Взлететь • 14 апреля 2025
Автор: Андрей Ходорченков
Фото: Unsplash
В российской благотворительности принято стесняться денег, избегать слова прибыль и работать на энтузиазме. Ольга Флер делает ровно наоборот: привлекает венчурные инвестиции, оптимизирует штат с помощью ИИ и открыто говорит, что НКО должна зарабатывать. За 10 лет Meet for Charity собрала 0,5 млрд руб. для 220 фондов — и впервые вышла в плюс.
Большая беседа главного редактора «Инка» Андрея Ходорченкова с Ольгой Флер о том, почему благотворительность работает только тогда, когда думает как бизнес.
В российской благотворительности принято стесняться денег, избегать слова прибыль и работать на энтузиазме. Ольга Флер делает ровно наоборот: привлекает венчурные инвестиции, оптимизирует штат с помощью ИИ и открыто говорит, что НКО должна зарабатывать. За 10 лет Meet for Charity собрала 0,5 млрд руб. для 220 фондов — и впервые вышла в плюс.
Большая беседа главного редактора «Инка» Андрея Ходорченкова с Ольгой Флер о том, почему благотворительность работает только тогда, когда думает как бизнес.
Встреча мечты
Андрей:
— Как вообще появилась идея продавать звезд?
Ольга:
— Мне всегда были интересны масштабные личности. Может, именно поэтому я и создала этот проект. Я с детства интересовалась, как мыслят лидеры. У моих подруг были успешные мамы, тети. Одна даже была правой рукой Сечина в «Роснефти». Я помню, что в детстве хотела встретиться с Кондолизой Райс. Я тогда ничего о ней не знала. Просто думала, какая мощная женщина, как она вообще могла оказаться на этой позиции! Если можешь к таким людям прикоснуться и спросить — можешь узнать какой-то секрет. На этом, наверное, и основан проект.
Андрей:
— Расскажи про самую интересную встречу.
Ольга:
— Таких встреч было много. Мне запомнилась с Парфеновым. Он мне сказал: «Вы знаете, я жуткий интроверт, я бы никогда ни на какую встречу не согласился. Я люблю книжки и дачу — каждую субботу уезжаю на дачу, возвращаюсь в понедельник и вообще ни с кем не разговариваю». Но ему позвонил фонд и сказал, что за эту встречу готовы заплатить 500 тыс. руб. и фонд закроется, если они не получат эту помощь. И он поехал. У меня до сих пор мурашки от этой истории. В этом, наверное, и есть моя миссия.
Еще фонды начали выделять сотрудников, которые у них ведут только нас, Meet for Charity. Для них это стало настолько мощным cash flow (англ., поток денег, который регулярно приносит доход. — Прим. ред.), что они 24/7 ищут героев и постоянно договариваются. Сейчас мы стали сильным брендом, поэтому у нас мало отказов.
Мы работаем и с региональными маленькими фондами, у которых 5–10 млн руб. оборота в год. И им, конечно же, сложнее.
Андрей:
— Вам в этом году исполняется 10 лет. Для тех, кто впервые о вас слышит, расскажите: как проект устроен, какие у него цели, сколько людей над ним работает?
Ольга:
— Я называю нас модным словом Charity Tech — технологическая благотворительность. В свое время «Такие дела» (медиапроект о благотворительности. — Прим. ред.) были «айсбрейкером» (первый заметный проект в новой сфере, который снижает барьер входа, делает тему понятной широкой аудитории и запускает массовый интерес. — Прим. ред.) в благотворительности. И мы захотели быть такими же.
Наш проект как устроен: есть благотворительные фонды со своими проблемами. Какими, думаю, ты знаешь, — сложно привлекать средства. Существуют разные инструменты: система рекуррентных платежей (регулярные пожертвования. — Прим. ред), реклама, и так далее. Какой инструмент предлагаем мы: к нам приходит благотворительный фонд с героем — ну, например, с Ксенией Собчак или с Михаилом Фридманом. Встреча с этим героем выставляется на аукцион, победитель которого получит возможность встретиться со знаменитостью лично. Фонд подает заявку нам — и если нам нравится, мы размещаем лот у себя на платформе.
Андрей:
— То есть продюсирование встречи ложится на плечи благотворительного фонда, правильно?
Ольга:
— Договоренность с героем, да. У нас есть 220 благотворительных фондов, которые ежедневно присылают нам тысячи заявок. Если раньше мы уговаривали НКО этим заняться, то сейчас они сами очень активны. Даже есть конкуренция, когда к одному герою приходит несколько фондов. Вот, например, недавно к Маше Лапук (основательница PR-агентства Vinci и совладелица «Инка». — Прим. ред.) обратились с просьбой поучаствовать.
Покупатель бьется за встречу на аукционе — игровая механика, азарт, это прикольно. Тот, кто предложит самую большую ставку, выигрывает персональную встречу с этим героем: на кофе, концерте, экскурсии, — формат зависит от героя. По завершении аукциона 20% удерживает платформа (это мы), а 80% уходят благотворительному фонду. Такая модель позволяет фондам получать дополнительный, масштабируемый источник дохода без увеличения операционной нагрузки.
Андрей:
— Вы НКО, правильно? То есть вы эти деньги тратите на вашу операционную деятельность: зарплаты, обеспечение работы сайта, и так далее.
Ольга:
— Да, на операционную деятельность, это в рамках закона. До внедрения ИИ нам не всегда хватало этих средств, но сейчас, после автоматизации, у нас с 13 человек штат сократился до четырех. Нам не нужен большой ФОТ, и у нас впервые за 10 лет появилась даже прибыль от операционной деятельности.
Мы автономная некоммерческая организация. По закону мы можем извлекать прибыль, но исторически этого не делали. Сейчас для нас важно стать коммерчески устойчивыми и интересными для партнеров, чтобы привлекать ресурсы на развитие. Это напрямую влияет на масштаб: больше инвестиций — больше лотов, больше помощи фондам.
Следующий шаг — автоматизация. Мы хотим уйти от ручного поиска героев и перейти к ИИ-агентам, которые будут находить релевантных людей и выстраивать с ними персональную коммуникацию. Условно — система сама пишет и приглашает: «Вы нам интересны как главный редактор “Инка”».
Мы используем ИИ для масштабирования точной, персонализированной коммуникации и привлечения новых участников платформы — аккуратно, уместно и по делу.
Андрей:
— Ты сказала, что фонд, который к вам приходит, должен, условно, «спродюсировать звезду». То есть вы в этом смысле маркетплейс — корректно вас так называть?
Ольга:
— Да, мы называем себя так — маркетплейс встреч.
Теория шести рукопожатий
Андрей:
— Многие фонды делают великие дела. Но, например, не обладают экспертизой «добыть селебрити». Ты им помогаешь?
Ольга:
— Мы им даем инструменты: рассказываем, как пригласить, проводим обучающие презентации. И потом — есть прекрасная теория шести рукопожатий (теория, согласно которой любые два человека на Земле разделены не более чем пятью уровнями общих знакомых. — Прим. ред.), по которому даже мы с тобой можем дойти до Киркорова.
Андрей:
— Ну, мы с тобой, может быть, и в одном рукопожатии от Павла Дурова — только это не значит, что он будет согласен.
Ольга:
— Значит, надо правильно его просить. Кстати, про Дурова это не шутка. Я была с ним на благотворительном мероприятии, которое устраивал фонд «Обнаженные сердца», и не ушла, пока не взяла номер его мобильного. Когда я активно была вовлечена в операционную деятельность фонда, я очень много поводов находила. Все началось с того, что проект назывался Date for Charity — свидание для благотворительности. Я четко помню, как написала Сергею Капкову, тогда руководителю Департамента культуры Москвы. Капков был тогда на пике популярности, только переделал Парк Горького. Он застеснялся: «Ольга, ну, а что скажет моя девушка?» Я говорю: «Ну, ради благотворительности же можно». И он согласился. Одной из первых участниц у нас была Ира Горбачева (на тот момент актриса была замужем за актером Георгием Калининым. — Прим. авт.).
Андрей:
— У вас отличный нетворкинг. Надо этой экспертизой по максимуму делиться с фондами в регионах. Конечно, им того же Киркорова зацепить сложней.
Ольга:
— Это мое предназначение. Когда мне было лет 25, я пришла в детский дом, который остался без финансирования. И мне нужно было идти к очень большим бизнесменам — Фридману, Авену, Герману Хану — просить средства. Тогда у меня страх отбило: у меня 30 детей, которым нужна еда и вода.
Секрет коммуникации в том, что мы все одинаковые. Когда отключают свет, когда COVID. У всех есть мама, папа, дети, собаки. Я никогда не понимала разницы статуса: заработал много денег — значит, к нему нужно относиться как-то особенно. Нужно всегда уважительно относиться друг к другу. Да, у меня было восхищение этими людьми — они многого достигли и могут кому-то помочь. Вот с этим восхищением и отсутствием границ я к ним и обращалась.
Андрей:
— У тебя сейчас какое процентное соотношение региональных и столичных фондов?
Ольга:
— Нужно посмотреть статистику, но мне кажется, 50/50. Не все крупные фонды хотят с нами работать. Некоторым мы, может, не очень нужны. Например «Фонд Хабенского» не хочет с нами работать категорически, хотя у них очень классный состав и они очень дружат с бизнесом. Мы существуем на 20% всех пожертвований, которые приходят, по закону, но нас все время стыдили за эту комиссию. А я считаю, что она должна расти. Комиссия платформы — это инвестиция в инфраструктуру, которая позволяет фондам привлекать значительно больше средств. Мы рассматриваем ее как инструмент масштабирования благотворительности, а не издержку.
Я очень люблю книжку, которую продвигал Митя Алешковский (признан иноагентом на территории РФ. — Прим. ред.), — «НеБлаготворительность» Дэна Палотты. Там написано, что благотворительность ничем не отличается от бизнеса: там должны работать такие же мотивированные люди, должны быть такие же команды. Просто другая миссия. И мне это очень близко, пусть, может, меня за это где-то не принимают.
Андрей:
— Тебе нужны конкурентоспособные зарплаты, потому что, к примеру, хороший SMM-щик может пойти туда, где платят в три раза больше. А хочется человека, который не просто будет готов помогать людям, но и отлично умеет это делать.
Ольга:
— Хочется лучших людей, потому что живешь проектом. Даже сейчас — после 10 лет, после рождения ребенка, — я поняла, что если проект будет зарабатывать, это совсем не скверно. У меня был период, когда я этого стеснялась и мне казалось, что это неправильно. Сейчас нет такого. Мы прошли через COVID, СВО — было очень сложно удержаться.
Эмоциональная покупка
Андрей:
— Знаешь, с чем я сталкивался, когда занимался похожим проектом? Люди, когда выбирают рекуррентные платежи, не всегда понимают, на что подписываются. Они думают, что помогают благотворительным фондам, но, например, деньги идут на уставную деятельность.
Ольга:
— У меня в Дубае было сообщество на 2 тыс. человек, где я ввела маленькие рекуррентные платежи как благодарность за то, что мы существуем. И 8% людей согласились, а 92% сказали, что это грабеж.
Мы еще не привыкли к культуре благотворительности, не приучили к ней людей. Даже мои сотрудники говорят, что им неудобно продвигать Meet for Charity. А мы ведь приумножаем пожертвования. Если бы не мы, не было бы 0,5 млрд руб. на нужды 220 благотворительных фондов.
Андрей:
— Цифра впечатляет. Какая у вас модель привлечения инвестиций?
Ольга:
— Да, мы привлекали три раунда инвестиций и сейчас будем делать четвертый. Почему мне пришло это в голову? В 20 с чем-то лет я познакомилась с Рубеном Варданяном (в заключении в Азербайджане. — Прим. ред.). Подбежала к нему и сказала: «У меня есть проект». А он мне: «Проект зарабатывает деньги? Вот, Оль, когда ты будешь зарабатывать деньги, тогда и приходи ко мне за поддержкой». Рубен мне очень жестко тогда объяснил, что благотворительность должна быть построена на устойчивой модели.
Первый год наш фонд заявлял о себе на Facebook* (компания Meta признана нежелательной на территории РФ. — Прим. ред.). Потом я уехала в Кремниевую долину, потому что решила, что мы венчурный проект, который должен найти инвестиции на создание технологической платформы. Там я прошла весь путь, словно герой фильма «Социальная сеть»: когда ты нервничаешь, ждешь инвестора, думаешь, что сейчас Илон Маск будет где-то рядом и ты к нему подойдешь. Это была огромная школа жизни, где я познакомилась со всеми русскоязычными предпринимателями: с Колей Давыдовым (Николай Давыдов — партнер венчурного фонда Gagarin Capital. — Прим. ред.), с Либерманами (братья Даниил и Давид Либерманы — серийные предприниматели, инвесторы). Встретила Сергея Брина на одной из домашних вечеринок, но я не знала, что это он. И они меня научили, как это строится на уровне идеи.
Ольга:
— Когда мы с командой вернулись в Россию, на горизонте появился американский инвестор, который вкладывает только в социальных предпринимателей. Он тогда сказал: «Я тебе конвертирую в заем $300 тыс.». Я тогда позвонила родителям: «Я подняла от инвестора $300 тыс.!» А они, люди с советским мышлением, ответили: «Верни, как так можно! Это же чужие деньги!»
Эти деньги пошли на рост и создали инфраструктуру, которая сейчас принесла $5 млн. И при этом он еще и получил возврат инвестиций, потому что мы привлекали другой раунд и отдали ему деньги.
Андрей:
— Чувствуешь ли ты, что сейчас падает покупательская способность и вас, как НКО, это тоже задело?
Ольга:
— Честно — пока не чувствую. Да, бывают просадки в чеках, но у нас очень эмоциональные покупки и все стабильно идет. За последние три-четыре года мы выросли с 65 млн руб. оборота в год до 150 млн руб. Мы впервые вышли на положительный операционный результат после оптимизации через ИИ. И как будто бы потребность в общении и в контактах только растет. Кто-то говорил, что в 90-х было похожее время: тоже сложно, люди начинают больше коллаборировать. Все-таки 85% лотов у нас — бизнес. Мы начинали с «Собчак», а в итоге — это скорее условный Тиньков* (признан иноагентом на территории РФ. — Прим. ред.).
Андрей:
— Какие у тебя финансовые планы по итогам года? Они оптимистичные, как я понял?
Ольга:
— Да. Я планирую сначала дойти 300 млн руб. оборота в год, потом до 500 млн, и потом до 1 млрд руб. Есть такая амбиция. Мы росли преимущественно органически, за счет сильного комьюнити и вирусного эффекта. Но если бы вложили, могло быть еще больше.
У нас есть один меценат, Петр Коваленко, который купил больше 250 встреч. Есть такого же уровня меценат Павел Захаров, который вообще с первого дня создания проекта с нами. Идея в том, что они таким образом развивают себя и бизнес. Петр говорит, что он был «Человеком А», а стал «Человеком Б» — патроном «Гаража», коллекционером искусства, кардинально пересобрал бизнес с экспертами, с которыми встречался. Он целево покупал встречи с представителями культуры, искусства и медиа либо с экспертами по развитию бизнеса и масштабированию.
Я, как человек, у которого есть маркетинговое агентство, и сама понимаю, что если я приобретаю встречу с главой по маркетингу «Яндекса», то явно это шанс развить отношения до уровня коллаборации или совместного проекта. Да, не факт, но это крутая точка входа. Обычно еще, когда встречу у человека покупают, он приходит и уже думает, что он может дать.
У нас был Дмитрий Гришин, сооснователь Mail Group. Его приобрели на аукционе за 1,5 млн руб. И выяснилось, что покупатель в итоге благодаря встрече разрешил судебное дело с Mail Group, которое продолжалось годами.
Фонды боятся роботов
Андрей:
— Мне, как человеку, который касался благотворительности, кажется, что по-настоящему технологической революцией как раз когда-то были рекуррентные платежи. Они помогли фондам планировать свою деятельность. Какие новые технологии и механики сейчас начинают работать на вашу успешность?
Ольга:
— Как будто бы все еще боятся столкнуться с технологиями. Когда мы ввели ИИ-инструменты и сообщили об этом фондам, нам отвечали: «Ребят, не надо, мы все сами руками сделаем». Мы вот на десятый год существования по-настоящему внедрили ИИ. Создали собственных агентов. Сейчас заканчиваем работу над новой платформой, делаем более удобную инфраструктуру и автоматизируем часть процессов.
Андрей:
— Расскажите подробнее, как автоматизируете.
Ольга:
— Раньше фонд вручную подавал героя — договаривался с ним, искал фотографию, писал текст в определенном формате, отправлял нам по e-mail. И мы загружали все на сайт. Это очень долго. Теперь же система подтягивает фото, биографию, текст загружается по нашим шаблонам, кадр обрабатывается с определенными фильтрами — одним кликом лот оказывается в системе.
ИИ может решить очень много вопросов. У меня стоит бот, подключенный к сайту и ко всем 10 тыс. трансакций за 10 лет. Я могу написать запрос: «Найди мне 10 самых активных меценатов» — и он выдает: «Паша Захаров купил 125 встреч, перевел 25 млн руб. в 25 фондов». Или: «Найди мне фонды паллиативной помощи» — и вот они.
Андрей:
— Как я тебя слышу: первое — ИИ-инструмент снимает операционную нагрузку, второе — помогает собирать полезную информацию. А как он пользователю может помочь?
Ольга:
— Классный вопрос с точки зрения индустрии. Наверное, с точки зрения пользователей я пока вижу больше тенденции ухода в офлайн. Интересные форматы вроде коллабораций с театрами. «РакФонд», например, сделал шикарную премьеру балета с благотворительными билетами. Раньше этого было меньше.
Но если думать про ИИ — у меня есть мечта. Хотелось бы взаимодействовать с благотворительностью везде, не замечая этого. Идешь, скажем, в «Караваевых» за кофе, берешь оранжевый стакан — и 5 руб. автоматически при покупке отдаешь в фонд. Покупаешь бензин — выбираешь определенную категорию, которая чему-то поможет. Бежишь марафон — помогаешь. Благотворительность везде, и это незаметно, но фонды получают огромное количество маленьких трансакций. Мы делали благотворительные полки в «Азбуке вкуса»: бренды участвуют в акции и отчисляют от каждого товара.
Сейчас та эра, когда я думаю не о том, что создать, а о том, какую ИИ-технологию внедрить, чтобы упростить работу либо увеличить пожертвования. Например, мы можем посадить бота, который будет каждый день писать тысячам контактов в LinkedIn и «Телеграм» и приглашать к сотрудничеству. И у нас станет не 150 лотов в месяц, а 500.
Андрей:
— На Западе так уже делают?
Ольга:
— Есть американский аналог — Charity Buzz, у них обороты около $450 млн в год. Они продают все Meet and Greet — билеты в театр, ночи в отеле, билеты на самолет, который ты покупаешь на благотворительной платформе. Такая зонтичная структура типа «Яндекса». Мы с «Яндексом», кстати, говорили: «Давайте покрасим ваши автомобили в оранжевый, и кто случайно попадает в такую машину — помогает». У меня еще много идей про целую экосистему.
Как только мы автоматизируем процессы и сократится несколько сотрудников, у нас освободятся средства для, допустим, менеджера по развитию, который будет заниматься теми же коллаборациями.
Андрей:
— По логике, надо смотреть, как искусственным интеллектом пользуется бизнес и особенно маркетплейсы, на которые вы похожи. В каком-то смысле вы же B2B-бизнес, который предлагает фондам ИИ-инструменты. А в B2C вы следите за развитием ИИ-инструментов, которые помогают непосредственно пользователю. У вас база 10 тыс. пользователей — робот может предлагать им более релевантный контент. Плюс создание контента — видео под ключ за 3 мин. по промпту.
Ольга:
— Да, именно так. Надо смотреть на все процессы с точки зрения бизнеса. Единственное — внедрение ИИ пока достаточно дорогой инструмент, но становится все доступнее.
Андрей:
— Ты не думала позвать отраслевого партнера — «Яндекс» или Гигачат «Сбера»?
Ольга:
— Думали. Пока не пришли к этому. Раньше у нас было много партнерств. Главное — чтобы это было интересно. Крупные игроки часто говорят: «Нам сейчас нужно бизнес развивать, у нас KPI по бизнесу, у нас нет благотворительности». Моя задача в таком случае приходить к ним и говорить: «Ребят, у нас 15 тыс. активных пользователей, они платежеспособные. Средний чек от 80 тыс. до 120 тыс. руб., а у вас есть премиум-сегмент. Давайте развиваться вместе. Но английское слово Charity всех смущает.
Андрей:
— Да, по закону о защите русского языка надо переименоваться. У вас подготовлена русская версия названия?
Ольга:
— Пока нет.
Соколовский за 4 млн и Навка за 5 мин.
Андрей:
— А ты сама никогда не покупала лоты?
Ольга:
— Один раз. Мы с подругой, когда делали один арт-проект, скинулись на Сергея Горькова — председателя правления «Росгеологии». Он нас повел на экскурсию по «Третьяковской галерее».
Андрей:
— На кого бы ты, скажем, миллионов не пожалела?
Ольга:
— Почему-то мне пришел в голову мой муж. Кстати, если во встрече участвует какая-то девушка, бывает, что ее супруг и выкупает эту встречу. Но мне просто нравится проводить время с мужем. Ладно, Опра Уинфри мне была бы интересна, Трампу я бы задала парочку вопросов.
Андрей:
— А с исторической личностью?
Ольга:
— С Наполеоном, Достоевским или Пушкиным. А с кем бы ты встретился?
Андрей:
— Конечно, с Иисусом Христом, не знаю, сколько бы стоил этот лот, но я бы раскошелился. Ну ладно. А какие-то еще интересные итоги встреч были?
Ольга:
— У нас были свадьбы — точно десяточку. Одна из известных: блогер Маша Белова и певец T-Killah познакомились на Meet For Charity.
Андрей:
— Помнишь, чтобы выстрелил лот, на который особо никто не рассчитывал?
Ольга:
— Вот это самый сложный вопрос — я как будто все время забываю такие моменты. Помню, что неожиданно для меня недавно продался лот за 4 млн руб. И это был Александр Соколовский. Ты знаешь такого?
Андрей:
— Да, он ведет блог на YouTube.
Ольга:
— Да. При всей любви к Александру — для меня интересно, почему именно он стал самым дорогим лотом в истории Meet For Charity.
Андрей:
— Соколовский на первом, кто дальше? Топ-3 назови.
Ольга:
— Собчак — 3,5 млн, Фридман — около 2 млн. Из ранних очень дорогой была Анна Чиповская —1,5 млн. Когда начинала, я восхищалась ставкой 20 тыс. руб. — 10 лет назад мне казалось, что это огромные деньги.
Андрей:
— А когда человек вроде знаменитость, но никто не берет?
Ольга:
— У нас немного нулевых ставок на самом деле.
Андрей:
— А сколько процентов лотов нулевые?
Ольга:
— От 7 до 12%. Иногда человек сам себя покупает. Такое часто бывает. Или просит друга купить. Есть один предприниматель, который сказал: «Я сам себя куплю». Некоторые суперзвезды говорят: «Я второй раз не пойду, потому что меня купили не за 3 млн руб., а за 300 тыс.».
Андрей:
— А что, разве для звезды 300 тыс. — мало?
Ольга:
— Не бывает плохих ставок. Мне кажется, 300 тыс. — ставка хорошая. А от 1,5 млн уже все начинают следить, соревноваться. В запрещенной соцсети у нас были аукционы в комментариях — там видно, кто делает ставки, и за этим следили. Был азарт.
Ну и были фейлы. Татьяна Навка вообще не поняла механику, и вся встреча продлилась 5 мин. — прошла за кулисы, поздоровалась, и все. Меценат расстроился — думал, будет нормальное общение.
Андрей:
— А как купленный готовится? Все же час времени… Лекцию прочитает?
Ольга:
— Очень много развилок. Мы запускали и тестировали много классных идей. Единственное, это упирается во многом в огромную операционную деятельность и в команду, расходы.
Еще одна ниша — это коллективные лоты. Вот Марина Жигалова говорила: «Я не хочу с одним человеком встречаться, я хочу чтобы пять человек купили встречу со мной».
Андрей:
— Продюсированием гостей занимаются фонды. То есть в теории качество договоренностей лежит на них, правильно? Вы ответственность за это несете?
Ольга:
— Конечно, несем. Моральную в первую очередь. На встрече два незнакомых человека — это всегда большая ответственность. Недавно мы заблокировали одну девушку — она была фанаткой какого-то актера, покупала его снова и снова. Переводила деньги, но мы знали, что она просто сталкер. Вернули ей деньги.
Андрей:
— У вас непростая работа.
Ольга:
— Непростая.
Андрей:
— Но очень крутая.
Ольга:
— Спасибо. Иногда опускаются руки, но мне очень хочется, чтобы дело процветало и развивалось.
Андрей:
— Что пожелаешь нашим читателям?
Ольга:
— Let’s Meet For Charity. Встречайтесь и помогайте, будьте смелыми, участвуйте и предлагайте героев. Каждая встреча имеет значение. Я написала книжку, в которой задала тридцати людям, среди которых были Слава Полунин, Рената Литвинова и другие, один вопрос: какая встреча изменила вашу жизнь? Задайте его и себе. Задумавшись, возможно, вы вспомните совершенно неожиданного человека.
Все описанные в интервью кейсы из практики приведены с согласия участников или описаны в обобщенном виде.