Когда-то в нашей деревне жил парень Кирилл, по прозвищу Гармонист. Он не только умел хорошо играть на гармони, но и научился что-то там, в кнопках, для благозвучия перестроить, мог узорами меха расписать. Жениться Кирилл вроде бы и не собирался, но отец его, Егор Пахомов, сам выбрал старшему сыну невесту, высокую и дородную деваху, и вскоре свадьба была сыграна. И надо же такому случиться, почти сразу выпал жребий Гармонисту в рекруты идти. Отец, мужик состоятельный, не пожелал откупиться, наоборот, решительно объявил: «Надо, сынок, кому-то из нашей семьи царю и Отечеству послужить! Так-то!»
Удивительно, оставшись одна, молодушка Павлуня, нисколько без мужа не унывала. И больше того, почти каждый год рожала ребятишек. Как так? Сама Павлуня очень просто всем объясняла: «Тело у меня крепкое, плодовитое, а душа слабая, бесхитростная!»
Свекор Павлуни только улыбался по этому поводу: «Пусть ребятенки бегают! Прокормим! Скоро и работниками станут!»
Через семь лет службы домой вернулся Кирилл. В заграничном походе получил увечье, кисть правой руки, проткнутая австрийским штыком, скрючилась и отказывалась действовать.
Нельзя сказать, что Гармонист шибко обрадовался, увидев, как его семья за короткое время пополнилась пятью ребятишками, но всех признал, объявил своими. Жену Павлуню почти и не укорял, а до кучи они еще несколько малышей произвели.
Жить Кирилл с Павлуней стали отдельно, в доме родителей Павлуни, уже ушедших из жизни. Работать по хозяйству с одной рукой было трудно, но Гармонист начал мастерить голосистые гармони-двухрядки и неплохо на этом зарабатывал. А тут и ребятишки подросли, окрепли, так что, оказалось, вовремя они появились в семье.
Два старших сына Кирилла, Ванька и Петька, братья-близнецы, с двенадцати лет начали заниматься извозом. Кони хорошие, парнишки смышленые. Нанимались к купцу Марку Шушканову и перевозили зерно в губернский город на купеческие склады.
Опасаться было некого. Ездили большими обозами, доглядывая друг за другом, по необходимости и помощь какую своим товарищам оказывали.
К шестнадцати годам Иван и Петр были, можно сказать, взрослыми. О своем не совсем законном появлении на этот свет братья знали, но нисколько не унывали и только отца Кирилла называли отцом и маму Павлуню почитали и берегли.
Больше всего парни любили, когда останавливались на постоялых дворах, ужинали, отдыхали, лежа на топчанах, и слушали сказки, были-небылицы тех, кто хорошо знал старину.
Лучшим рассказчиком считался рыжебородый мужик Лука. Около него и занимали братья места, чтобы не пропустить ни одного слова, да и от печки подальше, около которой извозчики развешивали вонючие обмотки на просушку.
Лука почему-то ночью все время мерз, как бы жарко в избе не было, поэтому укрывался толстым тулупом – только куст рыжей бороды торчал из-под него. Рассказывал он чаще всего житейские истории.
- Я родился в деревне Выселки, вырос там, женился, даст бог, в родной деревне, придет время, и помру!
А в десяти верстах от нас стоит большое село Чистополье. В нем завсегда помещиками были Чугуевы. Странные господа, с придурью! То каких-то собак для охоты разводили, будто бы они легко догонят по жнивью или по снегу зайцев, кабанов, лосей. А господа будут ездить на лошадях в кибитках и собирать добычу. Не вышло. Догонять собаки зверей догоняли, но сами их рвали на куски и пожирали. Растерзанных животных охотники оставляли, не доедать же их за собаками.
Потом Чугуевы, два брата их было, привезли в село огромного быка, чтобы улучшить местную породу коров. Ага, коровенки наши мелкие, тощие, до середины лета еле на ногах стоят, а тут такой тяжелый бугай – враз любую раздавит. Стали прятать коров от такого кавалера. Так он, выпущенный на волю, легко мог рогами поддеть хлевушок, поднять и проверить, не прячут ли там от него подружку. В конце концов, этого быка пустили на мясо.
Молодые помещики оба были неженатыми. А зачем? Девок и баб в селе хватало. Нет, не озорничали, зла никому не чинили – и так среди женского сословия находились желающие господам услужить. Не в поле на жаре работать, лежи на барской перине, моргай глазами. За это еще и денег дадут или так чего!
И вот однажды Григорий, старший из братьев, откуда-то привез то ли жену себе, то ли новую возлюбленную. Ох, и баба была! Чернущая, волосы даже с синим отливом! Цыганского роду-племени. Глазищи, как зыркнет ими, аж огонь в них полыхнет - у всякого мурашки по коже и дрожь в ногах! Вот как! И дикая она была до невозможности!
Любила эта стерва скакать на барском жеребце по сельским улицам. Разгорячит коня и пустит его во всю прыть. А на улице и куры чьи-то, и гуси с гусенками, и теленок навязан перед домом на лужайке. Ничего не разбирала! Летит взбешенный жеребец, выбрасывая перед собой железные копыта – куски и цельные части во все стороны разлетались. А эта нехристь визжит от восторга и коня плеткой хлещет, чтобы, значит, ход не сбавлял.
Люди не знали, как и называть эту тварь. Чертовка? Лешачиха? Баба, в которую бес вселился? Все казалось, слишком мягко звучит. Решили, что это ведьма проклятущая! Точно!
Но случалось у нее и другое поведение. Работают, к примеру, бабы и девки на барском поле, а эта цыганка мимо на одноколке проезжает. Так вот, вдруг она остановит лошадей и кричит:
- Эй, девка в голубом платке, подойди сюда!
Испуганная девчонка, боясь ослушаться господской полюбовницы, вся трепеща, подойдет к «хозяйке», а та и говорит:
- Не бойся! Не причиню зла. Тебя ведь Прасковья зовут? Ты Кузьмы дочка! Знаю, что тебя сватать Сенька Баран собирается. Твой отец его сам надоумил.
Поникла головой Прасковья, и слезы ручьем. Потому как на сердце у нее был уже дружок, про которого только и видела сны. А тут замуж за нелюбимого!
- Не реви! И про сердечного твоего дружка Ваньку ведаю. Иди домой, наряжайся, жди к вечеру Ванькиных сватов. Мой Гриша велел твоему отцу не неволить тебя. Всё, всё! Ступай!
Не знаю, как ей удавалось, но она всех насквозь видела! Кто украл, кто обманул, кто бабу свою и детишек в семье дубасит почем зря. Подойдет к мужикам и прямо при всех как начнет хлестать кнутом Федьку Таракана:
- Это тебе за то, что жену свою Фроську мордуешь! И ребятишкам твоим житья от тебя нет! Тронешь кого еще хоть пальцем, прикажу, злыдень, на конюшне шкуру с тебя спустят!
Баб беременных запретила на тяжелые работы требовать. Так и велела управляющему – у которой женки пузо выросло, от барщины освободить.
Колька Брюхатый хохотал: «Меня тоже скоро ослобонят!»
Про кур и гусенков вскоре все и забыли: не пускали их на улицу, за огородами пасли. Так что скачи, баба взбалмошная, без помех по любой дороге! И ведьмой эту цыганку промеж себя мужики и бабы все реже называли. Узнали ее имя – вроде как Лавра. Правда, в народе прижилось попроще звучание, привычнее – Мавра. А с посыла престарелой Феклинии и вовсе стали барскую зазнобу промеж себя называть сначала Лаврушкой, а потом Маврушкой.
С весны до осени прожила цыганка в барской усадьбе, а перед самой зимой цыганский табор остановился около Чистополья. То ли эта Лавра захотела со своими пообщаться, то ли они ее где-то подкараулили, но цыгане же и пырнули ножом девку. Говорили у нас, за то, что бросила табор и с барином жила. За это будто бы и порешили, по ихнему закону.
Гришка с братом около месяца гонялись за цыганами. Вроде как догнали где-то табор и самого цыганского барона застрелили. Только тогда и успокоились.
А возлюбленную свою барин похоронил на сельском кладбище. Поп возражал, да разве господа послушают кого. Посреди кладбища теперь могила, и памятник дивный Григорий из города привез.
Когда цыганку эту хоронили, то бабы все ревмя ревели. Вот тебе и ведьма проклятущая!
… Однажды купец Марк Шушканов велел Ивану и Петру отвезти несколько мешков белой муки в подарок чистопольским помещикам. Хорошим оказался заказ. Щедро расплатились господа с возчиками, будто те сами зерно смололи и свою же муку в Чистополье привезли. Еще и накормили парней и предлагали ночевать остаться.
Не согласились, домой поехали, но, вспомнив рассказ давнего знакомого Луки, заглянули на сельское кладбище.
А вот и могила: черный надгробный камень, на нем, пригорюнившись, сидит белый ангел со сложенными крыльями и оплакивает ту, которая упокоилась здесь навеки вечные. На камне короткая надпись – Лаура.
(Николаева Эльвира, Щеглов Владимир)