История приёмной Мамы Екатерины Никитиной
Любовь — это решение.
У нас уже росла дочь, но о приёмном ребёнке мы говорили задолго до её рождения — это решение зрело медленно, спокойно, без надрыва. Муж прошёл школу приёмных родителей перед тем, как мы встали на учёт, я — ещё за пять лет до этого. Мы стояли в очереди два года. Документы успели просрочиться, а ни одного ребёнка мы так и не посмотрели. Как и все сначала мы искали «обычного здорового малыша», а потом, я решила: многие диагнозы пугают только на бумаге, с другими можно разобраться и научиться жить. Сейчас я говорю это спокойно, даже с улыбкой. Тогда — было страшно. Но именно это решение – рассмотреть 5ю группу здоровья, подарило нам счастье вновь стать родителями. На сайте «Дети ждут» на меня посмотрела девочка в зелёном платье. С улыбкой. С блестящими глазами. Я не вчитывалась в медицинские формулировки, честно — я их до сих пор не понимаю. Я увидела ребёнка. И влюбилась.
Кира.
На первую встречу я пошла одна. Муж и дочь остались в машине. Киру уже перевели из дома малютки в ДДИ, диагноз стоял тяжёлый, звучал страшно. Уж точно не из такого места я хотела себе ребенка. Заведующая остановила меня за руку: «Вы просто посмотрите. Девочка хорошая. Сохранная. Ей тут не место». И вот её ведут ко мне. Ноги в разные стороны, глаза — туда же, улыбка до ушей, кудряшки. Живая. Настоящая. Со своими особенностями — но кукла. Когда сотрудники сказали: «Заберите её, она здесь погибнет», — я испугалась. Испугалась не её, а неизвестности, cлов «Арнольд–Киари», третьей степени, пугающих страниц в интернете. Но передо мной был ребёнок — с руками, с ногами, с живым интересом ко всему. Я позвала мужа и дочь. Дочка сразу нашла с ней общий язык. В тот момент всё стало ясно: это наш ребёнок. Кира почти не говорила — только «да» и «айн». Она мало что умела, но вот что выходило лучше всего – это смеяться. Её смех… Он был таким звонким, переливчатым, что не оставлял места для сомнений. Не справлюсь? Разберусь. Если нельзя исправить — научусь с этим жить.
Дома Киру встретили кошки, собаки и попугай. Через полчаса она уже была их подругой. Кира была дома с первой секунды. Она не могла сказать, но могла показать. А я понимала её и учила. Первое слово — «КА». Это означало, что она хочет на горшок. Потом был садик. Занятия. Бассейн. Лошади — на первую лошадь она села сразу, отлично чувствует себя в седле. Она знает наизусть два стихотворения. Ныряет. Делает шаги — пока за руку, но уже может два-три сама. Иногда мне кажется, что ничего не меняется. Но стоит открыть старое видео — и я вижу: прогресс есть. Медленно, но верно.
Диана.
В тот же день, когда мы смотрели Киру, я увидела ещё одну девочку — Диану. Полтора года. Сложный порок сердца. Маленькая, как кукла. Но тогда мой папа лежал с инсультом. Боялась, что не справлюсь — малышке нужны операции, долгая госпитализация, и мне бы пришлось лежать с ней, а дома - муж, дети, больной отец – их не бросишь. Я честно рассчитала силы и выбрала Киру. От Дианы пришлось отказаться. Я надеялась, что найдётся мама смелее меня. Не нашлась.
Два года я смотрела базу каждый день. Наверное, ждала, что что-то произойдёт. Ругалась с оператором, что ребенку не оказывают помощь в необходимом объеме, злилась, но ничего не могла сделать. Когда папы не стало, я поняла: раз её не забрали — заберём мы. За эти два года я изменилась. Диагнозы перестали быть для меня приговором. В выписках читалось: «безнадёжный ребёнок». Но она жила. Два года жила! И я подумала: почему у меня она должна умереть? Хоронить больше я уж точно никого не собиралась.
Я приехала к ней. Когда мы остались вдвоём — хотела понять, на что она способна. Разула её: обувь была неудобная. Взяла за руки — она шла, оглядываясь, искала помощи. Я кружила её перед зеркалом и наблюдала, как кардиолог: есть ли одышка, синеет ли? Зачем мне это было нужно — сама не знаю. В машине по дороге она ожила, корчила рожицы, веселилась, активничала, а дома — закричала. Покраснела. Моя старшая дочь заплакала: «Мама, ей нельзя плакать, она болеет!»
Я ответила: «Ей тяжело. Она одна в новом месте. Но она привыкнет». И Диана привыкла.
Вскоре нас положили на обследование. Врач зашла и сказала:
— Почему так долго тянули с операцией? Шансов мало. Срочно оперировать!
— Я мама только два месяца, — ответила я. Теперь она моя дочь. Что будем делать?
Операция длилась долго. Потом — реанимация. Отёк. Экстренное вмешательство. Руки опускались. Меня тогда очень поддерживала другая мама ребёнка с таким же диагнозом. Мы переписывались с Татьяной днём и ночью. Она объясняла всё простыми словами. Когда начинаешь понимать, становится не так страшно.
Через три недели нас выписали домой.
Когда врач паллиативной службы приехала к нам и увидела документы, она спросила:
— Вы нормальная? Взять такого ребёнка?
— Вы у меня ещё одну дочь не видели, — ответила я. — Та, которая не ходит и не говорит, в садике.
— У меня к вам нет вопросов. Вы супер-мама.
Мама Катя
Я самая счастливая, у меня самые замечательные дети и семья. Если раньше я была «без тормозов», то теперь я вообще забыла про эту педаль. За место моих детей под солнцем нужно бороться. Нас нигде не ждут — особенно «проблемных». Значит, улыбаемся и пашем. Дети с инвалидностью — такие же дети. Они способны. Просто кто-то боится даже посмотреть в их сторону. Зря. В них нужно немного поверить. И девочки мои совершенно обычные, но каждая со своим секретом, которым я поделилась с вами.
Любовь для меня — это решения и поступки. Можно любить дорогие духи, красивые закаты. А можно просыпаться в объятиях маленьких ручек, топать по лужам, кататься с горки лицом в снег. Для меня это ближе. Хотя духи я тоже люблю.
Если бы я могла сказать что-то себе той, которая боялась два года назад, я бы сказала: «Бери и не парься, они куколки, сейчас 21век, операции делают самые сложные, так что знакомьтесь, общайтесь, поменьше слушайте «специалистов», смотрите на ребенка, ему трудно, очень трудно вам понравиться, но, поверьте, вы будите самые счастливые!».
Семья — это место, где тебя принимают, понимают и поддерживают. Теперь он есть и у моих. Самая настоящая.