Я приветствую вас на канале "Геймпад, усы и хвост"! В данный период времени всё моё внимание сконцентрировано вокруг написания различного рода историй - больших и маленьких. Я уже рассказал вам о том, что опубликовал одну свою книгу на Литрес и нахожусь в процессе написания другой истории. Но, в любом случае, у меня есть потребность развивать навык, придумывать что-то новое, что не будет занимать множество страниц. И я решил ввести рубрику "Километры символов" - рассказы, краткие истории, в общем всё, что может уложиться в формат статьи. Для меня это практика, а для вас просто возможность прочитать что-нибудь не слишком растянутое. А там, гляди, из лучших сборник соберу. Присаживайтесь, вас ждёт история под названием "Будильник".
Будильник
Когда я была ещё совсем мелкой, от горшка два вершка, как любила говорить моя мама, меня каждое лето отправляли в деревню погостить у бабушки. Уж не знаю почему, но я это дело не любила. Странной она мне казалась, эта бабушка Соня, несмотря на то, что я особо и не понимала ничего. Родители добирались до деревни, буквально оставляли меня на пороге, кричали бабушке: «Если что, звони!» и растворялись в темноте. Почему в темноте? Электричка была самая поздняя, приезжала уж заполночь, а там ещё пешком километра три. Вот они меня оставляли, а сами - домой. Почему на ночь не оставались? И я не понимала, а они не говорили никогда.
На самом деле, они не любили бабушку Соню точно так же, как и я. Не просто не любили - боялись. Только для меня это было что-то вроде случайного чувства, совершенно необъяснимого, а вот они обо всём знали, но старались молчать. Почему? Да потому что бабушка им так наказала. Воспитание мне собиралась дать, особое. Мать моя, в своё время ей отказала, но всё же бабушку боялась до икоты. И обязалась каждое лето, до совершеннолетия моего, оставлять меня у бабушки. Сделка у них такая, вроде как была. Чтобы свою душу спасти, моей расплатилась.
Эти ежегодные три месяца я всегда помнила довольно хорошо. Бабушка жила довольно далеко от деревни - на отшибе. Там пока до соседей дойдёшь - семь потов сойдёт. Мы постоянно ходили в лес или на поле собирать травки, грибы, коренья - бабушка рассказывала про их свойства и чем они могут быть полезны или опасны, заставляла запоминать. Иногда, когда она забивала курицу или утку - потрошила и показывала, какие части для чего лучше подойдут, для приворота или отворота, для гадания или ещё чего. Я тогда особо ничего не понимала, но интересно было, хоть моментами и противно. Ещё, помню, таскались к бабушке ежедневно - то деревенские морды, которые приелись уже, и я сто раз их видела, то городские, то вообще не пойми кто. Бабушка всех принимала в гости, но они всегда запирались в дальней комнате, меня не пускали. А она всегда говорила: «Не время ещё».
А вот об этой дальней комнате особый разговор - для меня она всегда была закрыта. Я лишь краем глаза успевала увидеть что внутри, когда бабушка со своими гостями выходили оттуда. Пучки трав, развешенные на стенах, сушёные куриные лапки и головы, такие скукоженные и забавные, но всё же вызывающие отвращение. А ещё предметы - куча разных предметов на большом, занимающем половину комнаты столе. Там были чёрные свечи, какие-то черепа и кости, хрустальный шар, но больше всего мне запомнились не они.
Иногда к нам в гости приходили «особые клиенты», как называла их бабушка Соня. Как правило, эти люди всегда рыдали, бормотали что-то несвязное и жутко пугали меня своим видом. Каждый раз, когда они заходили в комнату, я видела на столе большой, красный будильник. Круглый, с двумя шапочками звонков наверху. Они закрывались, и я слышала плач, вопли, визги. Я ждала. Это могло длиться часами, но я всегда знала, когда закончится - тогда, когда звенел будильник.
Единственное, чего я никогда не понимала - куда вдруг пропадают эти гости. После таких вот встреч бабушка всегда выходила из комнаты одна, выносила будильник, омывала его на улице колодезной водой, читала какую-то молитву. Я прямо так и спрашивала:
— Бабушка, а где гости?
— Какие гости, внученька? Тебе, наверное, показалось. - всегда отвечала она.
Но я ведь видела! И всё помнила... Не единожды я пыталась доказать бабушке, что правда видела человека, но она только отмахивалась.
Когда я немного подросла и стала умнее, я перестала спрашивать. Но всегда хотела посмотреть сама - в чём же фокус? Пока бабушка не видела, я расковыряла дверные доски, так, чтобы можно было прильнуть глазом и увидеть, что происходит внутри. Дождалась очередного такого гостя. В этом году ждать пришлось долго - гость показался ближе к концу лета. Старый, едва держащийся на ногах. Он был весь завёрнут в целый ворох одежды, и лица его не было видно, но запах, который он источал, был настолько тошнотворным, что мне пришлось выбежать на улицу, немного отдышаться. Когда я вернулась и начала смотреть, встреча была уже в самом разгаре.
— А ведь я говорила тебе - не тяни. Год тебе дала, сказала что? За день или два до конца срока приходи, пока не поздно совсем. А теперь? Посмотри на себя! - бабушка отчитывала старика.
— Ещё... времени. Ещё... - старик говорил едва слышно, и это всё, что я смогла различить.
— Ишь какой, ещё ему! Нет, коли сделка совершена, не тебе условия её менять. - тут она показала на будильник. — Десять минут осталось. Твоё время вышло.
Старик, как мне показалось, хотел вскочить с кресла, в котором сидел, но не смог удержаться на ногах и рухнул на пол. Он сипел, хрипел, пытался ухватить бабушку за подол сарафана, но та лишь спокойно смотрела на его попытки и совершенно ничего не делала. В какой-то момент мне даже стало жаль этого старика, когда он начал жалобно скулить, умолять бабушку дать ему ещё времени. Но бабушка была непреклонна. Через десять минут и правда зазвонил будильник. И то, что случилось дальше, я не забуду никогда.
Старик вдруг замер с вытянутой рукой. Из его горла донёсся хриплый рык, утробный, страшный. Затем он дёрнулся в последний раз, и затих. Торчащая из под одежды костлявая рука вдруг осыпалась прахом, как и всё остальное тело. Ворох одежды просто осел на полу. А бабушка остановила будильник, спокойно встала, собрала вещи, подмела пол, собрала прах в банку, которую выудила откуда-то из-под стола. Наклеила на банку кусок малярного скотча и подписала. Я едва успела отскочить от двери, когда поняла, что бабушка собирается выйти. Тогда она меня не заметила, во всяком случае, мне так казалось.
Шли годы. Бабушка продолжала учить меня, показала разные заговоры и практики, рассказала, как можно людям помочь с различными хворями, иногда даже стала впускать в комнату, если гость какой простой попадётся. Она так сама говорила: «Вот гость простой, всего-то артрит деда замучил. Пойдём, покажу, как в таком случае быть». В основном, меня впускали в комнату только тогда, когда другие старики приходили с болячками. И каждый раз, когда я оказывалась в комнате, на глаза мне попадался этот красный будильник, стоящий на одной из полок. Бабушка замечала мой интерес, но каждый раз одёргивала: нечего, мол, тут смотреть. Но я уже тогда поняла, для чего будильник используется.
Когда мне стукнуло шестнадцать, влюбилась я в одного мальчугана местного, Женьку. Из дома бабушкиного постоянно убегала, чтобы с ним по полям шататься или на речку сходить. Бабушка недовольна была, но куда уж ей справиться с такой «кобылой», как меня называли соседки. А я и правда тогда девкой крупной была, мясистой. Ещё бы - поживите вот так, по три месяца в году с бабушкой, на её масляных, вкуснейших пирожках, или на лапше, сваренной в наваристом, со свежей курочки бульоне. Он, правда, старался меня тихо из дома выманивать, да бабушка всегда издалека слышала, что он идёт. Нога у него была повреждена сильно в детстве, так что ходил он так забавно, постоянно шаркая. «Шарк, шарк», вот бабушка и слышала, сразу понимала, кто идёт.
Так вот, Женька, вроде как, ко мне тоже симпатию проявлял, на деревне судачили, вот мол, будущие жених с невестой. Как нас видели вместе, так сразу спрашивали: «Когда свадьбу ждать?». Мы смеялись, но об этом не думали - да куда нам? Ещё совсем молодые, молоко, как говорится, на губах не обсохло. Счастливы мы были, от всего мира оторваны, только себе самим предоставлены. Но счастье длилось недолго - захворал Женька. Уже всеми способами лечили, и к бабушке Соне таскали, и по врачам городским, один итог - на мои семнадцать Женьки не стало.
Похоронили на кладбище, совсем недалеко от деревни. Уж не знаю, действительно ли я так сильно горевала, но бабушка почему-то решила сжалиться, и показала мне будильник. Объяснила, в чём его сила, хотя я тогда уже прекрасно понимала. Заведёшь его на нужное время, слова правильные произнесёшь, предмет, который покойный при жизни любил, в пепел превратишь, да в землю могильную подмешаешь, и уже на следующий день вернётся он. И отмерено ему будет ровно столько времени, сколько будильник отдаст. Да только мертвец всё равно мертвецом останется. Тело продолжит тлеть, а разум их только больше беснуется - навсегда они здесь остаться хотят. Ох, не понимала я этого.
Когда Женька пришёл, весь бледный, но всё такой же улыбчивый, я была счастлива. Бабушка дала нам целый день, и мы провели его на берегу реки. Женька улыбался, но говорил немного, в основном то, что там ему не нравится. Где это «там» он не объяснил. Сказал, что не хочет возвращаться. Когда день почти закончится, бабушка велела нам обратно к ней идти, как она выразилась, завершить сделку. Женька всю дорогу умолял помочь ему. И вот, когда мы вошли, на столе стоял этот чёртов красный будильник. До звонка оставались считанные минуты. Какая же я дура! Не знаю, Женька на меня так повлиял или просто глупость ребяческая, но я схватила будильник, да со всего размаху запустила его в стену. Силы мне было не занимать - будильник разлетелся в щепки. Бабушка аж побелела вся, тут же начала какие-то ритуалы проводить, да Женьку моего пыталась выпроводить. А тот только улыбался, да спасибо мне говорил. Потом ушёл, с родными повидаться.
За пару дней бабушка зачахла. Ушла в поле и не вернулась. Поняла я тогда, что будильник этот проклятый уничтожив, уничтожила и её жизнь. А Женька вскоре вернулся. Сперва я его в дом пустила - в любви всё признавался, говорил, что жизнью обязан. Собрался жить вместе со мной, свадьбу сыграть, детишек растить. Да только вот жизнь его давно покинула. Пахло от него не тухлятиной, а сладковатой землей, сырым погребом и почему-то мокрой собачьей шерстью. Этот запах забивался в нос и оставался там на целый день.
Как-то утром он возился с курами. Уже тогда можно было понять - что-то не так. Не замечая, что за ним наблюдают, он голыми руками оторвал курице голову и начал жадно высасывать кровь. Затем перешёл к следующей, и к следующей, пока не перебил всю птицу. Я уже тогда дверь заперла, и больше его не впускала.
А он кричал, выл, скрёбся. Просил впустить его. Говорил, что ему нужно моё тепло, потому как мёрзнет он очень, и страшно ему одному. В одни из дней я сбежала. Не знаю, где он был, но я смогла вырваться из дома и больше никогда не возвращалась. Сейчас, двадцать лет спустя, я вспоминаю это и пишу по одной причине - среди ночи разбудил меня стук в окно. Я выглянула - никого. Дальше спать легла. И только засыпать начала, как кто-то тихо так скрестись начал. Лежала, слушала. Пока не услышала тихий, едва различимый хрип: «Танюша, впусти! Впусти родная...». Я бы ни за что не узнала этот голос, если бы не звук: «Шарк, шарк». Это Женька, совсем истлевший и замёрзший, вернулся получить немного тепла. А в голове звучало: «Тик-так, тик-так» - того самого, разбитого будильника, отсчитывающего секунды до рассвета.
