Прошлая глава была посвящена процессу возрождения государственности у балканских славян - сперва в Черногории, а затем в Сербии. При сохранении формального вассалитета по отношению к османскому султану, де-факто в середине XIX века две юридически не вполне суверенные страны обрели высокую степень самостоятельности. Некоторый ренессанс влияния Стамбула на дела Сербии (например октроирование Абдул-Меджидом I новой конституции Княжества Сербского - так называемого «Турецкого устава») был вызван внутриполитическими коллизиями самих сербов, попытками объединённой оппозиции режиму Милоша Обреновича найти дополнительный рычаг давления на деспотичного монарха. Причём апелляции к султанскому авторитету одной фракции движения уставобранителей одновременно сочетались с непримиримостью к османам и радикальным национализмом другой. Вообще сербская общественная жизнь с самого момента обретения реальной независимости в 1817 году, отличалась противоречивостью, нестабильностью и частыми вспышками насилия. Большую роль здесь сыграл антагонизм двух конкурирующих за княжеский престол династий - Обреновичей и Карагеоргиевичей.
К концу 1850-х казалось, что последние всё-таки проиграли борьбу за власть. После смерти возвратившегося из вынужденной эмиграции отца, на трон Сербии в сентябре 1860 взошёл Михаил Обренович. Это был мужчина в расцвете сил - ему ещё не исполнилось 40.
К новому монарху сравнительно благожелательно относились внешние игроки - Стамбул, Петербург и Вена. Внутри страны к моменту его вокняжения ещё сохранялась энергия того нового общественного консенсуса, который сложился вокруг необходимости покончить с национал-милитаристской политикой радикальных уставобранителей, некогда сделавших ставку на Карагеоргиевичей. Многие социальные страты хотели нормализации работы перегретой государственной машины, снижения налогового бремени, поступательного развития и мирной жизни по средствам, вместо амбиций и мечтаний, преследование которых грозило превратить Сербию в загнанную лошадь. Михаил Обренович был человеком куда более образованным и умеренным, чем его родитель, он не нес на себе специфического отпечатка четнических традиций. По совокупности его каденция в статусе князя как будто обещала пройти спокойно. Однако на деле всё получилось совершенно иначе…
Трудно сказать, какой политический курс Княжества Сербского в наибольшей степени соответствовал чаяниям Михаила Обреновича. Всё новые веские факторы непрерывно вынуждали монарха вести государственный корабль лавируя и стараясь как-нибудь да поймать ветер в паруса. С точки зрения автора настоящей работы главным императивом для князя выступало стремление сохранить и закрепить трон за своей фамилией - всё прочее же выступало лишь производной, средствами, позволяющими в данных конкретных обстоятельствах продвинуться к заветной цели.
Что угрожало положению Обреновичей? Непосредственно в 1860-м - почти ничего, однако стратегически у династии имелось две ключевых уязвимости. Первая - это, конечно, наличие дома-конкурента, не отказывающегося от своих притязаний и недосягаемого для силового воздействия. Бывший князь Александр жил в Австрии (как некогда сам Михаил), и попытка дотянуться до него там грозила опасными дипломатическими осложнениями. Сын грозного Георгия Петровича был начисто лишен лидерских качеств, беден собственными ресурсами - финансовыми или силовыми, однако от него ничего не требовалось, кроме имени. Каждая влиятельная сербская страта, которая почувствует свои интересы ущемленными, непременно воспользуется борьбой за дело Карагеоргиевичей как мобилизующим и объединяющим знаменем. Причём именно по той причине, что истинное значение князя Александра будет ничтожными, а руководство соответственно сугубо номинальным, как в ходе схватки с Михаилом, так и после гипотетической победы.
Вторая слабость Обреновичей - их вассальная зависимость от Порты. Да, де-факто сербы княжества, а османы признали Сербию отрезанным ломтем, радикально сократились со времен Первого и Второго восстаний не только политические, но также экономические связи сербского хозяйства с общеимперским. Однако это-то и создаёт непредсказуемые риски. Султанам объективно всё равно, сидят в Белграде Обреновичи или Карагеоргиевичи, а значит они могут польститься на сравнительно небольшой куш, чтобы пересмотреть свою прежнюю позицию и официально признать полномочия конкурента. Наконец, уменьшив задранные при уставобранителях налоги, сербские власти столкнулись с проблемой дефицита средств. Князь, долго живший за границей, адекватнее и полнее внутренних наблюдателей сознавал меру отсталости Сербии, необходимость продолжения модернизации - как минимум, государственного аппарата. Но брать с состоятельных землевладельцев, чья позиция сыграла решающую роль в успешной реставрации Обреновичей… Более надежным способом сэкономить виделся отказ от старых обязательств в отношении Стамбула, той дани, которая совершенно непроизводительно и нерационально с точки зрения сербских интересов уходила Порте.
На рубеже 1850-1860-х годов в Европе наметились крупные перемены, способные повлиять в том числе и на балканские расклады. В середине 1850-х существовал и сражался против России могучий англо-французский альянс, союзником которого являлась Османская империя, что полностью обнуляло какие-либо шансы сербов в случае конфликта со Стамбулом. Уже к моменту возвращения в Сербию Милоша Обреновича прежние партнёры в существенной мере разошлись друг с другом, а вскоре дипломатическая конфигурация времён Крымской войны окончательно канула в Лету. В 1859 году Франция в союзе с Сардинским королевством уверенно одержала верх над Австрийской империей, потерявшей по итогам конфликта свои владения в Ломбардии. Далее события стали развиваться стремительно. В мае 1860-го началась экспедиция Краснорубашечников Джузеппе Гарибальди на Сицилию. К 1 мая они успешно овладели всем островом. 19 августа гарибальдийцы высадились на континентальных владениях Неаполитанского королевства, причём пользуясь теперь уже открытой поддержкой сардинского флота. На глазах у всех неотвратимо рождалась единая Италия, что пришлось в итоге признать таким исходно скептично настроенным или прямо враждебным Риссорджименто державам, как Франция и Австрия.
Естественно события на Апеннинах воодушевили и стали примером для всех националистов Европы. Победа Гарибальди, невозможная в сугубо военной логике, выдвинула на первый план морально-психологические факторы и проблему идентичности. За первыми сугубо локальными викториями краснорубашечников последовало лавинообразное падение лояльности населения прежней власти - сперва на Сицилии, а затем и в других владениях Неаполитанской ветви Бурбонов. Лишившаяся социальной опоры королевская армия оказалась совершенно беспомощна. Доказал свою продуктивность формат комплексного сотрудничества официальных властей страны-ядра будущего национального государства, действующих гласно, и спонсируемого ими полулегального революционного движения. Всё перечисленное учли и постарались ввести в свою практику многие идейно-политические течения Старого Света. В том числе националисты Балкан вообще и Сербии в частности.
Парадоксальным образом потеря власти в 1858 отчасти лишь оздоровила и укрепила радикальных нацпатриотов, или во всяком случае их дискурс в сербской общественной жизни. В сознании не слишком образованных народных масс трудности уставобранительской эры стремительно отделились от великосербского идеала. Вдобавок националисты разделились на два течения, что уменьшило зависимость их возможностей от достижений той или другой соперничающей династии. Часть радикалов сохранила верность Карагеоргиевичам и даже пыталась от их имени вести подобие партизанской борьбы в набегово-четническом стиле. Именно националисты доминировали в среде сторонников дела князя Александра - желал последний того, или нет. С другой стороны немало радикал-патриотов выразили верность новому режиму. Не без оснований они считали, что самое важное - пересидеть критический момент, избежать чисток в госаппарате и особенно армии. А затем станет возможно постепенно отбить утраченные позиции уже при новой фамилии на сербском троне.
В прошлой главе мы уделяли внимание такой знаковой для националистов фигуре, как полковник Илия Гарашанин. Если Стефану Марковичу - последнему главе правительства при Александре Карагеоргиевчие, пришлось в 1858 экстренно покинуть страну, то автор «Начертания» не только не эмигрировал, но сохранил звание, а главное большой личный вес в вооруженных силах Сербии. Именно Гарашанин возглавил «обреновических» национал-радикалов. И намеревался вновь направить сербскую политику по пути к югославянскому великодержавию. Знал ли об этом князь Михаил? Бесспорно. Но, судя по всему, он считал, что сумеет обратить энтузиазм и твёрдость националистов к собственной выгоде, воспользоваться ими как инструментом. Князя смущало чрезмерное влияние парламента, грозившее превратить его в декоративную фигуру. Михаил Обренович желал видеть в Сербии крепкую и свободную в своих направленных на модернизацию усилиях административную вертикаль с собою на вершине, подобную хорошо известным ему австрийским образцам. Наконец, сербскому монарху нужен был разом таран и предлог, чтобы будировать вопрос окончательного обретения сербами полного суверенитета. Во всех трёх случаях националисты виделись Михаилу оптимальным средством достижения цели.
15 июня 1861 султаном Османской империи становится Абдул-Азиз I. Несмотря на то, что Портой в действительности управляли два ключевых деятеля позднего Танзимата - Мехмед Эмин Фуад-паша и Мехмед Эмин Алин-паша, это был хороший повод, чтобы открыть дискуссию со Стамбулом. 21 октября 1861 Илия Гарашанин становится президентом министерства Сербии, то есть главой кабинета. Последний был намеренно приглашён туда, чтобы сыграть роль «сербского Кавура» - человека, обеспечивающего единодействие правительственных и подпольных структур в их предприятиях, направленных на подрыв последних остатков османского господства.
Внимательный читатель помнит, что в рамках урегулирования, которое подвело итоги Второго восстания, Порта сохранила право держать на земле Сербии несколько своих гарнизонов. Малочисленные и рассредоточенные, они не делали никакой погоды в военном отношении, но символически зримо обозначали османское присутствие и султанские прерогативы в отношении вассального княжества. Над Белградской цитаделью развевался, зля горожан, алый флаг с белым полумесяцем. Солдаты османского гарнизона часто вступали в конфликты с местным населением, поскольку вынуждены были регулярно с ним сталкиваться. Старая цитадель не располагала всеми необходимыми условиями для автономного существования и, к примеру, воду османам приходилось набирать в близлежащих городских фонтанах. Как правило, за пределы бытовых перепалок антагонизм гарнизона с белградцами не выходил. Впрочем, за несколько десятилетий, прошедших с 1817 по 1861, случалось всякое, однако никогда это не вело к значимым последствиями политического толка. Теперь всё должно было измениться…
За оставшуюся часть 1861 года националисты, прикрываемые и поощряемые Гарашаниным, превратили психологическое давление на солдат-османов в разнообразную, а главное регулярную практику. Личный состав, занимающий Белградскую цитадель, был представлен, мягко говоря, не самыми лучшими воинами султана: с учётом стратегически безнадежного положении крепости при любой серьёзной конфронтации Сербии с Портой, туда просто не было смысла посылать хороших бойцов. В массе своей части османского низама состояли из отбывающих всеобщую повинность призывников. Отсутствие у них опыта в сочетании с низким образовательным уровнем делали срыв вопросом времени. В итоге ожидаемая трагедия случилась 15 июня 1862. У фонтана Чукур группа османских солдат схлестнулась с сербами. Слово за слово началась драка. Молодой ученик мастера Сава Петкович по разным данным то ли был заколот штыком, то ли забит ногами и деревянным ведром, но, так или иначе, юноша скончался.
Прибывшие на место сербские жандармы попытались арестовать виновников. Османы отказались выдавать своих и приготовились защищаться. Попытка офицера белградской полиции Нешича утихомирить солдат возымела обратный эффект: османские пехотинцы открыли огонь. Сима Нешич погиб. Османы, ведя огневой бой с жандармами, отступили в цитадель. Параллельно на место действия прибыла сербская гвардия, что в глазах народных масс стало выражением позиции князя Михаила. Ободренные этим, белградцы в ночь с 15 на 16 июня сформировали ополчение и двинулись на штурм городской цитадели. Им удалось внезапным ударом овладеть одними воротами крепости и заблокировать ещё двое. Днём 16 числа при посредничестве британского консула в Белграде было вроде бы достигнуто предварительное мирное соглашение между османским главкомом цитадели и Гарашаниным, гарантирующее безопасность гарнизона, однако оно по определению касалось только официальных силовых структур Сербии. Ополченцы по-прежнему окружали крепость. В этих условиях османы запаниковали. По итогам схода 17 июня официальный начальник гарнизона де-факто лишился командования над своими подчинёнными. Не имеющие понятия о политической составляющей вопроса солдаты же открыли огонь из орудий цитадели. 56 пушек ударили сперва по прилегающим улицам, а затем приступили в беспорядочному бомбардированию Белграда. Жертвами обстрела стали 50 сербских гражданских лиц и солдат, полностью сгорело 20 зданий, а те или иные повреждения получило 357. Сербы изготовились к штурму, который без сомнений увенчался бы успехом, но их атаку успел предупредить всё тот же британский консул Лонгворт, пообещав дипломатическое урегулирование спорных вопросов отношений княжества и империи под патронажем держав. Именно этого Михаил Обренович с Илией Гарашаниным и добивались.
В сентябре 1862 в Стамбуле прошло совещание послов ведущих государств Старого Света по проблеме османского присутствия в Сербии. Представители Княжества Сербского сразу попытались перевести дискуссию на более широкий круг предметов, в конечном счёте стремясь ревизовать вассальный статус своей страны по отношению к Порте как таковой. Именно этого окончательного решения совещание не приняло, но в остальном сербы получили ряд уступок, полностью превративший их зависимость от османов в виртуально-бумажную. Самой масштабной и знаковой переменой стало требование держав о вывозе из Сербии в пределы собственно Порты всего мусульманского населения. Суть здесь отнюдь не в религиозном шовинизме, тем более, что у держав не существовало механизмов проверки, чтобы установить, кто из сербов какого вероисповедания придерживается. За этим крылось окончательное размежевание гражданского-правового статуса подданных султана Абдула-Азиза («мусульман») и князя Михаила. Первые отныне становились на сербской территории такими же иностранцами, как любые другие. Присутствие Порты сохранялись всего в четырёх местах: Белграде, Смедерево, Шабаце и крепости Фетислам. Причём, что принципиально важно, гарнизоны отныне могли носить строго смешанный османо-сербский характер. Над той же Белградской цитаделью с осени 1862 должны были на равных правах реять два знамени - имперское и княжеское. Это была несомненная победа.
Успех укрепил положение полковника Гарашанина как главы кабинета. Михаил Обренович мало-помалу сам начал верить в то, что реализация на Балканах «пьемонтско-итальянской» модели способна если не увенчаться полным триумфом, то принести дополнительные плоды. К тому же вторая яркая удача подряд с большой долей вероятности поставит жирный крест на невзрачном Александре Карагеоргиевиче - национал-патриоты осознают, что он им просто не нужен. Дополнительным фактором, повлиявшим на умонастроения князя, явились всё более очевидные экономические неурядицы у османов. Рост бюджетного дефицита и долгов, спорная земельная реформа, общее замедление темпов и уменьшение масштабов преобразований Танзимата - сербы не могли не замечать этого. Большие надежды 1840-х сменились в Порте нарастающим разочарованием. На этом фоне славянская молодёжь Османской империи стала более восприимчива к национал-революционным идеям. Последнее же в свою очередь позволило Георгию Раковскому приступить в 1861 году к подпольному формированию Первого болгарского легиона.
До этого момента мы мало касались связанной с Болгарией проблематики - и тому есть причины. Болгарское национальное возрождение в целом развивалось сложнее и медленнее сербо-черногорского. Ещё в средние века болгары быстрее и полнее подпали под власть османов. Между тем, как помнит внимательный читатель, Сербский деспотат просуществовал, пускай и становясь всё более зависимым от воли Порты, вплоть до 1459 года. Во многом это стало возможным из-за активного вмешательства внешних сил, заинтересованных в торможении османской экспансии. Венгерское королевство, а затем Габсбурги использовали сербов для ослабления своего опасного соседа. И, в ряду прочего, способствовали переселению готовых драться против султанов сербских патриотов на свою территорию. Уже с конца XV столетия возникает устойчивая диаспора сербов, неподконтрольных Порте. Жители австрийской Военной границы и Баната внесли свой весомый вклад в сохранение сербской идентичности, а затем и восстановление государственности - достаточно упомянуть значение Фрайкора как предтечи Первого восстания. Болгарские земли не соприкасались с суверенными иностранными государствами - только вассальными Порте Дунайскими княжествами.
Вообще, говоря о географии, Болгария расположена значительно ближе к Стамбулу и Анатолии, нежели Сербия. Соответственно эмиграция тюрко-мусульманского элемента на востоке Балкан шла активнее и масштабнее, нежели в западной части полуострова. Болгария, Македония и Фракия были главной зоной распространения и господства тимарной системы, а пашни в долине Марицы/Эвроса считались одними из лучших в империи. Болгарские Родопы и Стара-Планина мало чем уступают южным Динарам - подобно тому, как возле Шкодерского озера возникла Черногория с её четническим укладом, болгары тоже периодически создавали горные островки свободы, где хозяйничали смелые гайдуки, которые плевать хотели на власть великого халифа и падишаха. Вот только из-за принципиально иной хозяйственной конъюнктуры в Болгарии османам было рентабельно сурово, а главное упорно и последовательно зачищать такие очаги неповиновения. Ватаги похожих на черногорских визави как братья лихих молодцев, о чьих подвигах тайно слагали песни окрестные пахари, появлялись в болгарских пределах регулярно. Однако для возрождения государственности, пусть даже самой примитивной, этого оказывалось слишком мало.
Наконец, но не в последнюю очередь, для Болгарии было особенно актуально и значимо фанариотское засилье. Количество этнических греков в Сербии всегда являлось весьма скромным, что поспособствовало формированию национально сербского духовенства, а также возникновению черногорско-центинской митрополии со всем её неповторимым своеобразием. В пределах современных болгарских границ эллины жили со времен Античности. Их общины зачастую численно преобладали во Фракии и Причерноморье - по крайней мере в городах. Влиятельные роды Фанара имели в регионе свои экономические интересы и обширные связи порой едва ли не с византийской эпохи. По совокупности факторов период акмэ миллетной системы характеризовался тотальным греческим господством в духовной жизни Болгарии. Только в апогее системного кризиса османской державы на рубеже XVIII-XIX веков оно стало понемногу ослабевать.
Ключевую роль в данном процессе сыграла Россия. Уже на финальном этапе первой из двух екатерининских русско-турецких войн отечественные соединения перенесли боевые действия на болгарскую землю, что имело большое символическое значение. Контакты Петербурга с болгарами существовали и до 1773-1774 годов, но с этого момента они резко укрепляются и интенсифицируются. Болгария увидела в России силу, способную сокрушить доселе непобедимых османов. Екатерина и её двор в свою очередь были заняты решением непростой задачи освоения и заселения Новороссии. Болгары - православные, близкие русским в силу общеславянских культурно-языковых корней, считались хорошим контингентом для колонизации пустынных степей Приазовья. В промежутке между 1774 и 1787 годами, а особенно после завершения второй екатерининской русско-турецкой войны в Российской империи стремительно разрастается болгарская диаспора. Она чувствовала себя в новом доме столь благополучно, что в итоге её значение для процесса национального возрождения Болгарии оказалось двойственным. Упомянутый выше Георгий Раковский в ряде своих сочинений довольно резко критиковал тягу болгар к России как малодушное уклонение от борьбы за собственную Отчизну. Действительно, сочувствуя своим остающимся под пятой Порты соплеменникам и умеренно содействуя болгарскому просвещению, эмигранты в первые десятилетия XIX века предпочитали делать карьеру и связывать своё будущее с российским государством. В Русско-турецкую войну 1806-1812 годов возникло так называемое Болгарское земское войско, но основная масса мотивированных добровольцев после подписания Бухарестского мира постаралась закрепиться в Русской императорской армии, вместо того, чтобы способствовать становлению подполья в собственных родных краях. Те же, кто составлял исключение из правила, в основном примыкали к организованным и боевитым греческим этериям.
Ориентация на эллинов стала одной из причин того, почему болгары не оказали содействия ни Первому, ни Второму сербским восстаниям, хотя и соприкасались с мятежным Смедеревским санджаком. Вторым фактором являлось так называемое кирджалийство. Османская империя рубежа веков столкнулась с глубоким ослаблением вертикали власти и утратой имперским центром монополии на насилие. На окраинах это привело к превращению бейлербеев в полунезависмых правителей. В случае же с фракийско-македонским макрорегионом его близость к столице приводила к частным попыткам прямого султанского вмешательства в дела. Вдобавок, эти земли воспринимались элитами как едва ли не самых жирный кусок пирога, из-за чего вокруг них шла особенно острая конкурентная борьба, не позволяющая кому-либо закрепиться на вершине столь же твёрдо, как Али-паша Янинский или Мухаммед-Али-паша Египетский. Отсутствие твёрдой хозяйской руки дало больше свободы амбициозными лидерам среднего и низшего уровней. Сказалось и значительное количество населяющих восточную Румелию представителей янычарского сословия. Кырджали означает в буквальном переводе «полевой разбойник», но отличительной чертой таких банд была их неразрывная связь с официальными силовыми структурами. Дезертиры. Янычары по сословию, не находящиеся однако на действительной службе в корпусе. Обедневшие тимариоты и их сипахи, превращавшиеся в подобие средневековых европейских раубриттеров. Порой своего рода мусульманские четы, только непременно отстёгивающие долю от добычи в пользу местного воинского начальника. Периодически целые области полуофициально отдавались в кормление даже солдатам нового низам-и-джедида, поскольку иначе им стало бы неоткуда выплачивать жалование. Насилие и произвол способны взывать социальный взрыв, если возмущение масс наложится на некую организующую и объединяющую основу. В Сербии ею стали ветераны Фрайкора и активисты Кочиной краины. Болгары же в 1810-х напротив оказались по большей части запуганы и подавлены бесчинствующими кирджалийцами. Многие бежали в Россию - суммарно около 30 000 в промежутке с 1806 по конец 1820-х годов.
Рубежом для болгарского национального возрождения стал успех Греческой войны за независимость. Вдохновляющий как таковой, он дал бесценный опыт болгарам, некогда примкнувшим к этериям, а теперь освободившимся для решения задачи завоевания независимости собственной Родины. Не менее весомым оказался моральный эффект от Босфорской экспедиции российского флота. Вера в то, что Петербург может оперативно и властно вмешаться в османскую политику, если сочтёт это для себя полезным, задавала тон при планировании так называемого Велчова заговора 1835. Его пример весьма удачен как наглядная иллюстрация союза тех социальных сил, которые активнее прочих выступали за самостоятельность Болгарии на данном этапе. Во-первых, это появляющаяся национальная болгарская буржуазия, особенно из тех сфер и отраслей, где она активно взаимодействовала с формирующейся интеллигенцией. Велчо Атанасов, давший заговору своё имя, был крупным дельцом широкого профиля, торговал оконным стеклом, получил на откуп сбор налогов в Тырново, а ещё являлся владельцем по сути единственного болгарского книжного издательства.
Купец отвечал за финансы и кадры. Военно-организационной стороной же планируемого выступления ведал Георгий Мамарчев - ветеран Болгарского земского войска, участник Отечественной войны 1812 года (дрался при Бородино) и Русско-турецкой 1828-1829 годов. Выйдя в отставку в начале 1830-х, он стал градоначальником Силистры, сохранив при этом тесные отношения с российским военным командованием в Бухаресте и, в частности, генералом Павлом Киселёвым. При поддержке последнего Мамарчев переправлял в Болгарию оружие. Предполагалось, что выступление пройдёт в несколько этапов. Группа из примерно 100 человек, среди которых было существенное число ветеранов этерий, станет запалом. Действуя в партизанском стиле, она станет поднимать на борьбу с османами крестьян в окрестностях Варны. Когда же вражеские войска втянутся в схватку с герильей, главный отряд из 2000 человек, замаскированных под бригаду плотников, присланных для восстановления Варненской крепости, неожиданным ударом захватит цитадель и город в целом. Опираясь на Варну, повстанцы должны будут в короткие сроки подготовить добровольческий корпус из 10 000 штыков для штурма Тырново - древней болгарской столицы. После её взятия станет возможно добиваться признания независимости или хотя бы автономии Болгарии от иностранных государств, в частности России.
Замысел Велчова заговора был сравнительно неплох, вот только из-за предательства его раскрыли. Лидеров подполья, включая самого Велчо Атанасова, пытали и повесили. Только Георгий Мамарчев как подданный Российской империи был во избежание международного скандала вместо казни приговорён к ссылке, где и скончался. Вместе с тем, списки членов заговора удалось своевременно уничтожить, так что по-настоящему массовых репрессий удалось избежать. Часть прежних кадров Велчова заговора продолжила работать над организацией восстания уже в другом месте. Более глубокая конспирация позволила избежать провала на этапе подготовки, но уменьшила силы повстанцев и, что особенно важно, почти обнулила их взаимодействие с внешними интересантами. В целом времена менялись. Русские войска покинули Дунайские княжества. Порта форсированно менялась и модернизировалась в рамках Танзимата. В апреле 1841 Никош Срндакович и его товарищи сумели навязать османам серию боестолкновений в окрестностях Ниша. Любопытно, что конечной целью бунтующих провозглашалось достижение широкой автономии по сербскому образцу.
Впрочем, так на вещи смотрели руководители выступления. Состоящие из селян низы больше интересовала возможность сбросить с шеи отнюдь не султанский сапог, а ярмо хозяина их чифтлика, в процессе переделив между собою землю. Антипомещичий характер болгарских крестьянских восстаний будет проявляться и позднее вплоть до событий 1877-1878 годов. И аналогично неизменно жестким будет ответ землевладельцев, которые неизменно формировали в ответ на мятежи собственные парамилитарные ополчения. Попытки властей как-то объединять и интегрировать их в военную структуру империи приводили к возникновению вспомогательной кавалерии, официально именовавшейся ассакири-муавине, но гораздо более известной под неформальным прозвищем башибузуки («сорвиголовы» или даже «буйнопомешанные» в переводе с турецкого).
Османские армейские командиры были невысокого мнения об этих бандах карателей, более того, они прекрасно понимали зачастую, сколь большой ущерб внутреннему миру империи наносят их действия в стратегическом разрезе. Вот только латифундисты были слишком влиятельны, чтобы от башибузуков оказалось возможно отделаться просто так. Ассакири-муавине и их автономные аналоги отличались чудовищной жестокостью - собственно, именно в ней заключалась вся суть. Смысл существования башибузуков был в запугивании крестьян - столь грозном, чтобы те не только не примыкали к националистам, но на долгие годы получали прививку страха, заставляющую их колени дрожать при одной мысли о непокорстве. Карательско-бандитский стиль ассакири-муавине нередко разлагал и взаимодействующие с их таборами подразделения регулярного низама, а особенно резерва-редифа.
1841 год стал тяжелым испытанием для болгарского народа. Османы скоро отразили плохо скоординированные атаки повстанцев, но башибузуки бесчинствовали больше месяца. Было сожжено 225 деревень. Количество жертв не поддаётся подсчёту. Известно лишь, что крестьяне массово бежали из области Ниша. Свыше 10 000 человек эмигрировало в Княжество Сербское. Любопытно, что радикальные уставобранители относились к этим беженцам довольно прохладно и не пытались их использовать. Среди покинувших Отчизну болгар были сильно ярко выраженное национальное чувство. На фоне появление «Начертания» и концепции сербоцентричного югославизма это не без оснований представлялось скорее опасным, чем выгодным. Позднее реставрация Обреновичей поменяла расклады. Князя Михаила интересовала не гипотетическая великая югославская держава, для которой национальное чувство болгар могло стать проблемой и вызовом, а окончательное закрепление независимости Сербии. А здесь взаимодействие с болгарами могло стать ценным козырем для давления на Стамбул.
Это возвращает нас к Первому болгарскому легиону и личности его создателя Георгия Раковского. Родился один из четырёх крупнейших героев национального возрождения Болгарии в городке Котел близ Сливена. И, хотя сам Раковский едва ли мог это когда-нибудь признать, он был продуктом политики реформ султана Махмуда II. Георгий учился в школе, что ранее было недоступно для людей его происхождения, затем продолжил образование в столице, поступив в Фанарский лицей. Это автоматически дало Раковскому широкий круг ценных знакомств среди греческой элиты. В том числе людей национально-революционных убеждений. Проникся ими и сам болгарский юноша. В 1841 Георгий Раковский организовал в Афинах «Тайное македонское общество» для подготовки вооружённого выступления в Болгарии и Северной Греции. Примечательно, что он отстаивал идею общебалканской солидарности в борьбе с турецким деспотизмом, что соответствовало политической линии греческого этеризма, или во всяком случае лучшим её образчикам. Подстёгнутый событиями в Нише, Раковский, оставив Афины, перебирается в Браилов, где в течение двух лет пытается формировать боевые отряды. Сейчас этот город носит название Брэила и является частью Румынии, однако в середине XIX столетия даже в северной Добрудже было очень много болгарского этнического элемента. Впрочем, Раковский сотрудничал и с молдо-валашскими революционерами, и с живущими в русской Бессарабии эмигрантами. Беспорядки в Браилове никогда не вышли за пределы сугубо локальных масштабов, но дали молодому национал-демократу важнейший опыт. Равно как и тюремное заключение, в котором Раковский провёл около 5 лет вплоть до помилования в 1848.
Несколько лет после освобождения он прожил в турецкой столице, зарабатывая на жизнь то адвокатской практикой, то торговлей. Однако стремление добиться для своей Родины свободы не оставляло Раковского. После начала Крымской войны вместе с группой единомышленников он основал в Систове Тайное общество, на которое возлагалась задачи накопления средств для будущего восстания и сбора сведений об османских войсках, а также передачи их русскому военному командованию. Именно организация Раковского впервые приняла в качестве флага будущей болгарской республики бело-зелено-красный триколор.
Для получения информации о противнике Раковский и его товарищи вступили в османскую армию в качестве переводчиков, однако их деятельность оказалась раскрыта. Раковского в ряду прочих арестовали, но в процессе перевозки в столицу ему удалось бежать. Не желая больше заниматься шпионскими играми, Георгий с минимальными силами переходит к горной герилье. С июня 1854 он руководит отрядом из двенадцати человек в Стара-Планине. Раковский сделал попытку выйти на связь с русскими войсками, которые в это время на ряде участков переправились через Дунай. Однако осенью русская армия отошла за реку. Видя, как развиваются события, Раковский вскоре расформировал свой отряд. Некоторое время он скрывался в родном Котеле, с 1855 жил в эмиграции в Нови Саде (тогда австрийском), а затем в Молдове в болгарском этническом селении Болград. Наконец, 7 марта 1858 Раковский пересёк русскую границу близ болгарского села Кубей (невдалеке от Болграда). После долгих мытарств он жаждал увидеть в России силу, способную вопреки всему перевернуть Балканы. Реалии ещё не изжитого крепостничества и особенности русской болгарской эмиграции вызвали у Раковского жгучее разочарование. Он разуверился и в возможности русского вмешательства, и в его благотворности, а в первую очередь раз и навсегда решил, что подлинную независимость можно добыть пусть при содействии иностранных доброжелателей, однако в первую очередь собственными усилиями.
1859-1860 годы были временем, когда вся национально-демократическая и революционная Европа наблюдала за Италией. Раковский увидел пример для подражаения в краснорубашечниках и задумал создать нечто, наподобие гарибальдийской Тысячи. Но ведь у Риссорджименто был ещё и Пьемонт. Раковский обращается за возможностью использовать территорию княжества как базу к сербскому правительству. А то неожиданно легко соглашается. С весны 1861 Раковский живет в Белграде, где под патронажем местных властей создаёт Болгарский легион. Агитируя эмигрантов 1841 года, принимая из Болгарии беглую молодёжь и взаимодействуя с признанными вожаками наиболее активных гайдуцких отрядов, он стремится сформировать спаянную организацию, члены которой будут равно пригодны для подпольной работы, полевых сражений, а в первую очередь прямой агитации действием. Болгары участвуют в событиях 1862 года вокруг Белградской цитадели. В сентябре месяце после сербско-османского урегулирования Легион был официально распущен, но в тайне лишь интенсифицировал свою работу. К середине 1860-х в распоряжении Раковского имелось свыше 500 человек, имеющих современную военную подготовку, неплохо вооруженных, дисциплинированных и пламенно горящих болгарской национальной идеей.
Бойцы Легиона считали, что при следующем обострении отношений Белграда со Стамбулом, которое, конечно, случится очень скоро, им позволят пересечь границу, а далее повторится история взятия Гарибальди Сицилии и Неаполя. Легионеры одержат верх в нескольких первых схватках с османами, где численное превосходство противника не успеет стать подавляющим, затем начнётся массовое неповиновение властям Порты болгарского населения. Наконец сочетание внезапных атак крепнущего армейского ядра, герильи, саботажа и угрозы вмешательства регулярной сербской армии вынудят войска султана покинуть Болгарию.
У властей Сербии было несколько иное видение ситуации. Причём, что важно, оно всё более расходилось у двух главных акторов сербской политики - Михаила Обреновича и Илии Гарашанина. Князь, судя по всему, никогда не желал и не собирался сражаться с Портой всерьёз. Для него были предпочтительны пусть не столь опасные для османов, зато более управляемые источники напряженности, поскольку в решающий момент сербский монарх в любом случае рассчитывал широким жестом отступиться от этих активов. Идеальная картина для Михаила выглядела так: созывается широкая международная конференция, вроде недавнего стамбульского совещания послов, только более представительная, и там сербы клятвенно обещают прекратить дестабилизировать Балканы в обмен на юридическое закрепление полного суверенитета их государства. После форсированной нормализации отношений Османская империя даже может стать для Сербии ценным торговым партнёром. Михаил Обренович опасался национал-революционеров, вроде Раковского, поскольку они в подавляющем большинстве были проникнуты демократическим духом. Князь являлся человеком вполне современных взглядов и едва ли мог верить в реализуемость абсолютистских моделей управления в Европе индустриальной эпохи, путь даже на глубокой периферии Старого Света. Тем не менее, заботясь в первую очередь об укреплении династии, он полагал традиции сербского демократизма одной из главных причин многократных рокировок конкурирующих фамилий на троне и последовательно подавлял их. Для иерархического бюрократического государства постоянное взаимодействие с искусственно выведенными за скобки системы готовыми действовать насильственными методами сторонниками радикальных перемен были и остаются ядом, который требуется строго и точно дозировать. Даже у пьемонтцев, на которых ориентировались сербы, и такого мастера как граф Кавур, с этим регулярно возникали сложности. Наконец князь Михаил с настроенностью смотрел на националистов, как силу, с лёгкостью поднявшуюся над антагонизмом Обреновичей и Карагеоргиевичей, уверенно продвигая свою программу в обоих династических лагерях и пытаясь манипулировать ими. Новая сербская монархия слишком молода, чтобы кто-то тут верил в священную природу власти. А раз так, что мешает появиться выдвинутому военными «Наполеону», который разом смахнёт с доски обе поднявшиеся в пору Первого восстания фамилии под лозунгами патриотического обновления? Осторожность и готовность поступиться результатом ради сохранения контроля - вот две ключевые парадигмы для Михаила Обреновича в середине 1860-х.
В противовес князю Илия Гарашанин готовился к схватке за Великую Сербию основательно и всерьёз. Болгарский легион был для главы сербского кабинета лишь одной из карт, пускай довольно сильной, в тщательно собираемой им комбинации. Гарашанин оставался внутреннее совершенно безразличен к старой склоке Обреновичей с Карагеоргиевичами, считал монарха зависимой от себя фигурой, отчасти уже отыгранной. Полковник готовил Княжество Сербское к войне, одновременно похожей и непохожей на ту, какой её мыслили уставобранители в 1840-е. С одной стороны необходимые преобразования укрепляли собственно армию Сербии. Так по настоянию Гарашанина в стране была введена всеобщая военная повинность. С другой глава кабинета вполне отдавал себе отчёт в несоизмеримости сербских и османских ресурсов. Численность населения Сербии начитывала в середине 1860-х чуть более миллиона человек. Османской империи - почти 40 миллионов. Эта чудовищная для сербов пропорция накладывалась на сербскую экономическую и технологическую отсталость, вполне сопоставимую с таковой у Порты. Сербия по-прежнему являлась архаичной аграрной страной. Подавляющее большинство населения было занято в сельском хозяйстве, причём полностью господствовало мелкотоварное производство, практически не использующее машины и современные агрономические методы. Главной отраслью было свиноводство, ориентированное на экспорт в Австрию, а также выращивание кукурузы. С учётом столь удручающих вводных, Гарашанин всецело положился на адаптацию к балканским реалиям сценария итальянского Риссорджименто. Всё, что показало себя хорошо на Апеннинах, добавлялось в рецепт той каши, которую полковник намеревался заварить, в удвоенном размере. Вместо гарибальдийцев - целый конгломерат организаций, подчинённых единому центру: сербские эмиссары, помимо Болгарии, проникают в оставшуюся османской часть Греции, в Македонию, в Боснию. Когда пробьёт час, огонь займётся в таком количестве мест разом, что османы неминуемо запаникуют, а их ответные меры окажутся хаотичным реагированием на вспыхивающие тут и там новые пожары. Сочетая давление изнутри и извне, Кавур в один присест проглотил малые государства северной и центральной Италии, присоединив их войска к пьемонтским вместо войны. Гарашанин вынужден действовать в более сложной и разнородной среде, значит вместо форсированной аннексии ему нужен тесный альянс при неоспоримом сербском лидерстве, который позволит командовать армиями разных стран, имеющих претензии к османам, как единым целым. И добиваться его он станет кавуровско-гарибальдийскими методами…
За 1866-1867 Гарашанину удаётся заключить договоры о союзе с Черногорией, Грецией и Румынией. Причём если черногорский князь Никола I после неудачного локального конфликта с османами 1862 года сам искал дополнительной защиты, то в двух других случаях весомым аргументом явилась позиция местных радикальных патриотов, которые восприняли бы отказ от сербских предложений как измену национальному делу. В апогее Белград при несговорчивости Афины и Бухареста если не революции там спровоцировать, то во всяком случае создать им крупные внутриполитические проблемы. Благо греческое и румынское правительства описываемого периода без того стабильностью не отличались. В Греции династия Глюксбургов сменила на троне баварских Виттельсбахов после революции 1862 года. Соединённые княжества Молдавии и Валахии также пережили рокировку правящего дома уже в 1866, причём господарю Александру Кузе пришлось отказаться от власти прежде всего из-за жесткой позиции военных, среди которых господствовали умонастроения, весьма близкие по духу воззрениям сербских армейских кругов.
Дополнительно громкому успеху внешнеполитических предприятий Гарашанина немало поспособствовала большая международная конъюнктура. В 1866 Вена потерпела поражение в хода Австро-прусско-итальянской войны, и у него имелось немало косвенно затрагивающих Балканы следствий. Итальянцы, хотя и сражались в целом неудачно, приобрели область Венето и явно обозначили свои интересы к Истрии и Далмации. Знаменитая морская битва броненосных флотов при Лиссе произошла у острова, который ныне называется Вис и является частью современной Хорватии. Перспектива активизации Рима на западе Балканского полуострова разом открывала новые окна возможностей и тревожила местных игроков. В ещё большей степени это можно было сказать про перемены, происходящие внутри побеждённой державы Габсбургов. 1866 год поставил точку в итальянских проектах Вены, но главное - в её амбициях выступить центром интеграции германского мира. Триумф Берлина вынудил австрийцев переосмыслить и пересобрать весь свой государственный проект. Древняя монархия становится в 1867 дуалистической, заключается соглашение с венграми, а элиты последних должны были привнести во внешнюю политику обновленной страны свои представления и приоритеты. Венгерские политики в гораздо большей степени интересовались Балканами, чем старая австро-немецкая бюрократия и германизированная полиэтничная аристократия империи. Возникший в Будапеште новый второй центр силы не сразу догонит по влиянию Вену, однако постепенно это произойдёт, после чего держава Габсбургов неминуемо развернётся лицом к югу. Что это будет значить для малых балканских государств? И не слишком ли рискованно им пассивно дожидаться ответа?
Параллельно с мая-августа 1866 разворачивается Кандийское восстание греков Крита. Оно отвлекает силы османов, демонстрирует их внутренние слабости. Вновь всколыхнулись, как некогда в начале века, филэллинские настроения. Повсюду в Европе люди, сочувствующие греческой борьбе за свободу собирают средства, нанимаются корабли, чтобы вывозить из охваченного войной Крита беженцев и перевозить туда грузы - вроде бы как сугубо гуманитарные, однако на деле зачастую очень важные для продолжения повстанческого сопротивления. У Стамбула нет понимания, что именно ввозится на остров, но под международным давлением османскому правительству приходится пропускать суда во избежание дипломатических осложнений и особенно повторения «Наваринского варианта» с коллективным диктатом держав. Для балканских славян это значит очень многое.
События ускоряются. В начале осени 1867 в Белграде проходят сложнейшие переговоры представителей сербского правительства и болгарской эмиграции относительно возможности создания по итогам намечающейся войны с османами объединённого сербо-болагрского царства. Зная, как в дальнейшем развивалась совместная история двух народов, подобная перспектива кажется немыслимой. Собственно, даже тогда прийти к точному и обязывающему соглашению сторонам не удалось. Вместе с тем, сам факт такой дискуссии свидетельствует о небывалом прогрессе югославского дела, которому не будет равных до проектов Тито второй половины 1940-х. Гарашанин разыгрывает последние акты пьесы. Глава сербского кабинета вторично выводит из подполья Болгарский легион - ему надлежит выступить маяком, чей свет станет будировать у болгар национальное чувство в преддверии ожесточенной схватки. То, что организация Раковского и прежде никуда не исчезала, было для великих держав секретом Полишинеля, однако теперь игра ведётся в открытую. Россия осторожно поддерживает Легион и Сербию. Петербург стремится ревизовать итоги Крымской войны и видит, что заветная цель всё ближе. Австрия на ближайшие годы отыграна. Италии данный круг проблем безразличен. Ставшая Северогерманской федерацией Пруссия в целом настроена дружественно, а главное - она сковывает Французскую империю Наполеона III - главного гаранта Парижского мира. Распахивать дверь на Балканы ударом ноги пока ещё не время, в том числе из-за внутренней неготовности России, где в самом разгаре Великие Реформы, однако всегда нужно с чего-то начинать. Петербург дипломатически и финансово содействует национал-революционным движениям южных славян. Лондон, Париж и Вена протестуют, но явно не столь решительно, чтобы в воздухе всерьёз могло запахнуть порохом. Гарашанин не сомневается - эти разрозненные проявления недовольства ничуть ему не помешают. И тут… премьера внезапно снимают с должности 15 ноября 1867!
Падение Гарашанина было целиком и полностью следствием обуревавших Михаила Обреновича опасений, связанных с внутренней политикой и особенностями его статуса как князя. Сербский монарх испугался отнюдь не беспокойства держав или даже войны как таковой, а её значения для власти династии. Националисты, которых князь некогда стал использовать как инструмент, усилились, а после возможной победы над Портой их авторитет станет неоспоримым. Создавая свой Балканский союз, Гарашанин уделял Михаилу и его мнению минимум внимания. Главное же - в больших замыслах полковника Обреновичи вполне могли оказаться разменной монетой. Станет ли княжеский род царским в гипотетической Югославии? Отнюдь не факт. Гарашанину надо умаслить болгар. Его волнует преобладание в будущем государстве сербского этноса, языка и культуры, а не происхождение сидящей на троне фигуры. Так почему бы не пригласить в качестве символического компромисса на престол сербо-болгарского царства какого-нибудь немецкого принца? А ведь буквально только что национальная династия сменилась немецкими Гогенцоллерн-Зигмарингенами в Румынии… С другой стороны войну с османами ведь можно и проиграть. Этого Обреновичам тем более не простят. Параллельно в балканскую политику спустя лет эдак 7-8 непременно постараются как модераторы влезть австро-венгры, а у них сидит себе в Вене Александр Карагеоргиевич - пожилой, пассивный, но только от титула князя никогда не отрекавшийся.
Михаил Обренович, верный подходам хитрого и осмотрительного отца, выбрал синицу в руке вместо журавля в небе. Он боялся националистов, демократов и просто чересчур масштабных перемен, грозных штормов - таких, что ему может не хватить силы удержать в руках вращающийся штурвал. По человечески его в чём-то можно понять. Даже приписать и поставить ему в заслугу миротворческий гуманизм. Или осудить, ведь в конечном счёте князь предпочёл пожертвовать государственными интересами в пользу династических и личных. Главное то, что решение Михаила, под каким углом на него ни смотри, оказалось запоздалым, скверно продуманным, а потому ошибочным. Всё чересчур далеко зашло. Если бы князь убрал Гарашанина в 1863, или хотя бы в 1866, это воспринималось бы иначе. Теперь же слишком много людей знало о замыслах премьера, было вовлечено в них и рассматривало шаг монарха как измену сербскому делу. Неглупый и решительный полковник, у которого украли его с таким трудом подготовленный бросок к мечте, в одночасье стал смертельным врагом Михаила. Сербия поставила себя в глупое и унизительное положение перед союзниками и партнёрами. Ну а недоброжелатели княжества однозначно расценили случившееся как проявление слабости.
Князь хотел уже после отставки Гарашанина вторично провернуть трюк 1862 года, на сей раз окончательно распустив Легион в обмен на признание Стамбулом сербского суверенитета, но вышло иначе. Разочарованная Россия, которую Михаил не удосужился предостеречь заранее, самоустраняется. Вена, хотя и критически неготовая к каким-либо реальным действиям, начинает кампанию дипломатического давления в столь наглой форме, будто Сербия - протекторат австро-венгров. Порта гордо отмалчивается. Как итог, к концу 1867 года Балканский союз де-факто прекратил своё существование. Сербам приходится под диктовку иностранцев публично отказаться от военных приготовлений без сколь-либо весомой компенсации. Единственная подачка, которую кинули Сербии - окончательный вывод османского гарнизона из Белграда. На фоне того, что страна надеялась приобрести считанные месяцы назад, это было ничто.
По вопросу Легиона прения как будто продолжались - и тут в апреле 1868 люди Раковского (сам он в октябре 1867 скончался от туберкулёза) объявляют о самороспуске организации. Это была намеренная пощёчина Михаилу Обреновичу. Болгарские революционные демократы не желали играть роль предмета торга и за свой счёт что-то приобретать для отказавшегося от освободительной миссии сербского князя. Кадры Легиона по большей части перебираются в Румынию. Эхо немого обвинения в измене и трусости, брошенного напоследок болгарами, повисает в воздухе Сербии. А уже 29 мая 1868 Михаил Обренович был убит…
Князя застрелили в Топчидаре близ Белграда. Вроде бы как сторонники Карагеоргиевичей, но что это значило на деле? Сербский суд заочно приговорил князя Александра к 20 годам тюрьмы за организацию покушения. Официальный Белград всеми силами и способами стремился добиться международного признания его виновности, и даже частично преуспела. Австро-венгерская юстиция, отказавшись экстрадировать Александра Карагеоргиевича, согласилась с тем, что следственные органы Сербии собрали достаточную доказательную базу, и их выводы соответствуют действительности. Престарелый князь-эмигрант получил 8 лет заключения, которые и отбыл в пенитенциарных учреждениях земель короны святого Стефана, выйдя на свободу усталым и во многом сломленным 70-летним человеком, мечтающим лишь спокойно дожить свой век. Автору настоящей работы представляется, что истинная мера ответственности Александра Карагеоргиевича за случившееся в Топчидаре была весьма скромной. Знал ли князь о том, что Михаила Обреновича собираются ликвидировать? Судя по всему, да - что и подтвердили итоги двух судебных процессов. Являлся ли Александр инициатором-заказчиком и организатором убийства? Крайне сомнительно. В противном случае он не остался бы ждать невесть чего в Австро-Венгрии, досидев там в итоге до позорной отправки за решетку. Если б Александр Карагеоргиевич стоял за покушением, то почему не пытался воспользоваться его плодами? Где стремление взять власть, активное руководство хоть чем-нибудь? Нет. Просто именем старой династии вновь воспользовались иные силы. А дряхлеющий эмигрант, у которого не было поводов сочувствовать судьбе Обреновичей вообще и князя Михаила в частности, не стал этому препятствовать. Не более и не менее.
Топчедарское убийство - дело рук разочарованных и обозленных националистов, чья лояльность «плавала» между двумя двумя фамилиями-полюсами в зависимости от того, насколько та или иная династия выражала готовность следовать их политической программе. Непосредственными исполнителями, застрелившими монарха, выступили братья Павел и Коста Радовановичи, которые руководствовались скорее личными мотивами. Но вот то, как они смогли беспрепятственно остановить княжеский экипаж, следовавший через парк Кошутняк, поневоле наводит на мысль о намеренном ослаблении охраны. И тут мы возвращаемся к фигуре Илии Гарашанина. Полковник координировал взаимодействие тайных революционных организаций с сербскими силовыми структурами, а в последних имел массу своих людей. Направлял ли экс-премьер непосредственно руку Косты Радованоча? Нет. Но ему и не требовалось. Не эти, так другие! Среди взбудораженной последними решениями Михаила Обреновича патриотической общественности Сербии почти наверняка нашлись бы желающие поквитаться с князем за его «предательство». Достаточно было, так сказать, взрыхлить почву…
К слову, жесткость, проявленная австро-венгерской фемидой к Александру Карагеоргиевичу, наверняка была в первую очередь предупреждением Вены сербским националистам. Бывший правитель Сербии к 1868 году прожил во владениях Габсбургов уже много лет. Князь Александр считался, в той мере, в какой его вообще рассматривали в качестве политической фигуры, твердым сторонником ориентации Белграда на Вену и вообще едва ли не австрийской креатурой. У сербских властей отсутствовали ресурсы, чтобы принудить правительство соседней великой державы придерживаться по главе рода Карагеоргиевичей выработанной ими линии. Тем не менее, князя Александра довольно-таки скандально демонстративно отправляют в камеру. Это в стране, которой правит кайзер Франц-Иосиф, для которого фамильная честь и престиж монарших домов Европы - отнюдь не пустой звук.
Суровость к вполне безобидному эмигранту выступала знаком, предостерегающим Гарашанина и людей его круга от попыток, ниспровергнув Обреновчией, ввернуть страну на тот фарватер, с которого ту увёл покойный Михаил. Вена осуждает убийство. Сотрудничает с текущими властями Белграда. И вмешается…
Как следствие, хотя Илия Гарашанин проживёт ещё около 6 лет до июня 1874, на вершину сербского политического Олимпа полковник так и не вернётся. Позднее, уже в середине 1880-х годов, главой кабинета сумеет стать его сын Милутин, но не будем забегать вперёд. Пока что на несколько лет в Сербии наступает правительственная чехарда. Михаил Обренович умер, не оставив наследника, и это дополнительно осложнило процесс перебалансировки политической системы и достижения консенсуса между основными группами интересантов. Можно выделить три основные силы, которые должны были определить будущее Сербии. Во-первых, это военные, тесно связанные с националистическими кругами. Пусть здесь и сейчас брать всю полноту власти для них было чревато, но в целом они оставались весьма могущественны. Во-вторых, это крупнейшие землевладельцы-латифундисты, чьи хозяйства были достаточно развитыми, чтобы оптовыми партиями поставлять товар на экспорт. Их протеже выступала либеральная фракция парламента, который на фоне перемен предпринял попытку восстановить своё умалившееся значение. Так, вскоре после Топчедарского убийства Скупщина приняла закон, лишавший Александра Карагеоргиевича и его потомство прав на сербский престол. Принципиально важно тут то, что парламентарии тем самым ловко присвоили себе полномочия распоряжаться судьбой трона. Наконец существовала довольно влиятельная высшая гражданская бюрократия, обеспокоенная сохранением целостности возведенной при Михаиле бюрократической вертикали.
Переходя к персоналиям, с тремя обозначенными выше течениями можно соотнести соответственно Миливое Блазнаваца (полковник, военный министр с 1865 года, вскоре после смерти Михаила Обреновича ставший премьером), Йована Ристича (депутат Скупщины с 1858 года, причём один из самых влиятельных, который в 1881 станет основателем и лидером Либеральной партии Сербии) и Николы Христича (глава МИДа княжества и негласный вождь консервативного чиновничества). Вот эти трое и решили в конечном счете, что новым сербским монархом станет Милан Обренович - внучатый племянник первого князя Милана. Новый правитель Сербии родился в 1854 году в Молдавском княжестве. Его отец Милош Обренович - представитель боковой ветви дома - погиб в 1861, и с этого момента воспитание мальчика взял на себя князь Михаил. Он относился к ребёнку очень тепло, фактически стал для него приёмным родителем, однако формальный статус Милана оставался неопределённым. Мальчика отдали в в престижный парижский Лицей Людовика Великого. Именно там в возрасте всего 14 лет его застала новость: Михаила Обреновича больше нет.
Милан стал для всех вовлеченных в решение проблемы престолонаследия удачным компромиссом. Христич был удовлетворён тем, что права Обреновичей остаются незыблемы, а князь-подросток точно не начнёт перетряхивать назначенные предшественником кадры. Ристича воодушевляло впервые по-настоящему хорошее образование потенциального монарха. Вдобавок неизбежный период регентства позволит тверже закрепить господство писанного права вместо старых подходов четнического толка, завязанных на личную харизму монарха. И, как следствие, законодательного корпуса страны. Наконец Блазнавац считал, что, став главой Регентского совета, он сумеет в обновленной форме возобновить большой проект Гарашанина и национал-патриотов. В общем-то все оказались по-своему правы.
Милан Обренович рос. В 1872 году князь юридически стал совершеннолетним, но де-факто это изменило немногое. Христич оберегал молодого монарха от столкновений с по-настоящему серьёзными вызовами - и опыта, который тот мог бы получить в процессе их решения. Йован Ристич придавал Сербии черты полноценной представительной конституционной монархии современного толка. Его усилиями в 1875 году Народная Скупщина впервые в сербской истории была избрана без каких-либо эксцессов и чрезвычайных ограничений в точном соответствии с законом. Другим даже более важным плодом его трудов стало принятия в 1869 третьей конституции Сербии. С точки зрения изменения основ внутренней жизни государства так называемый Наместнический устав (от сербского «намесништво» — регентство) привносил сравнительно мало нового. Любопытно, что немногочисленные нововведения имели скорее консервативно-реакционный характер, дополнительно укрепляя прерогативы монарха. Князь получил право назначать не только членов верхней палаты парламента, но и одной четверти депутатов Скупщины. Фиксировалась ответственность министров именно перед сувереном, что ранее формально прописано не было. Вообще что действительно однозначно отличало Наместнический устав в лучшую сторону от предшествующих конституций, так это значительно более высокий уровень юридической техники, на котором он был составлен, в целом соответствующий современным европейским образцам. Впрочем, самым важным в новом документе являлось не то, что в нём имелось, а то, что там отсутствовало. Сербская Конституция 1869 года не содержала никаких упоминаний о вассальных обязательствах страны по отношению к Порте. Ристич и Блазнавац явочным порядком утвердили статус Сербии как полностью независимой страны. Дополнительно это было закреплено тем, что Наместнический устав не передавался султану для ратификации и вступил в силу без какого-либо его участия.
Зачем Регентский совет пошёл на такой теоретически довольно опасный шаг?
Взятый собственной рукой суверенитет позволил Белграду перевернуть страницу, оставив в прошлом разочарования 1867 года. Конституция, а вернее то, как она оказалась принята, уверенно восстановила реноме сербских властей в глазах национально-революционных движений османских южных славян. Это стоило риска. Да и так ли уж он был велик? В Сербии знали о нарастающих экономических проблемах Порты, видели, что Танзимат готовится вот-вот испустить последний вздох вместе со стареющим дуумвиратом визирей, а после в Османской империи начнётся уже совсем другая игра, причём вероятно весьма бурная. Внимание великих держав Европы приковал дипломатический кризис вокруг испанской короны. Северогерманская федерация и Французская империя уверенно двигались к войне, которая обещала стать самой масштабной и значимой для будущего Старого Света со времён Наполеоники. Бросаться на сербов с требованием дезавуировать посыл Наместнического устава было некому. Да, в общем, и незачем. Окончательно международное признание полная независимость Сербии получит только по итогам Берлинского конгресса. Вместе с тем, с точки зрения автора настоящей работы, и, что важнее, сербов-современников, это была уже сугубая пустая формальность.
Принятие Наместнического устава и особенно реакция держав на данное событие заметно ободрили участников националистических движений османских Балкан. Параллельно рубеж 1860-х - 1870-х годов становится моментом проникновения в регион идей и методов европейской социал-демократии. Если прежде новую надежду и мощный импульс всем революционерам Старого Света придали достижения гарибальдийцев, то теперь на фоне активной деятельности Первого интернационала, начался период масштабного «дрейфа влево», который вдобавок дополнительно подстегнёт эпопея Парижской коммуны.
После «измены» Михаила Обреновича центром болгарской национал-демократической эмиграции временно становится Бухарест. Именно там собрались как бывшие легионеры, так и многие болгары, бежавшие из родных мест только теперь. Смерть Раковского стала тяжелой утратой для национал-патриотического движения Болгарии, однако борьба между новыми претендентами на лидерство ускорила процесс его обновления. В самом начале 1870 года оно вылилось в учреждение БРЦК - Болгарского революционного центрального комитета. Первым главой организации стал Любен Каравелов. Уроженец маленького городка Копривштице, где он появился на свет в 1837 году, Каравелов, несмотря на молодость, успел пройти длинный и непростой путь. Подобно Раковскому, маленький Любен воспользовался плодами Танзимата - он учился сперва в престижной частной школе Найдена Герова в Пловдиве, затем в обычных греческой и болгарской школах, а после - в колледже в Эдирне. Предполагалось, что Карвелов станет зарабывать на жизнь торговлей, однако оказавшись в Стамбуле, юноша увлекся политикой, а также культурно-исторической проблематикой. Любен по мере сил исследует народный болгарский фольклор, этнографию, а параллельно сближается с революционными демократами.
В 1857, когда после окончания войны началась нормализация русско-османских отношений, Каравелов поехал в Москву под предлогом поступления в кадетский корпус. Вместо этого стал студентом историко-филологического факультета Московского Университета, где попал под мощное влияние уже русских революционных демократов. Беспокойный болгарин с 1859 даже находился под наблюдением русской полиции. Впрочем, он был такой не один. Вторая половина 1850-х стала периодом очередного оживления эмиграции. Каравелов оказался в центре целого кружка радикально настроенных болгарских студентов (Константин Миладинов, Райко Жинзифов, Васил Попович, Нешо Бончев и другие), издавал вместе с ними журнал, а также начал писать стихи и повести по-болгарски, научные статьи по этнографии болгар и публицистику по-русски. Любен мог бы неплохо устроиться в России, но его влекло к настоящему делу. А оно было в Сербии, там, где Легион…
В 1867 году Каравелов поехал в Белград как корреспондент российских газет. Он быстро выучил сербский и завязал знакомства с местными национал-революционными кругами. В 1868 по просьбе этих своих новых товарищей Любен Каравелов отправился в Нови-Сад, находившийся тогда на территории Австро-Венгрии, для установления контактов с местной сербской оппозицией. Это происходило на фоне известных читателю событий, связанных с отставкой Гарашанина, «изменой» Михаила Обреновича, а затем его смертью. Болгарский революционер полностью разочаровался в сербском князе, чего не скрывал. И это едва не обернулось для Каравелова большими неприятностями. Любена арестовали по обвинению в участии в заговоре убийц Михаила. Несколько месяцев Каравелов провёл в будапештской тюрьме и не без труда подтвердил свою непричастность. Выйдя, наконец, на свободу и добравшись до Бухареста Любен сперва вознамерился посвятить себя научным занятиям. Каравелов начал деятельно сотрудничать с только что основанным «Болгарским Научным Обществом» (предтечей национальной Академии наук) и готовился совместно с ним издавать новую газету, когда его захватили задачи, связанные с формированием БРЦК.
Любен Каравелов стал тем человеком, которому удалось примирить два крыла организации: чистых националистов старой закалки и новичков, ставивших социально-экономические проблемы и борьбу за свободу труда столь же высоко, как и достижение Болгарией независимости. Противоречия между ними грозили БРЦК немедленным расколом. Каравелов не являлся в полном смысле слова левым, однако придерживался многих прогрессивных идей, служивших мостом между ним и социал-демократами. Любен твёрдо стоял за демократическую республику со всеобщим избирательным правом. Считал, что на Балканах с их этнической пестротой стратегически необходимо строить конфедерацию по швейцарскому образцу или нечто наподобие американских Соединённых Штатов. Каравелов ратовал за массовое бесплатное образование, поддерживал равноправие женщин и искренне сочувствовал нелегкой доле болгарского трудового крестьянства. Одновременно у первого лидера БРЦК имелись друзья в самых разных средах - практически везде, где с теплотой воспринимали стремление болгар к самоопределению. Каравелов прекрасно знал русский и сербский, был знаком с революционными демократами двух стран. Главным образом стараниями Любена программа БРЦК в 1870 была впервые опубликована и представлена на суд широкой общественности русским эмигрантским журналом «Народное дело», базирующимся в Женеве.
Каравелов не терял контактов и с консервативными славянофильскими симпатизантами Болгарии в публицистическом и журналистском сообществе Российской империи. По совокупности связи Каравелова очень помогли Комитету окрепнуть в первые несколько лет его существования.
Говоря об Уставе БРЦК, им провозглашалась цель освобождения Болгарии и других балканских стран от османского ига путём вооружённой борьбы. При этом вопрос о форме их государственного устройства после обретения независимости оставался открытым. В отношении тактики БРЦК делал ставку на создание разветвлённой сети местных революционных комитетов, которые, одновременно поднявшись, должны будут превратить в арену схватки с врагом разом всю Болгарию. Всеохватность и децентрализация восстания виделись его ключевым козырем. Видные деятели БРЦК Ботев и Стамболов так описывали свои планы эмиссару организации в Белграде:
Что наш бунт будет иметь успех, это не требует особых доказательств, особенно при теперешнем критическом финансовом положении Турции и во время бунта в Герцеговине. Турецкое правительство не имеет денег, чтобы платить проценты по своим долгам, и теперь никто из европейских банкиров не желает дать ему взаймы, а если начнется бунт в Болгарии, тем более никто не захочет потерять свой капитал... Не является ли успех нашего восстания, если оно будет всеобщим, очевидным?
Фактически не менее важным инструментом в руках болгарских националистов, чем собственно действия вооруженных отрядов и групп, считалось нарушение нормального течения хозяйственной жизни османской Болгарии - нечто вроде всеобщей забастовки. Если и правительство, и экономические элиты Порты лишатся возможности извлекать доходы с преимущественно населенных болгарами территорий, столкнутся с тотальным неподчинением, то им неминуемо придётся уйти. Так оценивали положение вещей лидеры БРЦК - практика покажет, что, с сожалению, во многом они заблуждались..
12 августа 1875 в Бухаресте состоялось заседание болгарского Народного собрания. Созванное БРЦК из представителей местных подпольных комитетов Болгарии и эмигрантских объединений, оно постановило в ближайшее время начать восстание. Решение Собрания несло печать поспешности, единый план действия отсутствовал, а степень готовности тех или иных ячеек разнилась радикально. По всей вероятности руководство БРЦК надеялось успеть воспользоваться благоприятным международным положением. Начало 1875 года стало моментом резкого обострения франко-германских отношений. Бисмарк, наблюдая рост французского реваншизма и уверенное восстановление вооруженных сил Республики, счёл возможным припугнуть Париж угрозой новой войны. Франция отреагировала жестче и решительнее, чем ожидалось. Берлин, изначально едва ли всерьёз рассчитывавший на драку, обеспокоился и дополнительно усилил давление. На попытках дипломатического урегулирования негативно сказывались факторы, вытекающие из внутриполитической борьбы, особенно с французской стороны. В конце зимы - начале весны 1875 вся Европа замерла в тревоге, а к исходу лета, хотя пик кризиса остался позади, внимание держав по-прежнему оставалось приковано к франко-германской границе. Подобные условия были идеальны для того, чтобы, выгнав османов из Болгарии, поставить ведущих игроков Старого Света перед фактом. Вдобавок в ходе своего противостояния Париж и Берлин, стремясь добиться благожелательной позиции Петербурга, были готовы идти на уступки в отношениях с Россией, что укрепило её авторитет. В свою очередь Российская империя в наибольшей степени среди всех держав сочувствовала болгарскому делу.
Согласно решению Народного собрания и созданного им Центрального революционного комитета в Болгарию для организации и руководства восстанием были направлены: Стамболов — в Стару Загору, Стоянов и Танасов — в Сливенский район, Волов и Сарафов — в Тырново, Драгнев — в Ловеч. На Н. Обретенова совместно с И. Драгостиновым и И. X. Димитровым возлагалась задача поднять восстание в Рущуке, Шумене, Разграде и Варне. Болгары намеревались посеять в Османской империи хаос. Готовилась даже группа диверсантов-поджигателей, в задачу которой вменялась организация пожаров в Стамбуле. Однако на деле задолго до того, как БРЦК могла надеяться повергнуть в панику правительство и армию Порты, погрязли в беспорядочных метаниях их собственные ряды. Попытка угнать за ускользающим ветром была заведомо обречена на провал. Поставив телегу благоприятной конъюнктуры впереди лошади собственных внутренних процессов болгарские национал-демократы остались у разбитого корыта. 28 сентября 1875 - в согласованное время общего выступления - Тырновский комитет не начал его из-за неготовности. В Старозагорском комитете возникли разногласия: часть активистов считала раннюю осень, когда крестьяне собирают урожай, неудачным моментом для восстания, так что группа во главе со Стамболовым объявила о своём намерении начать вооруженную борьбу в другое время.
Явный разброд в местных комитетах побудил Центральный Ревком де-факто отметить намеченный удар, однако из-за неизбежных сложностей коммуникации между подпольными ячейками и бухарестским эмигрантским штабом БРЦК информацию в нужный момент получили не все. Параллельно дезорганизация болгарских революционеров привела к утечкам сведений к османам. Понимания истинных масштабов задуманного БРЦК мятежа у них не было, однако в ряде городов власти, предупреждённые об опасности, приняли меры.
В конечном счёте заслуживающий упоминания бунт начался лишь в городе Стара Загора и некоторых прилегающей к нему сельской округе. Подобный изолированный одиночный мятеж не имел никаких шансов на успех. В день восстания в распоряжение комитета БРЦК явилось всего 24 добровольца из горожан и несколько крестьянских отрядов. Повстанцев рассеяли и пленили в течение нескольких дней. Всего было арестовано до 700 человек (среди них и несколько организаторов восстания), семерых впоследствии казнили. Выступления в Шумене и Русе не вышли за пределы однократных вооруженных налётов.
Унизительный провал Старозагорского восстания вызвал серьёзные разногласия и кризис в БРЦК. Ряд видных членов (например Христо Ботев) вовсе вышли из его состава. К началу 1876 года работа организации оказалась де-факто парализована. Вместе с тем, хотя эмигрантский центр фрустрировал и едва не дошёл до полного раскола, актив на местах в основном уцелел. Та лёгкость, с которой османы подавили мятеж в сентябре 1875, сыграла с ними злую шутку. Власти не стали глубоко копать, полагая это излишним. Между тем местные комитеты продолжали - и уже куда тщательнее, без спешки - свои подготовительные мероприятия. Весной 1876 на фоне общих масштабных политических перемен на Балканах, о которых мы ещё будем говорить, лидеры БРЦК нашли в себе силы преодолеть разногласия и провести реорганизационное совещание в румынском городе Джурджу. По его итогам болгарские революционеры подготовили новое выступление - так называемое Апрельское восстание, оказавшееся гораздо более масштабным, содержательным и успешным, чем Старозагорское. Но не станем пока забегать вперёд.
В цитировавшемся ранее письме, адресованном эмиссару БРЦК в Белграде Ивану Драсову, как фактор, благоприятствующий болгарской борьбе, упоминается бунт в Герцеговине. Это событие из тех, что, будучи изначально вроде бы незначительными, запускают лавинообразные процессы чрезвычайной важности. Но прежде, чем перейти к Боснийско-герцеговинскому восстанию 1875-1877 годов, нам следует сделать некоторое отступление в сторону.
В своём рассказе о событиях черногорской истории автор остановился на событиях XVIII века. Крохотная старена частью отвагой и стойкостью, частью благодаря удаче и в силу скромности стоящих на кону ресурсов сумела закрепить свою фактическую независимость. Черногорцы и их опыт сыграли видную роль в национальном пробуждении балканских славян, однако с появлением Княжества Сербского должны были уступить ему пальму политического и культурного первенства. Это с неизбежностью предопределялось разницей в численности населения и объёмах производимого прибавочного продукта. Народ Черногории был малочислен и беден. Но это не означало, что он не может рождать ярких и харизматичных лидеров.
Пётр II Негош стал митрополитом и главой Черногории в 1830 году 17-летним юношей. До возведения в сан он учился в Савинском и Цетинском монастырях у поэта и историка Симо Милутиновича. Знакомство с ним поспособствовало пробуждению таланта к стихосложению в самом Петре. Даже в наши дни многие считают митрополита самым выдающимся поэтом в истории сербоязычной литературы.
Человек неукротимого темперамента, Петр Негош умел быть довольно тонким и осторожным политиком. Поэт-митрополит мечтал о том, как Черногория обретет полную независимость от Порты, но понимал, что главным препятствием на пути к суверенитету является не столько противодействие османов, сколько архаизм и незавершенность самой черногорской государственности. Именно при Петре II в стране возникает система и органы власти современного типа. Ориентируясь во внешней политике на Россию и относясь к ней с большой теплотой, митрополит диверсифицирует международные связи Черногории - именно для того, чтобы она закрепляла свой статус страны. Так, была проведена демаркация границы с Австрией - без привлечения османов и со всеми необходимыми формальностями.
Последнее, к слову, накладывало ограничения на черногорские четы, привыкшие спускаться с южных Динар туда и тогда, когда им это будет удобно, игнорируя любые кем-то там закрепленные юридически разделительные линии. Митрополит проделал огромную работу по превращению конгломерата чет и задруг в цельное общество, которым можно адекватно управлять. И добивался своего он не путём принуждения, тем более у него всё равно не хватило бы на это сил, а тщательно прививая черногорцам общесербскую национальную идентичность. Все литературные произведения Петра Негоша, отдавая должное Черногории, позиционировали её как наиболее смелый передовой отряд сербов или даже южных славян вообще в их борьбе за свободу. Примерно в одни годы с тем, как Илия Гарашанин пишет своё «Начертание» черногорский митрополит создаёт героическую поэму «Горный венец», где противопоставляет исламской цивилизации османов и западноевропейской капиталистической цивилизации (выведенной на примере Венеции) патриархальную простоту, чистоту и исполненную достоинства отвагу балканских славян. Было бы неверно оценивать романтический югославизм Петра Негоша как легковесный в сравнении с системными политическими построениями современных ему сербских националистов. Митрополит использовал те приёмы, которые были эффективны в его среде, параллельно решая чрезвычайно важную для Черногории конкретную задачу - сплочения традиционных племенных объединений и искоренения их подчас неосознанного бытового сепаратизма. При всём этом, Петр II был, судя по всему, вполне искренен в своих убеждениях и призывах.
Митрополит-поэт умер рано - туберкулёз забрал его всего в 37, однако он успел подготовить почву для знаковых перемен. В 1851 году в сан вступил Данило I Негош - племянник покойного.
А в марте 1852 митрополит объявил себя князем Черногории - светским государем суверенной страны. Столь решительные действия вызвали острую реакцию османов. Не потому даже, что для них была столь уж болезненна потеря ничтожной черногорской дани или формальный разрыв истаявших ещё в прошлом столетии вассальных связей. Просто односторонний шаг Данило Негоша породил совершенно определённое эхо в душах десятков тысяч османских южных славян, резонируя с культурным наследием и идеалами Петра II. Границы Черногории как части Османской империи никогда не были очерчены по-настоящему строго. Немедленное реакцией на вокняжение Данило I стали волнения в той части Боснийского эялета, которая располагалась на отрогах южных Динар, то есть в так называемой Герцеговине. Местные жители объявляли себя черногорцами. Лояльное отношение к этому монарха Черногории активные низовые контакты отрядов-чет заставили Стамбул выдвинуть ультиматум, требующий восстановить прежнее положение вещей до дальнейших распоряжений султана. Черногорский князь ответил отказом, и в ноябре 1852 османы вторглись в пределы страны.
Обороняющиеся традиционно прибегли к партизанской тактики, однако на сей раз ею не ограничились. Численность княжеской армии составляла чуть более 9 000 человек - в 2,5 раза меньше, чем у наступающих османов. Однако Данило Негош решил защищать столичный город Цетинье. Боевой дух его людей был очень высок, их ряды пополнило несколько тысяч сербо-югославских добровольцев, а нападающие не ждали упорного сопротивления. 23 ноября скверно спланированный османский штурм завершился неудачей. Попытки как-нибудь «дожать» черногорцев продолжились до конца января 1853. Затягивание карательного похода и увеличение численность группировки до 40 000 штыков закономерно привело у султанских войск к кризису снабжения. Было совершенно неясно, что делать дальше, если после взятия Цетинья Черногория всё равно продолжит сражаться, то скрываясь в пещерах и ущельях, то нападая на врага в духе отцов и дедов. Одновременно стремительно охлаждались отношения Стамбула и Петербурга (в том числе и под влиянием черногорского кризиса). Перед Портой на горизонте замаячила перспектива большой войны, где османам потребуются все их силы. Действия Османской империи в Черногории раздражали Вену, между тем нейтрально-дружественная позиция Австрии была крайне важна в контексте противостояния русским. По совокупности причин и под активным дипломатическим давлением Порта отступилась от своих первоначальных намерений и пошла с черногорцами на мировую. Единственным условием, которое поставил Стамбул, стало совместное и точное определение границ Княжества Черногория. Уже после Крымской войны в 1858 между османами и черногорцами вновь вспыхнул короткий вооруженный конфликт из-за обоюдных претензий, возникших в ходе процесса демаркации, но стратегические основы сосуществования двух стран остались неизменными.
Казалось бы, черногорцы вопреки всему добились своего. Однако именно Цетинье постепенно перестал устраивать сложившийся статус кво. Черногория оставалась очень маленькой. Настолько, что её хозяйство просто не тянула современное институционализированное государство с развитой бюрократией. А без него отношения власти и общества постоянно норовили скатиться обратно в архаику. Правление князя Данило I окончилось в 1860 году, когда он был убит в возрасте 34 лет. И не тщательно готовившимися к этому заговорщиками, а Тодором Кадичем из племени Белопавличей из-за личной обиды и по традиции кровной мести. Между тем число жителей Черногории постепенно росло. Не слишком быстро, но уверенно опережая экономику. Располагая весьма ограниченным количеством пригодных для возделывания земель и не обладая средствами для модернизации, способной увеличить производительность труда, княжество рисковало вскоре столкнуться с аграрным перенаселением, а там и голодом. Раньше схожие проблемы отчасти решал четнический уклад - лишние рты уходили добывать себе достояние клинком. Теперь международные обязательства Черногории и стремление её правительства как-нибудь да упорядочить собственный социум закрыли старое окно возможностей. Черногорцам требовалась или дополнительная земля, или собственный свободный выход к морю, а лучше то и другое разом. Получить всё это можно было лишь войной.
Существовал правда план присоединения Черногории к Сербии. В 1861 из-за неурожая в Черногорском княжестве разразился сильный голод - первый предупредительный звонок приближающихся будущих бед. Очередной пограничный конфликт 1862 показал, что больше османы не намерены уступить ни пяди территории. Черногорско-боснийская демаркация завершилась. Вот на этом фоне в 1866 Цетинье с готовностью откликается на инициативы Гарашанина по формированию Балканского союза. Подписав договор, сменивший Данило князь Никола I Негош выступает со встречным предложением: он готов на определённых условиях признать власть династии Обреновичей и отречься в их пользу от престола. Проблема была в том, что при отсутствии сухопутной связи с Черногорией сербская сторона мало чем могла помочь в решении её проблем. Переговоры с Белградом шли медленно и вязко. В Цетинье ждали войны, которая всё изменит. Но тут - отставка Гарашанина, «предательство» Михаила Обреновчиа, затем его гибель. И Никола I предпочитает забыть о своём отчаянном предложении…
Тем не менее, стоящие перед Черногорией вызовы никуда не делись, а лишь продолжали обостряться. На рубеже 1860-х - 1870-х, считав сигнал, посланный принятием Наместнического устава и убедившись, что позиции национал-патриотов в Сербии по-прежнему крепки, черногорские элиты принимают чрезвычайно дерзкую внешнеполитическую стратегию. Не оспаривая прямо сербского лидерства как координатора национальных движений южных славян, Черногория создаёт замкнутый на себя альтернативный центр борьбы. Сравнительно приземленный, не стремящий охватить все Балканы, но одновременно и более радикальный. Там, где Белград налаживал связи с идеологизированными и чётко структурированными революционными организациями, Цетинье пошёл иной, более традиционной дорогой. Черногорцы вовлекали в своих планы и схемы лидеров чет, а также просто «авторитетных людей», в том числе полукриминального толка, из непосредственно прилегающих к княжеству областей. Прежде всего - Герцеговины. В 1871 году в Цетине была создана так называемая «Дружина». Теоретически целью организации считалась борьба за освобождение и объединение всех сербов вообще. На практике Дружина сосредоточилась на Герцеговине, налаживая каналы контрабанды, ведя пропаганду и готовя почву для вооруженного выступления.
Герцеговинцы мало отличались от черногорцев. Твёрдые и упорные люди, они были тем Давидом, который не боялся подняться против Голиафа. Однако глобально без поддержки извне их бунт был обречен. Когда-то Черногорию спасала нерентабельность широкомасштабных операций против столь бедного и труднодоступного края для влиятельных османских губернаторов и беев, а также удалённость от имперского центра. Но вот уже на дворе последняя треть XIX века, Османская империя кое-как движется по пути прогресса. Телеграфное сообщение, приемлемое состояние подъездных путей, а главное - переход армии и государства Порты на современные регулярные рельсы меняли всё. Пусть это будет дорого, Стамбул пошлёт необходимое количество соединений низама, чтобы подавить бунт, ставящий под вопрос территориальную целостность страны.
Вот здесь и начиналась та часть замысла, которая требовала бесшабашного риска. Если Герцеговинское восстание изначально окажется слабым, то его ликвидируют местными силами и средствами. Тогда Черногория останется в стороне. Но в том случае, когда мятежникам удастся создать устойчивую зону контроля, а османам придётся дожидаться прибытия подкреплений, черногорцы поддержат герцеговинцев. Они пойдут на любые провокации, а при необходимости даже открыто вмешаются в схватку, объявив Османской империи войну. Жест, потенциально губительный, но достаточно яркий, чтобы приковать к себе всеобщее напряженное внимание балканских народов. Главное - любым способом вовлечь в конфликт Сербию. Она не сможет проигнорировать происходящее в Герцеговине, поскольку это уронит её авторитет ещё сильнее, чем события 1867 года - окончательно, непоправимо. Белград выступит, поведя за собой всех своих тайных союзников, что принципиально и многократно повысит исходно крохотные шансы Черногории. Взорвется бунтом Болгария. Вряд ли удержатся в стороне Румыния и Греция. И вот волей Цетинье война, не состоявшаяся из-за малодушия Михаила Обреновича, всё-таки разразится примерено в той же конфигурации меньше десятилетия спустя.
Повторюсь, идея была отчаянной, но положение Черногории этому вполне соответствовало. Никола I Негош был смелым, но в то же время несколько легкомысленным человеком - много позже это будут часто ставить ему в вину русские общественные деятели и журналисты. Неизменно позитивный настрой князя и его любовь к репутации самого смелого человека Балканского полуострова дополнили перечень объективных причин, заставляющих черногорскую мышь бросаться на османского ангорского кота.
Практически же всё выглядело так. С 1871 года Дружина начинает работать в прилегающей к Черногории части Боснийского эялета. Благодаря её поддержке в Герцеговине возникает кружок решительно настроенных людей. Среди них формально священнослужитель, а реально четнический атаман-харамбаш Богдан Зимонич, ещё один гайдук Петр Попович по прозвищу Пеция, купец и контрабандист Перо Тунгуз, а также некоторые другие.
На тайном сходе в сентябре 1874 они приняли решение начать подготовку к восстанию, заготовлять оружие и боеприпасы. Повстанцы заручились поддержкой черногорского правительства. Срок начала выступления был определён весной 1875 года.
До османов дошли обрывочные слухи, ими предпринимались попытки арестовать зачинщиков, но в целом у них мало что получилось - лишь отсрочить начало мятежа на несколько месяцев. Всё началось с того, что вынужденный скрываться и оставить коммерцию Перу Тунгуз 5 июля 1875 напал со своими людьми на торговый караван в местечке Бишине. Преследуя налетчиков, османы 9 июля попали в засаду, внезапно столкнувшись с отрядом вооружённых крестьян под командованием Джована Гутича на холме к северу от села Крекова, и были там разбиты. Этот конфликт положил начало всеобщему восстанию по всей Герцеговине. Множество отрядов четнического толка численностью от нескольких сотен до полутора тысяч человек соединились и напали на турецкие пограничные войска. Османские силы в этой части Боснийского эялета состояли из четырёх батальонов регулярного низама - в общей сложности 1800 солдат. Развёрнутые в Мостаре, Требине, Никшиче, Фоче, они не жали нападения, благодаря чему повстанцам уже в июле удаётся захватить довольно существенную территорию, включая участок герецеговинско-черногорского пограничья.
И османы, и мятежники хитрили, стараясь выиграть время. Первые ждали подмоги. Вторые, ориентируясь на видение Дружины и шире Черногорского руководства, нуждались в том, чтобы привлечь к себе максимум сочувственного внимания. Главное же, им требовалось продержаться достаточно долго, чтобы Цетинье успел дипломатически подготовить свои дальнейшие шаги. На рубеже июля-августа повстанцы обозначают свои требования, настаивая на уменьшении налогового бремени и некоторых других локальных переменах. Османская сторона соглашается на переговоры. Хитрили, повторюсь, как первые, так и вторые. Османы за две августовские недели успели подтянуть 4000 штыков низама. К герцоговинцам прибыл отряд черногорских добровольцев Петра Вукотича и Пеко Павловича. Параллельно князь Никола вёл оживленную дискуссию с Белградом. Изначально сербы отказались публично поддержать восстание, но дали добро на набор волонтёров, а также, что особенно важно, гарантировали безопасность самой Черногории.
Вторая половина августа прошла в стычках мятежников с башибузуками. Крайне жестокие, они мало на что влияли. Единственным значимым сражением стал штурм повстанцами маленького городка Невесине. В основном его взятие послужило пропагандистским целям. Используя данный как сейчас бы сказали инфоповод, герецеговинцы сумели попасть в общеевропейскую новостную повестку. Если сербы и прежде создавали комитеты по сбору средств для повстанцев, то теперь усилиями Джузеппе Гарибальди и некоторых иных знаменитых в Старом Свете борцов за свободу подобные общества появились в Риме, Венеции, Лондоне, Вене и других местах.
Между тем османы накопили уже до 15 000 солдат и офицеров с 48 орудиями. В сентябре начались они блокировали Никшич, Невесине, Гацко, Билечи и Горанско. Дав несколько арьергардных боёв, полевая армия мятежников численностью порядка 10 000 человек ушла в горы. Преследовать их там до взятия расположенных ниже городов османское командование не решилось. Между тем осады развивались туго. Османы попытались проглотить за один раз слишком много, так что в итоге нигде блокадное кольцо не имело достаточной плотности. Из-за действий партизан, атаковавших неприятельские коммуникации, османские части испытывали едва ли не более жесткий дефицит снабжения, чем осаждённые. Прибывший в октябре генерал Реуф-паша попытался начать манёвр резервами, чтобы сосредоточить усилия на какой-то одной точке. Теоретически это было правильно, но скверно организованные передислокации привели к тому, что 10-11 ноября оду из колонн османов разгромили на марше неожиданно спустившиеся с гор мятежники.
На исходе осени Реуф-паша всё же сумел с 4500 солдат ворваться в Горанско, но это трудно было счесть настоящей победой. Восстание затягивалось, что было крайне невыгодно Порте. Наступила зима, во многом сковавшая обе стороны из-за погодных условий. К концу января 1876 османы заменили Реуфа-пашу на Мухтара-пашу и довели свою группировку до 30 000 штыков (впрочем, далеко не все эти силы были действительно боеспособны). Несколько спорадических атак, предпринятых новым командующим в 20-х числах ни к чему не привели, кроме лишних потерь. А время утекало. 31 января Австро-Венгрия настоятельно рекомендовала Порте провести реформы в Герцеговине. Стамбул не возражал против умеренных перемен и даже некоторой автономии края, но отказался что-либо предпринимать в одностороннем порядке. При попытке же Вены выйти на повстанческих лидеров, те, не долго думая, перенаправили дипломатов к черногорскому князю Николе. Последний недвусмысленно увязал сворачивание боевых действий в Герцеговине с территориальными приращениями Черногории. Османы через австро-венгров предложили мятежникам амнистию, освобождения от десятины на один и от других налогов на два года, а также помощь в восстановлении инфраструктуры. Последовал отказ.
Мухтар-паша намеревался вновь открыть активные боевые действия весной ближе к концу марта. Однако обострилось положение в других районах Боснийского эялета. Разрозненные выступления начались там ещё в августе 1875, но за позднюю осень и зиму степень координации между ними существенно улучшилась - не без сербской помощи. Белград предоставил бунтовщикам артиллерию и обеспечил её скрытную переброску. Нападения повстанцев в боснийской Краине вынудили бейлербея эялета отобрать у Мухтара-паши часть сил для их парирования. В итоге в начале марта у османов осталось в Герцеговине 22 000 солдат, а инициативу в весенней кампании захватили бунтовщики. Битва за Муратовичи стоила Мухтару 800 погибших. Попытки подкреплять низам таборами башибузуков кончались плохо. Кровожадные иррегуляры не держали удар, зато вызывали у герцеговинцев бешеную ярость. Схватки марта-апреля 1876 показали, что боевой дух повстанцев в целом остаётся высоким. Добровольцы из Черногории и Сербии продолжали прибывать, а тактика внезапных налётов на изолированные колонны позволяла наносить османам чувствительные потери.
Вместе с тем, не следует и переоценивать степень ослабления Мухтара-паши. Герцеговинские гарнизоны осажденных Никшича, Гацко и Билечи были истощены голодом, а перспективы их деблокады были крайне туманными. Османы тоже получали подкрепления. Собственно Стамбул мог без особенных проблем нарастить свой контингент в несколько раз - его останавливали только экономические соображения и нежелание дипломатических осложнений с Сербией, Австрией и Россией. Вдобавок со второй половины апреля внимание Порты приковала к себе Болгария.
Ситуация в Боснийском эялете была патовой. Трудно сказать, чем она в итоге разрешилась бы, но у князя Николы Негоша хватало поводов для беспокойства. Не сыграла его старшая козырная карта. Сербское вмешательство было достаточно очевидным, чтобы Белград не терял лицо, однако ни о какой коллективной войне в духе идей Гарашанина и речи не велось. Даже в переговорах с Веной сербы не спешили однозначно примыкать к черногорцам с их требованиями. Черногория искала способы выгадать хот что-нибудь ценное, поскольку на долгосрочную поддержку герцеговинцев у княжества не хватало средств, невзирая ни на какие пожертвования от европейских доброжелателей. И тут произошло событие, перевернувшее всё…
В мае 1876 в Османской империи произошла революция. С рассказа о ней мы и начнём нашу следующую главу, которая в основном будет посвящена балканскому взгляду на ход и итоги Русско-турецкой войны 1877-1878 годов.