по-французски, нашёл себе новых знакомых, которых теперь любил церемонно издалека при встрече приветствовать, старомодно приподнимая шляпу. Кота Сула решила больше не заводить, но, позже, немного поразмыслив, пришла к выводу, что рядом с отцом всё же должна быть живая душа, хотя бы ради того, чтобы он не чувствовал себя одиноким в её, Сулы, отсутствии.
Однажды она, внутренне молясь всем богам, чтобы всё получилось так, как ей хотелось, аккуратно поставила папе на колени небольшую яркую сумку-переноску, на дне которой что–то возилось и попискивало. Моисей Борисович недоумённо туда заглянул и замер в изумлении, увидев крохотное существо с острой мордочкой, выпуклыми испуганными глазами и огромными ушами. Моисей Борисович бережно вынул его из корзинки, внимательно рассмотрел и, поцеловав в мокрый нос, прижал к груди. Это был щенок пражского крысарика, совсем ещё малыш, легко уместившийся на шершавой хозяйской ладони. Щенок с интересом глянул на своего человека и слегка лизнул ему палец. Суламифь облегчённо вздохнула. Встреча состоялась. Новый питомец был принят в семью и наречён Стёпой.
Теперь Суламифь могла перевести дух и заняться собственными делами и, в первую очередь, работой. Суле очень не хотелось возвращаться в университетский городок. Ей нравилось работать в лаборатории, но как приходить вечером в пустой дом, где уже не пахнет маминой стряпнёй, и не гремит по ночам на кухне своей миской пушистый Тимка? Без родителей ей было бы там так бесконечно одиноко, словно где-то внутри вдруг погасло крохотное, согревавшее душу, солнышко. К тому же Сула понимала, что придётся учиться жить по-другому, стараясь почаще уделять время сильно сдавшему отцу, а, значит, надо устраиваться хотя бы на этом континенте, а лучше бы и вообще в Европе. У неё были предложения от нескольких европейских университетов. Можно наконец–то дописать и издать свои до поры заброшенные труды по исследованиям мутирования штаммов.
Но для начала нужно было известить лабораторию о своём желании покинуть её и, по возможности, хорошенько отдохнуть. Так Сула и сделала. После того, как написанное руководителю лаборатории электронное письмо показалось в папке «Отправленное», Суламифь набрала в поисковике браузера адрес популярного сайта по бронированию. Выбрала себе номер в отеле на Лазурном берегу. Отель был четырёхзвёздочным, стоял в стороне от популярных туристических тусовок и даже имел свой песчаный пляж, что было немаловажно, потому что бесплатные городские пляжи побережья покрыты крупной галькой, на которой невозможно устроиться, не опасаясь обзавестись большими синяками на рёбрах.
Через неделю загорелая и отдохнувшая Сула сидела в мягком кресле в мансарде своего нового жилья, приспособленной ею и под спальню, и под кабинет одновременно, разбирая в компьютере накопившуюся за неделю почту. Моисей Борисович шумно суетился внизу, варил ароматный кофе и разогревал в микроволновке купленные утром круассаны. Стёпа интеллигентно тявкал, посматривая на лестницу в ожидании, когда Сула спустится и почешет ему ухо.
Сула прочитала письмо из своей лаборатории. Руководство очень сожалеет об озвученном госпожой Немерецкой решении, однако понимает причину, по которой оно было принято. Все пункты договора будут выполнены полностью. Руководство лаборатории надеется, что сотрудничество с госпожой Немерецкой полностью не прервётся, и в дальнейшем она найдёт время для своего участия в некоторых проектах лаборатории. Да-да-да.
Второе письмо было из издательства. Учебное пособие в соавторстве госпожи Немерецкой выйдет в продажу в следующем месяце. Отлично.
Далее следовали рекламные сообщения, которые Сула обычно удаляла не читая. Осталось одно, последнее. Сергей Лисовец, приятель студенческой юности, писал, что стал обладателем престижной премии и на радостях решил собрать старых друзей, чтобы отпраздновать такое замечательное событие, и не где-нибудь, а прямо в открытом море. По этому поводу в турецком Мармарисе на целых десять дней была арендована яхта. Приглашён очень узкий круг близких людей, и Сергей надеялся, что Сула тоже присоединится.
Суламифь задумалась. Ей не особенно хотелось попасть в очень узкий круг чьих-то близких людей. У неё был своё уютное жилище, любимый папа, умеющий варить умопомрачительный кофе, и ещё совсем маленький, но преданный и бесстрашный Стёпа.
Сула вообще очень остро ощущала своё приватное пространство и ей обычно становилось неуютно, если появлялось чувство, что чужие люди вторгаются внутрь зоны её комфорта, как физически, наполняя собой весь атмосферный объем, так и морально, задавая навязчивые или бестактные вопросы, либо обрушивая на неё поток собственных жалоб и проблем, большая часть которых, как правило, не стоила выеденного яйца. Обычно в таком случае она старалась потихонечку выскользнуть из толпы, на время уединиться где-нибудь, пройтись по воздуху, продекламировать про себя что-нибудь из любимой с юности Ахматовой. Это всегда помогало отдышаться и восстановить душевное равновесие.
Вряд ли такое возможно на яхте, с иронией подумала она. Разве что прыгнуть прямо в море и, борясь с волнами, декламировать вслух Ахматову. И к тому же, она не могла вспомнить, чтобы в последнее время в мире науки присуждались какие-либо заметные премии.
С другой стороны, Сула очень скучала по друзьям своей московской юности и всё ещё недоумевала, куда они все подевались, почему не отвечают на письма, которые она разослала по старым адресам в надежде, что кто–нибудь откликнется, не появляются в соцсетях.
Особенно её тревожила судьба Ирмы Гейцевой, девочки из соседнего дома, с которой они дружили с детских лет. На последнем курсе с ней случилась какая-то история, которую Сула тогда пропустила мимо ушей. К её удивлению, внезапно Гейцева начала подругу избегать. Сула очень корила себя за то, что, погрузившись в свою кандидатскую, не предприняла попытку выяснять причину внезапной неприязни к себе своей лучшей подружки, не попыталась, если нужно, ей помочь, а повела себя как холодная и бездушная эгоистка. Лишь закончив аспирантуру и защитив диссертацию, Суламифь опомнилась. Но было уже поздно. Получив диплом, Гейцева исчезла из Москвы.
Сергей Лисовец был тогда единственным из оставшихся на родине друзей, кто откликнулся на её письмо. Он по-прежнему жил в Москве, уверенно делая отличную карьеру. Про Ирму он знал немного: вышла замуж за Ваню Княжича и даже, кажется, стала мамой. А потом они уехали в какой-то глухой городок, и больше от них никаких известий не было. Суле тогда показалось, что Лисовцу было неприятно вспоминать и Ирму, и Ивана. Больно сухим было его сообщение.
С тех пор прошло уже несколько лет, и Суламифь надеялась, что, возможно, теперь о Княжичах может быть известно больше, чем тогда. Ведь не иголrb же они оба в стоге сена. Надежда вытряхнуть из Сергея всё, что ему известно о старых институтских друзьях, заставила Сулу ответить Лисовцу, что да, она с удовольствием присоединится к их обществу.
Лисовец встретил Немерецкую в аэропорту Даламана. Суламифь едва узнала в холёном, с головы до ног «упакованном» в известные бренды, упитанном мужчине с солидным брюшком и пробивающейся плешью плечистого, сложенного как Давид, комсорга второго потока Серёжку Лисовца. Меньше, чем через час такси доставило их в марину, где в бликах волн, покачивая мачтами, нежились белоснежные яхты. Лисовец картинным жестом пригласил Сулу на борт одной из них.
Суламифь зашла на борт, слегка нахмурилась. Привыкшая к спартанской простоте, она была ослеплена бутафорским блеском позолоты, вычурной отделкой кают-компании. На большом столе в центре кают-компании красовались недопитые бутылки пива и разорванный пакет с остатками чипсов.
Господи, зачем я здесь, тоскливо подумалось ей. Была ещё надежда на то, что «узкий круг», по крайней мере, окажется близким ей по интересам. Но и здесь Сула терпела полное фиаско.
После того, как она расположилась в отведённой ей каюте, умылась, переоделась в свободные шорты и кремовую футболку, подобрав свои роскошные волосы в пышный пучок на затылке, Сула была представлена гостям.
Первой среди них оказалась невыразительная полноватая прыщавая девочка лет четырнадцати, дочь Сергея Наташа. Сула попыталась с ней пообщаться, но Наташа всё время жевала жвачку, слушала в наушниках рэп и на гостью не обратила никакого внимания.
После Наташи Сергей подвёл Суламифь к немолодой паре, по комплекции и манерам сильно напоминающей чету Соевых из любимого Сулой кинофильма. Лисовец угрём извивался вокруг этой пары, ловя каждый взгляд надменного господина, жарко прошептав Суле на ухо, что Владимир Иванович – это человек, который может буквально всё.
Сула рассеянно поприветствовала эту привыкшую к всеобщему обожанию кладезь возможностей и отошла к борту судна, расстраиваясь всё больше и больше. Сидела бы сейчас с папой на их милой уютной кухоньке, пила бы кофе с корицей, а Стёпа лежал бы рядом, влюблённо глядя на хозяйку своими огромными выпуклыми глазами.
Зачем ей эти бутафорские позолоченные вензеля на дубовых дверях кают, эта примороженная девочка с пустым, ничего не выражающим взглядом, непрерывно работающая челюстями, эта напыщенная пара, воспринимающая своё присутствие здесь, как бесценный дар для всей мировой общественности.
От огорчения Суламифь чуть не расплакалась, но вовремя взяла себя в руки и несколько минут, мерно дыша, пристально смотрела на воду. Когда слёзы отступили, и ком в горле, наконец, растаял, она резко повернулась, чуть не столкнувшись лбом со стоящим за её спиной человеком.
– Простите! – на ломаном русском проговорил он, – Я не хотел вас напугать.
Сула отпрянула от неожиданности, взглянула на говорящего и оторопела. И было от чего. На неё смотрело лицо инопланетянина, какими их обычно изображают в иллюстрациях к фантастическим романам. На продолговатом, отсвечивающим голубовато–серебристым светом, лице темнели глубокие миндалевидные провалы глаз. Череп был покрыт совершенно белой растительностью, и вокруг него простирался яркий пылающий нимб. Правда, одет он был вовсе не в голубой скафандр, а в обычную, облегающую не слишком идеальный торс, футболку. Пришелец смотрел на неё с интересом, как рассматривают красивую птичку или редкую бабочку.
Почувствовав, что Суламифь, того гляди, хлопнется в обморок, он усмехнулся, мягко взял её за плечи и развернул так, чтобы солнце перестало бить ей в глаза. И тут всё стало понятно. Сула даже покраснела от стыда за свою внезапную панику. Рядом с ней стоял совсем не инопланетянин, а обычный человек планеты Земля. То, что она приняла за подобие пылающего нимба, были всего лишь лучи солнца, которое он заслонил своей головой. Чёрные провалы глаз оказались обычными тёмными очками.
Теперь, когда солнце светило в спину, можно было разглядеть человека лучше. Правда, всё-таки назвать его совсем обычным было бы довольно затруднительно. Незнакомец был альбиносом, от чего в ярких солнечных лучах и казалось, что от его светлой кожи и совершенно белоснежных волос исходит голубовато-серебристый свет. Когда мужчина снял очки, Сула подумала, что он необычен даже для альбиноса, ибо раскосый азиатский разрез глаз предполагал черноту ресниц и темноту глаз. В действительности блёкло-серые радужки под красноватыми, как будто воспалёнными, веками обрамлял такой же белоснежный пушок ресниц. В довершение ко всему на левой щеке фальшивого инопланетянина красовалось довольно большое багровое родимое пятно, похожее на раскинувшую в полёте крылья бабочку. Когда он улыбался, бабочка на его щеке как будто оживала.
Незнакомец спокойно подождал, пока Сула перестанет на него пялиться, и на том же ломаном русском произнёс:
– Позвольте представиться. Меня зовут Энтони Ван Ши. Как и вы, занимаюсь микробиологией. Прошу прощения, мадам, говорите ли вы по-английски? Я неплохо понимаю по-русски, но ваше построение фраз, мне, к сожалению, даётся с трудом.
– Откуда вам известно, чем я занимаюсь? – неизвестно почему вскинулась Суламифь, но тут же спохватилась, и, переходя на английский язык, сказала:
– Простите, это от неожиданности. Суламифь Немерецкая. И да, вы правы, я ваша коллега, – она, наконец, окончательно успокоилась и даже улыбнулась.
Энтони тоже улыбнулся, и на левой щеке ожила и затрепетала багровая бабочка. Ни весь его облик, ни улыбка не отличались привлекательностью, наоборот, скорее отталкивали странностью черт, отсутствием красок и жёсткостью циничного взгляда.
Но тем не менее, Сула с удивлением почувствовала необыкновенную притягательность этого, по всей видимости, неординарного человека. Ей хотелось его рассматривать, хотелось слышать его низкий гортанный голос, даже багровая бабочка на щеке не вызывала у неё какого-либо отторжения. Но это не было интересом женщины к мужчине, это было сложнее и мучительнее, сродни действию гипноза, когда часть мозга ещё способна сопротивляться, но другая часть уже медленно и неотвратимо уводит в бездну безволия.
– Может, спустимся в кают-компанию, выпьем кофе и поболтаем? Мне кажется, Суламифь, у нас может быть очень много общих тем. Я читал ваши работы. Они очень зрелые несмотря на то, что вы не так давно вырвались из вашего социалистического рая.
В голосе Ван Ши слышался явный сарказм, и Суле это не понравилось. Ей было за что упрекнуть свою родину, но она всегда вспыхивала гневом, когда кто-нибудь другой позволял себе по отношению к ней пренебрежительные высказывания. Она считала, что лояльность к уничижению страны, гражданкой которой она по-прежнему была, унижает её собственное достоинство. На скулах её вновь показался румянец, Сула выпрямилась, решительно подняв кудрявую голову, спокойно посмотрела в красноватые кроличьи глаза Энтони и, стиснув зубы, сказала:
– Мистер Ван Ши, моя родина была, есть и всегда будет для меня самым любимым местом на всей земле. Эта страна дала мне жизнь, счастливое детство, хорошее образование. Я ниоткуда не вырывалась, просто уступила страхам родителей, которых безмерно люблю. Любила…мамы уже нет… Но, если мне представится счастливый случай, я обязательно вернусь домой, в Москву.
Энтони с иронией ухмыльнулся её патриотическому спичу, но в глазах его промелькнуло уважение к девушке.
Они спустились в кают-компанию. Остатки чипсов и пустые бутылки уже исчезли со стола. Стюард принёс две дымящиеся чашечки кофе, два бокала с холодной водой, поставил вазочку с сахаром. Ван Ши, не делая попытки быть галантным, предоставил Суле самой отодвигать кресло, чтобы присесть, что Сулу, привыкшую к мужской обходительности, довольно сильно покоробило. Но он не обратил не это внимания и, удобно устроившись за столом, вынул из кармана мобильный телефон, выбрал в памяти номер и, подождав, когда в трубке отзовётся абонент, проговорил по-английски:
– Ты всё ещё в каюте? Поднимайся к нам, девочка. Я познакомлю тебя с весьма интересной дамой. Думаю, вы подружитесь.
Сула пригубила кофе и отпила большой глоток воды. Вода придавала кофе странный эффект. Она одновременно и подчёркивала вкус уже выпитого, и разгоняла желание нового глотка. Ван Ши её очень раздражал. Она не любила в мужчинах беспардонность и цинизм. Но, как ни странно, Сула, хоть и нехотя, но призналась себе, что ей уже не хотелось ни плакать, ни покидать судно. Ей хотелось злиться на Энтони, спорить с ним, раздражаться его манерами. Ей было с ним интересно.
– А вот и я, – раздался за спиной мелодичный грудной голос.
Суламифь обернулась. В дверях кают-компании, улыбаясь, стояла девушка. На вид ей было лет восемнадцать, вряд ли больше. Сула откровенно ею залюбовалась. Невысокая, обладающая стройным гибким телом, она была одета в просторные бирюзовые брюки и такого же цвета длинную тунику, выгодно подчеркивающие безукоризненное, покрытое почти прозрачным загаром, лицо. Невесомый белый шарфик нежной дымкой окутал её тонкую шею. Миндалевидные тёмно-карие глаза в обрамлении густых черных ресниц смотрели открыто и весело. Ровные белые зубы влажно блестели за приоткрытым чувственным ртом. Иссиня-черные волосы были заплетены в обычную косу, и это придавало девушке детскую трогательность.
– Боже мой, какая красота! – внутренне ахнула Сула, – В генах, конечно, присутствует Азия, но не только. В чертах есть и европейское, и ещё что-то. Возможно, Индия. И всё это смешано в таких пропорциях, что в целом получилась мисс Совершенство.
Ван Ши встал из-за стола и пошёл навстречу девушке. Она грациозно обняла его обеими руками за шею, а он бережно поцеловал её в алеющую от послеполуденного жара щеку. Сула заметила, что подслеповатые глаза Энтони в этот момент не источали обычного цинизма, наоборот, они были наполнены любовью и нежностью.
– Ха! – злорадно подумала она, – у тебя, несмотря на нацепленную тобой маску циничного хама, тоже есть ахиллесова пята, да ещё какая!
– Госпожа Немерецкая, позвольте представить вам мою дочь Мириам! – торжественно провозгласил Ван Ши.
– Вот это да, – мелькнуло в голове Сулы, – у эдакого, мягко говоря, не красавца такая потрясающей красоты дочь. Вот бы на маму посмотреть.
– Она улыбнулась, неловко выбираясь из своего тяжёлого кресла. Собственно, этого можно было и не делать, но Мириам почему-то была ей так симпатична, что Суле захотелось, чтобы девушка сразу увидела в ней для себя друга. Она пошла навстречу Мириам, протягивая ей руку и, опередив Ван Ши, открывшего рот, чтобы представить Суламифь дочери, сказала:
– Меня зовут Суламифь Немерецкая. Но вы, Мириам, зовите меня просто Сула.
Мириам улыбнулась Суле в ответ и легонько сжала протянутую ладонь обеими руками. Ладони у неё были сухими, прохладными, а тонкие изящные пальчики неожиданно крепкими.
– Ой, я рада познакомиться с вами! Столько о вас слышала…а ещё однажды ваша статья в медицинской газете спасла меня от «неуда». Нужно было писать работу, а материала по моей теме практически нет.
– Я тоже очень рада, – засмеялась Суламифь, – Чем вы будете заниматься, когда закончите учёбу?
– Хочу изучать болезни африканских племён, – серьёзно сказала Мириам.
– Мириам учится на биофаке в Университете Сорбонны, – вступил в разговор Энтони, и Суле на миг почудилось, что эта идея ему совсем не по вкусу.
В кают-компанию торжественно вплыла «чета Соевых». Владимир Иванович что-то спросил по-русски у супруги, потом перевёл на английский стюарду. Тот кивнул и через минуту принёс расположившимся на другом конце стола супругам пиво и вазочку с мороженым. Супруга Кладезя Возможностей, не глядя на присутствующих, принялась брезгливо ковырять ложкой в вазочке.
«Ей бы огурцами питаться при таких габаритах, а не в мороженом ковыряться,» – неприязненно подумала Сула, исподтишка разглядывая тумбообразную фигуру, обтянутую, несмотря на жару, ярко–малиновым трикотажным бархатным платьем с огромным декольте, в вырезе которого колыхался монументальный бюст. Мочки ушей дамы оттягивали тяжёлые серьги с бриллиантами. Такие же бриллианты поблёскивали на её толстых пальцах с кроваво-красным маникюром.
«Странные люди, собрались в компании провести несколько дней на морской прогулке, а ведут себя так, словно едут в плацкартном вагоне до Таракановки», – Суламифь вдруг спохватилась, опасаясь, что её мысли, наверное, отражает выражение её лица, и смутилась. Но, отвернувшись от «Соевых», она встретилась глазами с Мириам и увидела, что в глазах девушки пляшут смешливые искорки. Не выдержав, они обе прыснули.
В кармане зазвучал фрагмент либертанго Пьяццолы. Этот рингтон Сула поставила на свой мобильный на звонки от папы. Извинившись, она вынула телефон и вышла на палубу.
Папа беспокоился, что Сула не взяла с собой тёплую кофточку, штормовку и резиновые сапоги. Стёпа заливисто лаял в трубку, заслышав голос хозяйки. Кое-как перекричав возбуждённого крысарика, Суламифь успокоила Моисея Борисовича, не став переубеждать его в том, что прогулка на яхте не сродни выходу в море на рыболовецком сейнере, а только заверила, что плавание предполагает ежевечерние стоянки в маринах, где в магазинах можно купить всё необходимое, и просила, чтобы он без неё не слишком скучал, чаще гулял со Стёпой и не забывал пить в жару больше воды.
Когда, наконец, в трубке раздались короткие гудки, Сула убрала телефон в карман, оглянулась и вздохнула. Солнце клонилось к закату. За бортом тихо и ласково шуршал слабый морской прибой. Истеричные чайки, взмывая над волнами, вновь стремительно падали в прозрачную воду. Жара спадала. Возвращаться в душную кают-компанию не хотелось, и Сула решила прогуляться по берегу.
Идя к трапу, она чуть не споткнулась о сидящую на палубе Наташу. Девочка всё так же, сидя в наушниках и покачиваясь, видимо, в такт музыке, флегматично что-то жевала и даже не подумала подобрать под себя вытянутые ноги, чтобы дать Суле пройти. Разозлившись, Суламифь просто перешагнула через них, дав себе слово, что девица с этой минуты для неё вообще перестанет существовать как разновидность человека разумного, и сошла по трапу на берег.
Пройдясь по причалу, Сула залюбовалась покачивающимися на лёгкой волне яхтами. Красноватый солнечный диск медленно опускался к горизонту, отражаясь в морской ряби яркой розовато-серебристой дорожкой. Морской бриз остудил разгорячённую голову, лёгким поцелуем тронул завиток волос на виске девушки. Сула прикрыла глаза, с наслаждением всей грудью вдохнула воздух. Она с детства любила море, свежесть бирюзовой пены, успокаивающий душу шум прибоя, неповторимый, волшебный запах водорослей, а на губах – соль морских брызг с привкусом счастья.
Неожиданно девушка почувствовала чью-то руку у себя на талии, вздрогнула и тут же расслабилась, увидев перед собой холёную физиономию Лисовца.
– Не боись, Немерецкая, – осклабился тот, переходя с английского на родной язык, – Чего сбежала-то?
– А ты не хватайся за меня как за поручень в трамвае, – неожиданно для самой себя огрызнулась та, – Просто вышла пройтись, чего здесь странного?
– Ладно, не злись, Немерецкая. Не уходи далеко, а то украдут тебя турки, что делать станем? Лучше скажи, как тебе Мириам? Правда, чудо? Глазки, губки… Талия обалденная. А кожа… ммм…
Лисовец плотоядно облизнулся от вожделения. Сула поморщилась.
– Лисовец, ты вроде как женат, разве нет? И потом, девушка тебе в дочери годится, чуть постарше твоей Натальи. Лучше расскажи мне, Ван Ши… кто он такой? Откуда он знает мои, как он выразился, труды, которые чаще называют методичками?
Лисовец тут же посерьёзнел и даже как-то изменился в лице.
– Ты что–нибудь слышала про «Бингду»?
Сула напрягла память, пытаясь отыскать в ней это странное корявое название.
– Если не ошибаюсь, эта одна из тех лабораторий, где-то в Азии, которая занимается изучением редких вирусов. Из подобных, кажется, ещё есть какая-то Санта Мадре, но та вроде не на нашем континенте.
– Воот! Ван Ши – основатель и владелец этой самой лаборатории. А ещё у него на границе с Россией есть офигительная клиника нетрадиционной медицины. Там практикуют врачеватели, собранные Энтони со всего мира. На ноги ставят тех, на ком традиционная медицина давно крест поставила, во как! Там такие люди бывают, – Сергей выпучил глаза, выразительно поднял указательный палец вверх и продолжил, – Ван Ши – это вообще человек-легенда. Он уже лет двадцать, если не больше, занимается изучением самых экзотичных вирусных заболеваний. И ради этого он бывал в таких дебрях, Немерецкая, где мы бы с тобой оба дуба дали от кучи всяких непонятных болячек часа через два после того, как туда бы попали, а он вернулся домой живым и здоровым. Вот так. Несколько раз на себе испытывал действие собственных антивирусных препаратов, заражая себя вирусами. Один раз еле выжил после этого. Два года провёл в джунглях, изучая народную медицину местных племён.
Сергей говорил оживлённо, драматично всплёскивая руками. Суле даже показалось, что его глаза в этот миг были слегка безумными, но она тут же отогнала от себя эту мысль. Видимо, Энтони был для Лисовца, в некотором смысле, кумиром. Сергей закончил свой пафосный монолог, сделал паузу и вдруг улыбнулся:
– О твоих трудах, которые ты скромно именуешь методичками, конечно же я ему поведал. Надо же было похвастаться подругой юности.
– А Гейцевой с Княжичем ты не хотел бы похвастаться? – тут же вскинула брови Суламифь, – Они ведь тоже были друзьями твоей юности.
По лицу Сергея она поняла, что ему этот разговор по-прежнему неприятен. На его счастье, недалеко от причала остановилось такси, из него вышли двое, мужчина и женщина. Лисовец заулыбался и, приветственно распахнув свои объятия, пошёл им навстречу. Это были последние из приглашённых им гостей.
Четыре дня пролетели незаметно и, как призналась себе Суламифь, весьма приятно. Последняя пара гостей, московский чиновник от медицины и его подруга, оказались простыми и весёлыми. К тому же оба играли на гитаре, обладали неплохими голосами и, к общему удовольствию, охотно демонстрировали свои умения при первой просьбе. Слаженная яхтенная команда мастерски вела судно от марины к марине. Во время переходов Сула в одиночестве устраивалась на корме, любуясь прибрежными пейзажами.
Но на пятый день она заскучала. Песни под гитару начали повторяться, пейзажи стали казаться до слёз однообразными. Даже устроенное Энтони представление, которое он назвал «чайной церемонией», Сулу не впечатлило, хотя получившийся в результате длительных манипуляций Энтони напиток на вкус оказался очень приятным.
Она уныло резюмировала, что её попытка прознать что-нибудь про старых московских друзей опять провалилась, и даже полученная Лисовцом премия, которая свела их всех на этом судне, оказалась бутафорской. На самом деле это было благодарностью столичных властей за финансовый вклад Лисовца в восстановление когда-то разрушенного храма. Суламифь скептически подумала, что такой денежный оборот не очень-то напоминает настоящую благотворительность, впрочем, она давно научилась подобному не удивляться.
Когда яхта встала на якорь у борта последней турецкой марины, после чего её путь лежал на греческие морские просторы, Сула собрала свои вещи, тепло попрощалась с командой, поблагодарила за путешествие новых знакомых и сошла на берег. Сергей повздыхал, но удерживать не стал, лишь притянул к себе как старого друга и быстро поцеловал в щёку. Спустя несколько часов Суламифь под радостный лай Стёпы уже с нежностью обнимала отца.
Распаковав дорожную сумку, Сула с некоторой досадой подвела итог: морская прогулка была хоть и очень комфортной, но совершенно бесполезной. Сведённые этим событием в одну группу случайные люди ничем не были друг другу интересны, а потому у них не было шансов стать, если не друзьями, то хотя бы на долгие годы хорошими знакомыми. Суламифь не сомневалась, что о ней забыли навсегда всего через несколько минут после того, как с ней попрощались. Тем горше была мелькнувшая мысль, что старых друзей она, похоже, тоже потеряла навсегда.
Но на этот раз Сула ошиблась. Через три недели на её электронную почту пришло письмо. Лаборатория микробиологии «Бингду» приглашала госпожу Немерецкую к плотному сотрудничеству по очень перспективным направлениям. Условия сотрудничества были достаточно комфортными. Учтена была даже необходимость регулярно навещать пожилого родителя.
В памяти всплыл Лисовец, с безумным взглядом расхваливающий Энтони, и Сула закусила губу. Не очень-то ей нравилось, как легко и просто проник Ван Ши в её личную жизнь, холодно и бесстрастно вытряхивая на поверхность всё, чем она ни с кем не собиралась делиться. Она ведь не рассказывала Энтони ни про отца, ни про поиски новой работы. Но, с другой стороны, то, что всё это не было обойдено стороной, надо признать, её подкупило. Никто не заставит меня пахать там пожизненно, заявила она себе и, выдержав для приличия некоторую паузу, приняла заманчивое предложение.
С этого момента судьба Сулы Немерецкой незаметно для неё самой сделала новый вираж и потекла по другому руслу. Нет, Суламифь по-прежнему была одержима любимым делом, но жизнь её приобретала какой-то иной, более глубокий смысл.
Она практически перестала присутствовать на крупных научных тусовках, избегала выступлений на международных конференциях, стараясь выкраивать возможности как можно чаще бывать с отцом. Но, вместе с этом, в её жизни начали появляться события, похожие на недостающие пазлы в давно отложенных головоломках. Пара предложенных Энтони экспериментов оказались очень кстати для логичного завершения отложенной научной монографии. Исследование нового типа вирусов давало возможность вернуться к созданной когда-то вакцине и, после внесения некоторых корректив, протестировать её на лабораторных крысах.
Сула не почувствовала, как с головой погрузилась в странный водоворот, где только что созданное немыслимым образом притягивало к себе незаконченное или заброшенное, и, дополняя и обогащая одно другим, превращалось в нечто новое и, как казалось Суле, почти совершенное.
Единственное, что порой в лаборатории её напрягало, это непонятные эксперименты Ван Ши, которые он иногда проводил сам, иногда с обычной для него циничной фамильярностью приказывал проводить ей, при этом требуя скрупулёзного ведения журнала событий и не затрудняясь объяснением цели. Несколько раз Сула потом обнаружила, что тщательно заполненные ею листы журнала потом оказывались вырванными и непонятно куда исчезнувшими. В душе Немерецкой в такие моменты поднимал голову, обычно дремавший дракон беспокойства и тревожно нашёптывал ей: «Опасность, Сула, опасность! Что-то во всём этом не так…».
Манеры Ван Ши давно не раздражали и не коробили, но она не могла не замечать некоторые странности и в самих этих экспериментах, и в том, что проводились они, чаще всего после того, как в дни каникул домой приезжала Мириам, которую Ван Ши любил какой-то совершенно неистовой, сумасшедшей любовью.
Впрочем, как-то подумалось Суле, почему она решила, что это была полубезумная любовь? Возможно, просто обычная, родительская, как любят отцы свою единственную красавицу-дочь, к тому же выросшую без матери, умершей от какой-то болезни очень давно, когда Мириам была ещё совсем крошкой.
Сула не была сильна в этой теме, ибо в её сердце так и не постучалась ни большая любовь, ни желание стать матерью. Всё это ей с лихвой заменяла работа, отец и, как ни странно, немного и сам Ван Ши. Между ней и Энтони никогда не было ни романтических ухаживаний, ни, тем более, дружеского секса. Энтони, как и со всеми сотрудниками, был с ней всегда грубоват, если не сказать, хамоват. И всё же Сула шестым чувством ощущала, как он окутывает её своей заботой, не как любовник, скорее, как любящий старший брат. Она перестала замечать его некрасивость, если не сказать, уродливость, рыхлую полноватую фигуру и неприятную манеру общения. Энтони прочно завоевал своё место в её душе, и ей это было приятно.
Между тем, жизнь продолжала преподносить на блюдечке недостающие пазлы. Это было очень странное и волнующее ощущение. Суле казалось, что Вселенная читает её мысли. В соцсетях, к своей радости, стала находить появляющиеся странички своих старых школьных и институтских друзей. Видимо, жизнь на покинутой ею родине начала, наконец оттаивать, и у уставших держаться на плаву людей появилась несмелая уверенность в своём будущем, а затем вновь вернулась потребность общения.
ОКОНЧАНИЕ ГЛАВЫ В СЛЕДУЮЩЕЙ ПУБЛИКАЦИИ...