В предыдущей главе мы подробно рассмотрели процесс укрепления и структурной эволюции националистических движений балканских славян на протяжении 1860-х - первой половины 1870-х годов. Как в рамках Османской империи, так и в де-факто независимых Сербии и Черногории. Применительно к последним, невзирая на бурные внутриполитические пертурбации, в том числе убийства правящих монархов, национал-патриотические ирредентистские основы государственного курса двух стран оставались неизменными, или быстро возвращались к этой генеральной линии. Первопричиной здесь являются сербские и черногорские хозяйственные реалии, их экономический базис. Черногории, стиснутой в маленькой области южных Динар, грозила стагнация, аграрное перенаселение и даже голод. Страна отчаянно нуждалась в дополнительных ресурсах для модернизации, а также завершения построения современного и устойчивого государственного аппарата. Сербия, лишенная из-за объективных политико-географических обстоятельств возможности диверсифицировать свой экспорт, рисковала превратиться в зависимый и бедный сельскохозяйственный придаток Австро-Венгрии. Вдобавок, заменяя традиции крестьянского демократизма и четнической вольницы системным государственно-бюрократическим принуждением, сербские элиты взамен «продавали» массам мечту о национальном величии, что было важным элементом стабилизации общества.
Говоря о славянских революционно-демократических организациях, действовавших внутри османской державы, необходимо вновь подчеркнуть значение реформ Танзимата для их возникновения и развития. В начале XIX века темнота и ограниченность масс вкупе с отсутствием собственной аристократии и количественной ничтожностью буржуазии крайне осложняли процесс координации и объединения недовольных правлением Порты среди народов Большой Румелии. Спорадические сельские бунты уверенно и жестоко подавлялись, а немногочисленные интеллектуалы возлагали свои надежды в первую очередь на эмигрантские сообщества. Читатель помнит, сколь существенной оказалась роль созданного австрийцами Сербского фрайкора. Болгарские эмигранты в России долгое время считались, да и объективно были, главным мотором национального возрождения своего этноса. Танзимат, создав в империи относительно пристойное школьное образование, позволил вырасти на балканской почве новому поколению лидеров-организаторов. Одновременно преобразования Абдул-Меджида I окончательно похоронили остатки миллетного уклада, что освободило духовную и политическую жизнь османского славянства от довлевшего над ней греко-фанариотского влияния. Наконец, некоторое экономическое оживление 1830-1840-х привело к появлению в Болгарии, Македонии и Боснии национальных капиталистов. Пускай по-прежнему немногочисленные, они всё же обладали достаточными ресурсами, чтобы профинансировать труды интеллигенции на ниве упорядочивания народной культуры, фольклора и языка. К концу 1860-х национальная идентичность у южных славян уверенно вышла на первое место по сравнению с религиозной или земляческой. Кадры революционно-демократических организаций Балкан оказались достаточно просвещенными, чтобы понять и усвоить актуальные европейские политические идеи и практики. Они успешно «переварили» опыт итальянского Рисорджименто, поймали в свои паруса ветер новых социал-демократических веяний. От гайдуцко-четнической архаики борцы за свободу балканских славян уверенно шагнули в модерн - хорошим примером здесь может послужить болгарская БРЦК.
Ещё в середине 1860-х Балканы оказались на пороге масштабной войны. Против Порты должны были единым фронтом выступить регулярные армии государств и национал-революционное подполье по условно «кавуровско-гарибальдийскому» сценарию. Глава сербского правительства Илия Гарашанин сумел создать Балканский союз из четырёх стран - Сербии, Черногории, Румынии и Греции. Дополнительной пятой колонной участницей борьбы с османским господством являлась разветвленная сеть ориентированных на Белград тайных обществ. Обстоятельства сложились так, что в 1867 году волей князя Михаила Обреновича война всё же не началась. Однако чуть менее десятилетия спустя - к рубежу 1875-1876 - Балканы во многом возвратились к прежнему положению. Вооруженное восстание в Герцеговине и некоторых других санджаках Боснии, практически открыто поддерживаемое Черногорией и Сербией, создавало обстановку дипломатической напряженности, чреватой значительно более масштабным конфликтом. И всё-таки черногорский князь Никола Негош и сербский Милан Обренович опасались делать те решающие шаги, после которых мосты окажутся сожжены, надеясь добиться от Стамбула уступок без необходимости скрещивать клинки в прямом противоборстве.
Определённые основания для этого у них имелись. С начала 1870-х международная конъюнктура стала меняться в благоприятную для балканских славян и их национального самоопределения сторону. После поражения французов в ходе Франко-прусской войны, Россия отказалась соблюдать положения Парижского мира 1856, в частности те, которые запрещали ей иметь военный флот на Черном море. Это пришлось официально закрепить Лондонской конференции держав 1871 года. Многие ждали, что Петербург вскоре возобновит на южном направлении активную политику в духе николаевской эпохи. Между тем основ для появления мощной коалиции, способной остановить Россию, наподобие альянса держав времен Крымской войны, не просматривалось. В целом лидеры Европы, только что пережившей самую масштабную вспышку вооруженного насилия с конца Наполеоники, опасались спровоцировать новый раунд военного передела Старого Света. Над стабилизацией сложившегося статус-кво активно работал в интересах закрепления германского национально-государственного единства и безопасности новорожденного Рейха талантливейший дипломат Бисмарк. Резюмируя, Белград и Цетинье ощущали за своей спиной авторитет благосклонно настроенной к ним Российской империи, одновременно не веря в то, что Стамбул кто-либо ринется защищать.
Вместе с тем, куда важнее внешних обстоятельств были внутренние трансформации Османской империи. Ранее мы довели повествование о социально-политической жизни Порты до 1871 года, когда после кончины Мехмед Эмина Али-паши - последнего продолжателя дела и административных практик Танзимата - султан Абдул-Азиз начал править сам.
Впрочем, правильнее будет сказать иначе. Османский монарх нашёл и поставил на место великого визиря человека, который не мешал бы ему не править. Или ещё точнее - дал султану возможность не принимать решения, способные всерьёз поколебать сложившиеся основы экономики и общества страны. Инерционный формат государственной политики, обеспечивая в моменте видимость спокойствия и управляемости, на деле создавал огромный потенциал скрытого социального напряжения, увеличивал амплитуду и размах неминуемых будущих потрясений. Абдул-Азиз полагал, что на его век запаса прочности системе власти хватит. Практика быстро доказала: султан глубоко заблуждался.
Первой и главной бедой империи являлось её тяжелое экономическое положение, причём хозяйственные проблемы страны превратились в замкнутый круг. Не связанная с аграрным сектором османская промышленность была к началу 1870-х полностью задавлена и задушена девятым валом импортной продукции из индустриально развитых европейских государств. В некоторых отраслях объёмы собственного производства упали даже по сравнению с неблагополучным периодом начала столетия. Например это касалось текстиля. Шёлк-сырец практически полностью продавался и вывозился за рубеж, равно как и хлопок. Положение можно было попытаться исправить протекционистскими методами, однако любые попытки ужесточения таможенной и тарифной политики наталкивались на жесткую негативную реакцию клуба держав-кредиторов Порты. Последняя не только уже обслуживала к моменту восшествия на трон Абдул-Азиза крупный внешний долг, но продолжала активно брать всё новые займы. С момента завершения Крымской войны и до 1871 сумма доходов государства выросла почти вдвое — с 1 038 000 000 до 1 920 000 000 курушей. Вот только расходы (в том числе на выплату процентов по кредитам) увеличивались куда быстрее. Растущая профессиональная бюрократия, реформирование и поддержание боеспособности армии - всё это, а также многое другое, требовало средств. Попытки же увеличить доходную часть бюджета за счёт внутренних резервов, в частности налоговых поступлений, наталкивались на слабость османского капитала. Между тем, ждать, когда собственная буржуазия уверенно встанет на ноги, правительство Порты могло до скончания века из-за крайне неблагоприятного соотношения экспорта и импорта. И вот мы вернулись в исходную точку…
Мало того, что задолженность империи непрерывно увеличивалась - процесс шёл опережающими темпами. Куда быстрее, чем османы рассчитывали в начале 1860-х. К 1863 внешний долг Порты составлял примерно 200 000 000 французских франков, а десятилетие спустя в 1874 он равнялся уже 1 000 000 000. За тот же период Стамбул сумел заключить 15 договоров о дополнительных займах, но с каждым разом условия перекредитовки становились всё жестче. В начале 1870-х Османская империя де-факто частично утратила суверенитет в валютно-финансовой сфере: решения клуба держателей государственного долга имели приоритет перед любыми другими. Включая указы, напрямую исходящие от султана.
Вторая проблема империи вытекала из основной. Земельная реформа и исподволь проведенная ликвидация крепостничества резко повысили мобильность рабочей силы, произведя настоящую революцию на рынке труда. Между тем города и индустрия оказались не готовы абсорбировать массу высвободившихся жителей села. По-прежнему концентрируясь в аграрном секторе, крестьяне были вынуждены соглашаться на любые условия землевладельцев. Помещичий гнёт и эксплуатация в османской деревне конца 1860-х - начала 1870-х объективно лишь усугубились. Среди тех, кто всё-таки оставлял прежнюю жизнь и отправлялся за лучшей долей в крупные населенные пункты, весомая доля людей люмпенизировалась и маргинализировалась. На османских улицах появился опасный субстрат, отдалённо напоминающий былое янычарское сословие. Радикальный, малообразованный, зависимый от материально поддерживающих его представителей исламского духовенства, ненавидящий иностранцев и лёгкий на подъём этот слой социума постепенно превратился в угрозу общественному порядку.
Увеличение богатства и влияния крупнейших латифундистов (в основном выращивающих на экспорт ту или иную монокультуру, вроде хлопка или табака) в сочетании с отсутствием каких-либо форм представительства, институализирующих их власть, подстёгивало коррупцию: самым надёжным способом гарантировать свои интересы для состоятельного дельца оставался подкуп нужных чиновников. После повышения качестве государственного администрирования в 1840-1850-х, империя перешла к обратному тренду. Образованные ровно настолько, чтобы можно было слыть прогрессивными, бюрократы-верхогляды умели сносно говорить по-французски, владели кое-какими риторическими уловками, однако с практическими хозяйственными задачами справлялись плохо. Система выдвижения хорошо себя проявивших кадров дала сбой, поскольку в самый центр общественной жизни было поставлено очевидное лицемерие. Теоретически и после 1871 Танзимат никто не отменял. На словах Порта продолжала двигаться по пути реформ, модернизации и прогресса. Реально же тех, кто пытался не изображать преобразования, а действительно затрагивать больные места и поднимать острые вопросы, ждало неизбежное торможение карьеры. Отчасти это было так уже при позднем Мехмед Эмине Али-паше, когда визирь решил демонстративно жестко разогнать «как-бы-тайное» общество Новых османов. С момента же появления в кресле главы правительства Махмуд Недима-паши выдавливание из системы «чересчур беспокойных» энтузиастов стало общим местом.
Впрочем, в стране было слишком мало квалифицированных управленцев, чтобы вовсе вышвыривать такие кадры на улицу. Да и небезопасно: столь недвусмысленно противопоставленные вертикали власти, они могли кое-где примкнуть к национал-революционерам, число которых без того множилось. И далеко не всегда этнический фактор гарантированно спасал бы от такого развития событий. Вроде как правоверные во всех смыслах слова османы-мусульмане при определённых обстоятельствах могли вдруг вспомнить, что их деды и прадеды - православные крестьяне из какого-нибудь болгарского или македонского местечка. По совокупности причин пришедшихся не ко двору активных чиновников обычно перебрасывали из столицы на периферию. Тем более, что там с 1864 осуществлялась административно-территориальная реформа. На смену старым эялетам - слишком уж разным и произвольным по своим размерам, чей истеблишмент, как ни старайся Стамбул вычистить следы прошлого, не забывал об эре регионализма и вседозволенности бейлербеев - пришли вилайеты. Эти новые объединения возникли не сразу, а переформировывались из старых постепенно. Во многом процесс регулировался как раз тем числом подготовленных людей, которых правительство считало возможным перевести из центральных органов на места.
Нельзя сказать, что у всех губернаторов-вали появились крепкие и прогрессивные команды, но некоторые из них такие создать сумели. Именно они, работая «на земле», сформулировали принципы следующей стадии подлинной модернизации страны. Из-за хронического дефицита денег администрации вилайетов оказались вынуждены налаживать контакты с состоятельными жителями своих регионов, заинтересованными в развитии их инфраструктуры (особенно транспортной) во благо собственного бизнеса. Возникла смычка аграрной буржуазии с либерал-реформистски настроенной частью бюрократии. Сюда же примкнуло среднее офицерство: гражданские вали по-прежнему зачастую были вынуждены решать вопросы снабжения и обустройства армейских соединений. К этому конгломерату тянулась провинциальная интеллигенция. Хуже устроенная в жизни по сравнению со столичной, она в силу этого оказывалась куда радикальнее её. Вот социальная основа революции 1876 года. Но не будем забегать вперёд…
Махмуда Недим-пашу в стране не любили. И причина, конечно, крылась вовсе не в его мнимой русофилии, а в чрезмерной сервильности по отношению к султану, неумении защищать перед монархом в том числе интересы чиновной прослойки, которую великий визирь возглавлял. Махмуд Недим-паша не искал, а потому предсказуемо и не получил точку опоры в какой бы то ни было части социума. Для настоящих консерваторов ортодоксально-религиозного толка он являлся таким же «западником» как предшественники, только болтуном. Бюрократы опасались того, что покладистый глава правительства не сумеет отстоять их в финансовом плане, а ведь бюджет империи чем дальше, тем больше превращался в тришкин кафтан. Что если Абдул-Азиз захочет сэкономить именно на государственной администрации? Помещики-плантаторы. Просто землевладельцы. Крестьяне. Ремесленно-базарный люд. Этнические меньшинства. Решительно никто не видел в великом визире своего, полезного им человека. Наконец сам монарх, когда широкое недовольство премьером показалось ему обременительным, с лёгкостью сдал Махмуда Недим-пашу, поскольку не считал себя ему обязанным, а главное - не имел некоего связанного с ним проекта. Султан не являлся врагом реформ. Нет. Он был противником дестабилизации и чрезмерного раскачивания лодки - любого сорта. Если бы Абдул-Азиз задумывал серию реакционных шагов, или просто силовую полицейскую заморозку общественной жизни, то Махмуд Недим-паша непременно сохранил бы место, дополнительно получив ресурсы и санкцию на «закручивание гаек». Вместо этого султан отправляет в отставку его кабинет как раздражающий и, следовательно, выводящий из равновесия социум.
Пост великого визиря 31 июля 1872 занимает Ахмед Шефик Мидхат-паша - самый чистый образчик и духовный вождь «вилайетского либерализма». Стоит сказать о нём несколько слов.
Уроженец Русе (и, скорее всего, этнический болгарин) будущий великий визирь был выходцем из духовенства. Его отец считался видным богословом и толкователем Корана, принадлежал к тогда ещё влиятельному суфийскому тарикату бекташи. Сын, однако, пошёл совсем другой дорогой. Получив благодаря родительским связям хорошее традиционное образование, Ахмед Шефик дополнил его вестернизированным, а затем начал карьеру на госслужбе. За двадцать с лишним лет Мидхат-паша сменил множество должностей и мест. Он трудился в администрациях Дамаска, Сайды, Коньи и Кастамону, работал в секретариате правительства, подавлял по приказу великого визиря, получив для этого персонально чрезвычайные полномочия, ряд восстаний в Болгарии в годы Крымской войны, подвизался на несколько лет в сфере дипломатии. К 1860-м это был разносторонне развитый опытный профессионал, знающий четыре языка, а главное - собственную Родину во всём её запутанном многообразии. В 1861 Мехмед-паша становится бейлербеем Нишского эялета и развивает кипучую деятельность. Он укрепил границу с Сербией, сумел установить религиозный мир - в санджаках даже были созданы мусульманско-христианские советы, успешно боролся с разбойниками и взяточниками. Также Мидхат-паша упорядочил процесс сбора налогов, что дополнительно поспособствовало успокоению провинции. Гарантировав себя от восстания, бейлербей переходит к экономике. При Мидхате в эялете было интенсифицировано строительство дорог, что несколько оживило торговлю. Создавалась и социальная инфраструктура: школы и больницы. Причём бессословные и единые для всех слоёв и религиозных групп. В Нише стала регулярно выходить местная газета, активизировалась культурная жизнь. Уже в период с 1863 по 1867 вокруг губернатора начинает складываться коллектив единомышленников.
Административная реформа породила вместо Нишского, Силистрийского и Видинского эялетов единый Дунайский вилайет, который Мидхат-паша возглавил. В новом качестве он продолжил придерживаться прежней политического линии - либерально-модернистской и ориентированной на формирование новоосманской идентичности. При Мидхат-паше стартовала печать двуязычной газеты «Дунай» на болгарском и турецком, немусульманам был предоставлен доступ к государственным должностям. Теоретически они и так его имели согласно уравнивающим все религии положениям Гюльханейского хатт-и шерифа, а также хатт-и хумаюна 1856 года, однако именно губернатор Дунайского вилайета являлся одним из немногих, кто сделал формальное реальным.
Но вот Мидхат-паша - великий визирь. Естественно он принял в свои руки бразды правления с намерением придать новый импульс реформам уже на общегосударственном уровне. Вот только султан смотрел на вещи совершенно иначе. Абдул-Азиз просто сменил Махмуда Недим-пашу на самого авторитетного из наиболее шумных его критиков. Как только намерения главы правительства стали предельно ясны, а он лично несколько раз осмелился вступить в клинч с монархом, всё стремительно пришло к закономерному финалу. Уже 19 октября 1872, не пробыв в должности даже полугода, Ахмед Шефик Мидхат-паша увольняется в отставку.
Вне всяких сомнений, это была грубая ошибка султана. Абдул-Азиз, назначив Мидхат-пашу великим визирем, растравил надежды ориентированной на модернизацию и вестернизацию части населения. Так быстро и бескомпромиссно покончив с его кабинетом, монарх отвесил реформистам звонкую пощёчину. Ничто не мешало султану, условно сохраняя за Мидхатом-пашой кресло, тихо торпедировать наиболее масштабные инициативы премьера. Теперь же раздосадованные либералы увидели именно в Абдул-Азизе ключевую помеху на пути Османской империи вперёд. Причём параллельно монарх не удосужился провести чистку аппарата от назначенцев и единомышленников экс-визиря хотя бы в пределах Дунайского вилайета.
Некоторое время Мидхат прожил частным лицом. Очень скоро обнаружилось, что в таком качестве вождь реформистов куда мощнее выводит из равновесия систему власти чем тогда, когда он был её частью. Причём Мидхат-паша не пытался нападать на режим Абдул-Азиза. Его программа носила строго позитивный характер, а потому, не порывая гласно с Танзиматом вообще, контратаковать её оказывалось весьма трудно. В 1873 Мидхат-паша принимает предложение стать министром юстиции. Трудно сказать, кто именно надоумил султана его сделать. Вероятно по логике советников Абдул-Азиза возвращение бывшего великого визиря в правительство должно было сорвать формирование вокруг него оппозиционного лагеря, а самого Мидхата предполагалось «похоронить» под ворохом плохо кодифицированных хатт-и шерифов, фирманов и фетв. Очередной просчёт. Действия монарха многие сочли проявлением слабости, а Мидхат-паша, став министром юстиции, окончательно укрепился в той мысли, что стране необходима конституция. И начал подготовку её проекта…
Параллельно в империи продолжалась чехарда великих визирей. Кабинет Мехмеда Рюшди-паши продержался с 19 октября 1872 по 15 марта 1873. Глава правительства, известный под прозвищем Мютерджим, то есть «Переводчик» - некогда он адаптировал для османской армии французские военные наставления, был умеренным и дисциплинированным человеком. Однако закрыть глаза на бедственное финансовое положение Порты великий визирь не сумел - слишком явно всё неслось в тартарары. Требование изменения таможенной политики и регулирования рынка. Конфликт с Абдул-Азизом. Отставка. Место Мехмеда Рюшди-паши занял Ахмед Эсад-паша - осторожный либерал, получивший пост за то, что в ранге вали Конийского вилайета сумел совладать с последствиями губительной засухи. С самого начала позиции нового великого визиря не отличались прочностью. Продержавшись шесть месяцев, он по схожим с предшественником причинам был снят с должности. Меньше года у руля Османской империи стоял Ширванизаде Мехмед Рюшди-паша, затем султан попробовал было опереться на исполнительность и твердость выходца из военной касты - великим визирем стал начальник генштаба маршал Хусейн Авни-паша.
Вот только он начал настаивать на переходе во внешних сношениях Порты к более соответствующей национальным интересам линии ещё активнее прежних глав кабинета.
Наконец Абдул-Азиз опять - спустя менее чем два года после отставки - возвращает кресло председателя правительства Ахмеду Эсад-паше. То, что на этом суета у кормила власти едва ли окончится, предрекали многие. Но мало кто ожидал, что конец второй каденции Ахмеда Эсад-паши получится столь внезапным и драматичным. Османский премьер умер от яда 28 августа 1875. Кто именно и зачем отравил великого визиря во время его визита в городок Денизли неясно до сих пор. Официально считается, что во всём виновен приготовивший ему кофе повар-африканец, фактически раб, мстивший таким образом важному сановнику за свою тяжелую долю. Несчастного негра очень быстро казнили, что лишь подогрело подозрения как современников, так и позднейших исследователей. Версий много. Главу правительства империи могли убрать и радикальные реформаторы, расчищая место для Мидхата, и сам монарх. Бюджетный и долговой кризисы Порты достигли своего апогея, а потому споры вокруг того, как же быть дальше, шли крайне острые. Вскоре после смерти Ахмед Эсада-паши султан поставил в них жирную и похожую на кляксу точку: османское правительство официально признало себя банкротом.
Это беспрецедентное для государства такого размера событие отозвалось в империи весьма болезненно. Изначально речь шла не о полном отказе Стамбула платить, а скорее об односторонней реструктуризации долга. Предвидя резко негативную реакцию клуба держав-кредиторов, Порта, стараясь смягчить их, уравняла в правах внешних и внутренних заимодавцев. В официальном сообщении османского правительства указывалось, что в течение ближайших пяти лет расчеты по государственным долгам будут снижены наполовину. Как внешним, так и внутренним. Что касается попыток дипломатически урегулировать незамедлительно разгоревшийся конфликт с европейскими партнёрами, то карта не сыграла - в столицах Старого Света жест султана оценили слабо. Зато он изрядно напугал собственное население империи, особенно людей, находящихся на госслужбе. Державы настаивали на том, чтобы Стамбул или платил, или как положено объявлял дефолт. А если и он тоже распространится на все виды финансовых обязательств властей Порты, включая внутренние? Не слишком разбирающиеся в подобных материях османские чиновники верили, что тогда им попросту перестанут выдавать жалование. Конечно, в итоге до этого не дошло. С другой стороны османское банкротство переносилось экономикой империи заведомо тяжелее, чем переживали аналогичные процессы различные государства середины - второй половины XX века. В 1870-х национальные валюты сохраняли привязку к драгоценным металлам. И, если современные страны способны частично поправить свои дела за счёт дополнительной денежной эмиссии, пускай и рискуя в процессе разогнать инфляцию, то в XIX столетии такой возможности у правительств, в том числе османского, не имелось. Порта, подобно многим другим, мухлевала с курсами обмена ассигнаций на драгметаллы, а чеканную монету регулярно «портила» (объём золота в одном куруше/пиастре снизился за период с 1810 до 1900 вчетверо и составил 1,2 грамма вместо 4,65). Но масштабы возможного выигрыша тут несопоставимы.
Так или иначе, какая-то доля подданных Абдул-Азиза видела в дефолте попытку султана разрубить гордиев узел. В некотором роде это был тот ужасный конец, который всё же лучше, чем ужас без конца. Ценой жестокой встряски хозяйства и административного аппарата разрыв с кредиторами вроде бы как давал руководству страны шанс перезапустить экономику. Сузить и перегородить таможенными плотинами каналы импорта, убирая иностранный ботинок с горла собственной индустрии. Эта мера могла оказаться для османского производства столь живительной, что даже на фоне отсутствия у правительства средств на субсидии, инфраструктурные проекты и падения качества госуправления, с точки зрения некоторых промышленников новая конъюнктура рынка смотрелась более выгодной, нежели прежняя.
И тут монарх совершает финальный промах. Султан опять назначает великим визирем Махмуда Недим-пашу. Дело даже не в том, какой у того был персональный антирейтинг. Старый-новый великий визирь воспринимался и элитами, и массами страны как громогласное заявление: не ждите никаких серьёзных перемен! Это стало последней каплей. Османская империя больше не могла балансировать на канате незавершенных реформ. К реакции ли, или к дальнейшей модернизации, но куда-то она должна была двинуться. Тем паче, что сам канат - запас прочности системы в её текущем виде - истончился в нитку.
В начале весны 1876 Порта юридически подтверждает на международном уровне собственное банкротство. Это сильно осложняет ведение внешнеторговых операций даже для частных лиц, что очень раздражает и беспокоит латифундистов. В Герцеговине и вообще Боснийском вилайете идут бои. В мае началось восстание в Болгарии, о котором мы ещё будем говорить ниже. Армия, зависимая от поставок современных вооружений извне, боялась, что процесс модернизации вооруженных сил рискует замереть посередине, а затем окончательно сорваться. Впрочем, до таких долгосрочных последствий дефолта надо ещё дожить. Не исключено, что адекватное снабжение и обеспечение действующих на Балканах подразделений просто прекратится. И как тогда сражаться с бунтовщиками всех мастей, на чьей стороне вдобавок могут внезапно прямо выступить Сербия и Черногория? Или Абдул-Азиз сам откажется от борьбы за Боснию в рамках мер по тотальному сокращению госрасходов? Слухи об этом, а равно о том, как европейские заимодавцы всё-таки будут взыскивать со Стамбула долг, ходили самые дикие. Султан же не предлагал народу никакой стратегии развития, или хотя бы купирования текущего кризиса. Официальная Порта его вовсе будто не замечала.
Группирующиеся около Абдул-Азиза политические верхи оторвались от низов, утратили локтевую связь с элитами и повисли над пропастью в пустоте. Османский монарх отчасти предвосхитил судьбу отечественного Николая II: в решающий момент выяснилось, что он никому не нужен, и никто не желает его защищать. Заговор против султана начал складываться ещё в 1875, а весной 1876 счёт пошёл на недели. Участвовали в нём все, кому не лень. Попробуем перечислить фракции и группы заговорщиков, так сказать, слева направо. Наиболее радикально настроенными были члены общества Новые османы, как эмигрировавшие после 1867 года, так и затаившиеся внутри страны. Их повестка предполагала широкую демократизацию государственного устройства империи с превращением монарха в символическую фигуру. Гражданственность, равноправие - и новая общеосманская идентичность, истинно независимая внешняя политика, протекционизм и светский модернизм - вот те ключевые столпы, на которые опирались в своих воззрениях молодые стамбульские студенты, подпольно вступавшие в общество на протяжении первой половины 1870-х. Чуть правее них стоял Мидхат-паша - главным образом в силу богатого практического опыта, подсказывавшего, что к некоторым целям следует идти осторожно и постепенно. Отношения министра юстиции и «Новых османов» можно сопоставить с тем, как российские декабристы смотрели на Сперанского - и наоборот. Стратегически желая примерно того же, что и более радикальные демократы-реформаторы, Мидхат-паша опасался пропороть дно корабля модернизации о подводные камни. Монархия служила важной скрепой единства страны, и чересчур резкое покушение на неё грозило подорвать её целостность, без того находившуюся в зоне риска. Разрыв с державами Европы ещё более усугублял положение. Поезд для новоосманской идентичности за 1850-е - 1860-е годы во многом уже ушёл, и тех же болгар, с которыми Мидхат активно работал в Дунайском вилайете, убедить отказаться от своей национальности стало едва ли возможно. На пути к мечтам дерзких юношей, родившихся уже при Танзимате, хватало и других нюансов. Мидхат-паша хотел в качестве первого этапа уверенно добиться трёх вещей. Прежде всего, принять конституцию и создать в соответствии с ней представительный орган. Во-вторых, «продать» Европе новый раунд османской вестернизации - глубокой, настоящей, нуждающейся в инвестициях - как предлог для реструктуризации долга. Наконец Мидхат надеялся пополнить бюджет за счёт кооперации с аграрным капиталом. Последний должен был раскошелиться в обмен на то, что парламент станет формироваться на основе отвечающих интересам латифундистов цензов.
Переходя правее, к Мидхату-паше и «вилайетным либералам» примыкало просвещенное чиновничество предыдущей генерации. Оно хотело просто быть, не более и не менее. То есть сохранить свой уважаемый статус, доходы и посты, невзирая на поэтапную перестройку хозяйственного базиса империи. Бюрократов перепугало банкротство Порты, а также слишком уж явный при Абдул-Азизе кризис породившего их правительственного реформаторства сверху. Чиновники предпочли своевременно примкнуть к заговору, чтобы потом, после революции, назначенцы тех же Новых османов не повыкидывали старых владельцев из кабинетов. Выразителем интересов бюрократической прослойки можно считать Мехмеда Рюшди-пашу.
Ещё дальше на условной политической прямой располагались военные. Их приоритетом было укрепление армии, упрочение государственного престижа, а главное - подавление националистических восстаний на османской периферии. Абдул-Азиз с данными задачами справлялся откровенно плохо. Офицерство, особенно генералитет, относились к революционным демократам настороженно, не без оснований видя в них духовных родичей тех славянских подпольных организаций, с которыми им приходилось беспощадно бороться. Тем не менее, даже Новые османы казались тому же маршалу Хусейну Авни-паше меньшим злом, чем сравнительно спокойное, неспешное и этим особенно страшное скатывание страны в пропасть. К тому же за студентами, интеллигентами и пребывающими в глубокой отставке с начала 1860-х седовласыми мыслителями нет реальной силы. В крайнем случае армейцы полагали себя в состоянии водворить в государстве необходимый порядок.
Говоря непосредственно о ходе революции, всё началось с уличных протестов в Стамбуле, стартовавших в последних числах апреля 1876.
Заводилами стала политизированная молодёжь, связанная с Новыми османами. Довольно быстро агитаторы всколыхнули бедноту некоторых районов столицы. Решающим фактором было то, что с «бунтовщиками» в кавычках или без боролись очень формально. Заговорщики нуждались в таком вот первом толчке, чтобы их дальнейшие действия не казались дворцовым переворотом. Видя пассивность «силовиков», к студентам присоединяется тот люмпенизированный субстрат, о котором автор говорил ранее. Этим людям было глубоко плевать на конституцию - они даже вряд ли поддержали бы модернизацию по европейским лекалам вообще. Зато им хотелось здесь и сейчас выместить злобу, а также поправить своё материальное положение. Стамбульские площади и переулки закипают. А затем растерянному султану предъявляется ультиматум. Военные в лице Хусейна Авни-паши и гражданское чиновничество от имени Мехмеда Рюшди-паши заявили халифу и падишаху, что при сохранении в должности визиря Махмуда Недим-паши они не смогут гарантировать сохранение стабильности империи и безопасность самого монаха. Абдул-Азиз уступает. 11 мая 1876 его повелением происходит очередная смена правительства. С этого дня султан больше реально не управлял ничем. Триумвират Мехмеда Рюшди (великий визирь), Хусейна Авни (глава генштаба) и Ахмеда Шефика Мидхата (остался в новом кабинете министром юстиции) стремительно отобрал у действующего монарха остатки власти. 30 числа его вынудили отречься от престола в пользу племянника Махмуда Мурада. А 4 июня Абдул-Азиз умер. Как было официально объявлено, бывший султан вскрыл себе вены во дворце Ферие, где стал фактически пленником, на фоне слухов о готовящемся суде над ним и некоторыми членами его семьи. На деле прежнего монаха убили. Кто конкретно из триумвиров являлся инициатором ликвидации Абдул-Азиза неясно. В 1880-е данную сомнительную честь пытались приписать Мидхату-паше, однако это было явно мотивировано политической конъюнктурой момента. Скорее всего решение принималось коллективно, а ведущей причиной для него являлся не столько страх перед некой гипотетической попыткой реванша отрекшегося, сколько опасения относительно вовлечения во внутриосманские процессы внешних игроков от его имени. Вдобавок тайное убийство снимало вопрос с тем самым судом. Новые османы хотели бы такого процесса, закрепляющего принципы народного суверенитета, тогда как остальные заговорщики были в той или иной степени против.
Новый султан - довольно молодой 35-летний мужчина - считался сочувствующим либерал-реформаторам. Некоторые вовсе полагали, что Мурад V давно хотел подсидеть дядюшку, а теперь наконец сумел воплотить свои давние замыслы.
Доля правды во всех этих утверждениях есть. Махмуд Мурад был знаком с целым рядом участников движения Новые османы, а их крупнейшего идеолога Намык Кемаля вовсе считал близким приятелем, поддерживая связь с жившим в эмиграции писателем и журналистом через своего личного врача итальянца Каполеоне-эфенди. Считается, что будущий султан был посвящен в планы заговорщиков непосредственно Мидхатом-пашой. Однако дьявол кроется в деталях. Когда в ночь с 29 на 30 мая Абдул-Азиз был заблокирован во дворце Долмабахче и оказался полностью отрезан от внешнего мира, а батальон, сформированный из курсантов военной академии, под командованием Назыры Сулеймана-паши отправился на виллу наследника за Мурадом, принц имел о происходящем лишь самые общие представления. Не зная, что солдаты явились охранять его, а не арестовывать, он даже поначалу отказался их впускать. Ликвидация дяди свершилась без одобрения и вообще ведома нового монарха. В начале июня 1876 Мурад, вероятно, ощущал себя примерно так же, как Александр I, которому граф Пален заявил после убийства Павла «Хватит ребячиться, ступайте царствовать». Бурные потрясения способны серьёзно сказаться и на психике совершенно нормального человека. Мурад V же с ранней юности имел склонность к чрезмерной нервной возбудимости.
Между тем в среде заговорщиков стали проявляться разногласия. Опираясь на влияние в вооруженных силах, Хусейн Авни-паша повёл себя как диктатор: по приказу маршала без одобренного им пропуска никто не имел права войти в султанский дворец или покинуть его. Включая самого монарха. У нервничающего Мурада участились уже знакомые ему припадки. Отводил душу и остужал голову султан прикладываясь к бутылке. Наверное, если бы положение в стране стабилизировалось, новый монарх сумел бы взять себя в руки. Но уже 15 июня Хусейн Авни-паша был сенсационно убит Черкесом Хасан-беем - шурином свергнутого Абдул-Азиза. Брат четвертой жены покойного султана застрелил маршала из револьвера в особняке Мидхата-паши в квартале Баязид, где лидеры заговора собрались, чтобы отпраздновать свою окончательную победу. Среди участников встречи присутствовали великий визирь Мютерджим Мехмед Рюшди-паша, министр ВМФ Кайсерили Ахмед-паша, министр иностранных дел Мехмед Рашид-паша и, конечно, сам хозяин. Черкес Хасан-бей явился в дом к Мидхату вскоре после полуночи - и слуга беспрепятственно впустил его, якобы приняв за вестового, принёсшего сообщение из султанского дворца. Это при том, что убийца жутко нервничал - последнее проявилось, например, в его гипертрофированных приготовлениях: идя на дело, шурин Абдул-Азиза захватил с собой шесть (sic!) пистолетов и кинжал. Напрашивается предположение, что Мидхат-паша, скажем так, подготовил почву для устранения конкурента. Доказательств этому нет - ни тогда, ни в наши дни. Однако такие подозрения не могли не прийти на ум Мураду, дополнительно усугубляя его нездоровье. Ещё на первой после смерти дяди пятничной молитве в Айя-Софие молодой султан потерял сознание. После событий 15 июня 1876 и публичной казни Черкеса Хасан-бея, свершившейся три дня спустя, монарх вовсе впал в глубокую депрессию. Невзирая на усилия слуг и врачей, Мурад оказался не в состоянии выполнять даже самые простые ритуально-символические действия, не говоря о чём-либо большем.
Вскоре заговорщики, приведшие султана к власти, окончательно разочаровались в нём. Великий визирь Мехмед Рюшди-паша вынес на обсуждение с другими сановниками вопрос о назначении регентом при Мураде V его единокровного брата Абдул-Хамида, однако тот предпочёл отказаться от подобной чести. Или статус полновластного монарха, или ничего! Необходимость столь быстрой вторичной замены султана обострила противоречия внутри лагеря майских победителей. Смерть маршала - самого правого из заговорщиков - поспособствовала укреплению крайнего левого фланга, который в принципе скептически смотрел на монархию. Затянув решение до созыва парламента, Новые османы могли вместо регентства настоять на передаче львиной доли былых полномочий султана законодательному корпусу страны. Правые сочли за благо пойти на уступки Абдул-Хамиду, а не национал-демократам. 30 августа 1876 великим визирем по согласованию с Мидхатом было принято решение о смещении с трона Мурада V, а на следующее утро султана официально объявили неспособным управлять государством вследствие психической болезни. Взамен либералы получили от Мехмеда Рюшди-паши окончательное согласование проекта конституции. Юридически её примут 23 декабря. Однако к этому моменту для Османской империи многое успеет поменяться.
Вообще 1876 год, бесспорно, вошёл в число наиболее бурных и необычных за богатую на события историю Порты. С одной стороны буквально все элементы государственной машины и составные части общественной жизни державы османов находились в тяжелом кризисе. В хозяйственной сфере - катастрофа: экономику лихорадит, правительство обанкротилось, а это в свою очередь грозит обвалить с таким трудом созданную более-менее современную управленческую вертикаль. Внешние сношения - всё очень сумрачно: дружественных стран де-факто нет, правительства из клуба кредиторов империи в ярости после дефолта, Россия явно намерена отыграться за годы вынужденной пассивности в балкано-черноморском регионе, а Черногория с Сербией поддерживают боснийских мятежников и сами тоже могут вот-вот открыть боевые действия. Внутренняя политика: межэтнический мир в пределах Порты, кое-как державшийся со времён Гюльханейского хатт-и шерифа, подорван, новая власть до конца не устаканилась сама в себе, а султан - в прямом смысле слова безумец, о чём осведомлен весь Стамбул и постепенно узнает провинция.
Тем не менее, османский социум - во всяком случае образованные его слои - были поразительно воодушевлены. Танзимат умер при позднем Абдул-Азизе, но вот на смену ему пришло нечто новое - ещё более всеохватное, глубокое, смелое. Прорвана плотина, сброшены цепи! Хотя с точки зрения методов события мая 1876 уместнее называть переворотом, они породили всплеск подлинно революционного энтузиазма. В следующий раз османо-турецкий народ так мощно поверит в себя и свою звезду только в эру раннего кемализма и Войны за независимость 1919-1923. Даже та острота, с которой разом обнажились проблемы страны, представлялась вдохновленным массам позитивным знаком. Это - самый темный час, апогей испытаний и бед, но дальше будет только лучше. Пережив момент обострения всех своих недугов, больной человек, наконец, по-настоящему пойдёт на поправку…
Автор сделал данное небольшое отступление в область умонастроений и чувств активных страт османского общества, чтобы подчеркнуть особенный драматический накал борьбы, разгоревшейся на Балканах в 1876-1877. Сразу несколько национально-революционных проектов столкнулись словно громадные пенистые волны. Одним из них был болгарский. Ранее мы уже осветили процесс возникновения и начало деятельности БРЦК. Провал Старозагорского восстания тяжело сказался на организации, однако основная часть актива уцелела, а находящиеся в Румынии руководящие органы смогли преодолеть наметившийся было раскол. Лидеры БРЦК извлекли уроки из поражения. Подготовка нового выступления велась гораздо тщательнее, масштабнее и с более тесной координацией эмигрантского штаба и подпольных комитетов на местах. В начале 1876 в Болгарию были направлены так называемые «апостолы» - по одному на округ, каждый из которых примерно равнялся османскому санджаку. Задачей этих полномочных комиссаров БРЦК являлось налаживание взаимодействия между вынужденными зачастую работать изолированно группами активистов и синхронизация их действий. Апостолом 1-го Тырновского округа стал Стефан Стамболов, 2-го Сливенского - Илларион Драгостинов, 3-го Врачанского - Стоян Заимов, 4-го Пловдивского - Панайот Волов. Уже после прибытия они избрали себе по два заместителя. Предполагалось также создать 5-й Софийский округ, однако сложное положение тамошнего подполья не позволило этого сделать: намечавшиеся к назначению кадры оказались раскрыты и арестованы, а без их поддержки резидента-«апостола» посылать не рискнули.
Характерной особенностью замысла БРЦК был тотальный характер задуманного выступление. Прежде болгарские революционеры тоже хотели придать бунту против османского владычества такие черты, но подобные надежды являлись довольно условной абстракцией. Якобы, ориентируясь на пример вооруженных смельчаков, массы разом откажут властям в повиновении, устроив нечто наподобие грандиозной общенародной стачки. Теперь же тотальность проявлялась в скрупулёзном учёте любых доступных повстанцам средств ведения борьбы, задействовании каких-угодно инструментов, пускай они кажутся ничтожными, или претят идейным революционерам. Зимой-весной 1876 БРЦК активно вовлекал в свои ряды - убеждением ли, подкупом, или запугиванием - этнических болгар, входящих в османскую административную вертикаль, чем ранее брезговал. В свою очередь эти люди - сельские старосты, кметы, сборщики податей - прикрывали иные подготовительные мероприятия. Будущие повстанцы старались приобретать и контрабандно ввозить в Болгарию современное огнестрельное оружие, однако на сей раз едва ли не большее значение придавалось тому, что уже имелось на руках у крестьян, или могло быть ими изготовлено. Охотничьи ружья, топоры, косы, ножи - ничто не должно в решающий час лежать без пользы. Сочувствующие революционерам сельские труженики запасали продовольствие, покупали дробь и порох, ремесленники тайно отливали пули и изготавливали патроны, шили сумки и патронташи, тачали обувь и создавали другое снаряжение. О том, как далеко зашли активисты БРЦК в стремлении задействовать любую мелочь, свидетельствует следующий яркий факт: некоторые подпольные ячейки обзавелись импровизированными грантами в виде мешочков с высушенным и истолченным жгучим красным перцем. Предполагалось, что их можно будет метать в османских солдат во время уличных боёв из окон или с крыш. Своя работа нашлась и для полностью безоружных добровольцев. Комитеты национал-революционеров заранее наметили цели для акций саботажа. Используя любые подручные средства, сторонники БРЦК должны были разрушать железнодорожное полотно, мосты и телеграфные линии.
Болгары умудрились даже скрытно обзавестись артиллерией, правда весьма своеобразной. 13 так называемых «черешневых пушек», представляли собой дульнозарядные орудия из выдолбленного древесного ствола. Их сделали сельские умельцы в Клисуре, Копривштице и Стрелче. Для стрельбы использовали картечь, в том числе, например, гири от весов. Дальность эффективного ведения огня составляла 70–80 метров. Как правило, «черешневые пушки» были одноразовым оружием. Самая крепкая из них в итоге сумела ударить по врагу трижды, прежде чем её разворотило изнутри. Впрочем, психологический эффект от внезапного появления у повстанцев неких артиллерийских систем (пойди разбери в горячке сражения, что там противник выкатывает на ближайший холмик) в любом случае окупал скромные затраты.
Эмигрантский штаб БРЦК не стал директивно назначать дату выступления. Принятие соответствующего решения было отдано на откуп тем, кто непосредственно находился в Болгарии и имел возможность оценить обстановку собственными глазами. 27 апреля 1876 в селе Обориште у отрогов Средна-Горы состоялось Великое народное собрание Пловдивского революционного округа, продвинувшегося в процессе подготовки восстания дальше и успешнее остальных. 64 делегата от 60 ячеек постановили, что готовы приступить к делу 1 мая. По согласованию с апостолами и руководством оставшихся округов окончательно дату назначили на 11-е число. Однако, как оно часто бывает, жизнь внесла свои коррективы в планы революционеров. Ещё в середине апреля из-за недостаточно тщательного соблюдения правил конспирации была утрачена крупная партия оружия: в Пазарджике османы захватили 86 современных игольчатых винтовок. Это насторожило власти. Начались обыски и аресты, которые напугали трусов. Лавочник из села Балдуево по фамилии Стоянов предал товарищей и донёс на крупную подпольную организацию с центром в деревне Копривштица. Вскоре, 1 мая 1876, туда прибыл отряд из 20 конных полицейских. Местный повстанческий комитет принял вынужденное решение действовать немедленно, параллельно отправив гонца с информацией о случившемся в центральный штаб округа. Османы успели взять под стражу двух активистов, но тут в Копривштице ударили в набат, полицейских смяли. Вскоре к мятежу примкнула соседняя деревня Панагюриште. Так началось болгарское Апрельское восстание. Ему было суждено стать одной из самых величественных и трагичных страниц в истории болгар как нации.
Болгария в те годы жила по православному календарю, в соответствии с которым судьбоносным днём явилось 19-е апреля. Автор настоящей работы во всех случаях пользуется современной Григорианской системой. По ней копривштинские события произошли уже в начале мае. Хронологический аспект важен, чтобы читатель мог точно увязывать между собой протекавшие параллельно процессы, видеть и оценивать их панорамно. Фактически старт Апрельского восстания отделяет от революции в Стамбуле всего около недели.
2 мая прошло в обстановке взаимной растерянности сторон. БРЦК лихорадочно запускал механизм восстания, которому по прежним расчётам предстояло заработать лишь девять дней спустя. С османами всё несколько сложнее и любопытнее. Болгарские подпольщики в Копривштице, помимо прочего, сделали для части своих бойцов подобие униформы. В суматохе внезапной схватки кто-то из полицейских принял эти самопальные кители за мундиры солдат русской армии. Появление в пределах Дунайского вилайета регулярных сил Российской империи, конечно, разом поменяло бы всё. Пока начальство незадачливого стражника-«чауша», принесшего ложную весть, оправлялось от шока и устанавливало истину, сутки успели окончиться. А уже 3 мая Болгария заполыхала всерьёз. Восстанием были охвачены 32 села и города - это не считая отдельных подвижных отрядов. Всего болгарские национально-революционные силы сумели выставить 4500-5000 вооруженных и сведенных в более-менее управляемые группы ополченцев, которым содействовало не поддающееся точному подсчёту количество сочувствующих крестьян.
Важно дать объективную оценку возможностям мятежников. С одной стороны, если сопоставить Апрельское восстание с предыдущей попыткой сентября 1875, то на лицо огромный прогресс. Менее чем за полгода упорного и опасного труда комитеты БРЦК сумели решить ряд крайне сложных задач. Вместе с тем, повстанцы столкнулись с громадным количеством объективных и субъективных проблем, так и не изжили некоторые узкие места и слабости. Пожалуй, львиную долю претензий следует адресовать центральным органам БРЦК. «Черешневые пушки» и прочие эрзацы не могли заменить винтовки и револьверы, а объёмы приобретенных и ввезенных в Болгарию образцов современно оружия оставляли желать много лучшего. Если прежде болгарские революционеры слишком уж безоглядно погнались за международной конъюнктурой, то теперь они чересчур замкнулись на одних лишь османских болгарах и их внутренних резервах. Финансовый и кадровый потенциал диаспоры оказался явно недоиспользован. В Румынии, России и других европейских странах суммарно проживало несколько сотен тысяч людей болгарского происхождения, львиная доля которых в той или иной степени сочувствовала делу национально-государственной эмансипации исторической родины. Предтечи БРЦК имели опыт формирования Легиона в Сербии, уделяли большое внимание гарибальдийскому наследию. Тем не менее, попытка проникновения в Болгарию соединения вооруженных патриотов извне была предпринята лишь на поздней стадии Апрельского восстания. Центральные органы БРЦК не сумели добиться должной степени единодействия ранее созданных округов. Да, после начала боев руководителям полупартизанских повстанческих группировок в силу очевидных организационных и технических ограничений было крайне трудно коммуницировать друг с другом в реальном времени. Но именно в этой связи лидерам БРЦК следовало разработать и довести до всех вовлеченных лиц общий план кампании против османских гарнизонов в Болгарии. Никакие соображения конспирации не оправдывают его фактического отсутствия.
Впрочем, любые мыслимые подготовительные шаги не могли обеспечить национал-революционерам победу над регулярными подразделениями низама в прямом столкновении. Стратегически существовало две возможные модели действий повстанцев, во многом противоположные друг другу. Первым вариантом являлась ставка на долгосрочную «вязкую» герилью, истощающую противника и неуклонно повышающую издержки, которые он несет, удерживая охваченный партизанским движением регион. Из актуальных синхронных примеров можно вспомнить борьбу мексиканских республиканцев с интервентами и монархистами в годы французского вторжения в Мексику 1861-1867. В рамках подобной доктрины партизаны широко используют тактику «бей-беги», воздействуют прежде всего на вражеские коммуникации, уклоняются от решительных схваток, но стремятся установить в зоне своих операций параллельную неприятельской «ночную власть», беспощадно расправляясь с коллаборантами. Альтернатива всему перечисленному - единоразовая попытка взять под контроль как можно большую территорию и создать на ней публично действующие институты в расчёте на международное признание и вмешательство. Близкий актуальный пример - Миланское восстание 1848. При всей доблести горожан, столица Ломбардии не имела никаких шансов удержаться против двух-трёх корпусов, которые вполне могли с течением времени задействовать австрийцы. Вот только смысл бунта заключался в том, что он разом служил финальным побудительным мотивом и хорошим подспорьем для вступления в схватку за Северную Италию Сардинского королевства с его полноценной армией.
БРЦК явно ориентировалась именно на вторую модель. Повстанцы открыто занимали населенные пункты и обороняли их, надеясь, что европейские державы, в частности Россия, принудят Стамбул вступить с болгарскими национал-патриотами в переговорный процесс, либо вовсе вооруженной рукой остановят османов. И вот здесь решающее и весьма драматическое значение имело совпадение Апрельского восстания с османской революцией. Если бы власть в Порте осталась сравнительно стабильной, то, опасаясь спровоцировать внешних интересантов, османы скорее всего повели в Болгарии куда более умеренную политику. Нельзя сказать, чтобы принявшей бразды правления империей после свержения Абдул-Азиза коалиции было совсем уж не до болгарских треволнений, однако первостепенными считались несколько иные вызовы. Что ещё существеннее, это чувствовали и понимали представители чиновничества и вообще элит на местах в Дунайском вилайете. Не ощущая над собой разом направляющей и защищающей твёрдой длани центрального правительства, региональный истеблишмент с готовностью хватался за все доступные средства купирования кризиса. Практически сразу после начала мятежа османские землевладельцы Болгарии приступили к массовому найму волонтёров в ряды ассакири-муавине, то есть мобилизации башибузуков. Вдвойне обеспокоенные не только болгарскими, но и стамбульскими событиями, в совокупности кратно повышающими вероятность крупного передела собственности, помещики не жалели средств на создание послушной в первую очередь им вооруженной силы как страховки от непредсказуемых угроз. Тесно связанная с латифундистами бюрократия - будь то прожжённые беи-коррупционеры, или вилайетные либералы новой волны - в отсутствие ярко выраженной руководящей линии Стамбула пошла на поводу у своих ближайших партнёров. Мелким чиновникам вдобавок банально не хватало кругозора, чтобы оценить внешнеполитические риски от намечающегося кровавого башибузукского разгула. Сыграли свою роль в стремительном нарастании насилия и хаоса также сплоченные диаспоры переселённых в Болгарию с Кавказа черкесов, живущих весьма архаичным укладом и проникнутых духом исламского религиозного фундаментализма. Эти кланы зачастую вовсе игнорировали гражданскую администрацию, а та в создавшихся специфических условиях не рисковала решительно требовать от них повиновения.
По-хорошему ответственность должна была взять на себя армия. На практике османское офицерство позволило задавать тон башибузукским атаманам. Среди политизированной части командных кадров было распространено ложное убеждение, будто болгары намеренно провоцируют иностранцев на агрессию против Порты, чтобы помешать османам провести новую серию реформ. Тем самым болгарские повстанцы становились как бы двойными предателями - не только страны, но и революции, национального возрождения и обновления империи. Последнее в глазах сторонников Новых османов было во многом даже хуже первого, а потому прогрессивно настроенные армейские круги предпочли закрыть глаза на «издержки» радикальных методов подавления бунта: лишь бы всё свершилось быстрее и надёжнее. Потом, с принятием конституции и учреждением парламента, старые страницы, так или иначе, окажутся перевернуты, чтобы постепенно забыться... В реальности получилось иначе.
Османские руководители лета-осени 1876 были суровыми людьми. Даже Мидхат-паша, которого позднее европейская пресса пыталась изобразить интеллигентным и мягким пожилым джентльменом, пытающимся наставить свою диковатую родину на цивилизованный путь, был в действительности волевым и хитрым политиком, не стесняющимся играть жестко. Он совершенно точно несет долю ответственности за смерть Абдул-Азиза и вполне вероятно подстроил покушение на Хусейна Авни-пашу. Сам убитый маршал был ещё беспощадней и круче. В 1867-1869 Хусейн Авни-паша руководил подавлением Кандийского восстания на Крите, а в 1876, судя по всему, готовился насильственно установить армейскую диктатуру. Великий визирь, Новые османы, оставшиеся функционеры прежнего аппарата - никто в Порте особенным чистоплюйством не страдал. Тем не менее, автор настоящей работы глубоко убеждён: свершившаяся в Болгарии летом 1876 катастрофа стала следствием не какого-то жестокого плана этнической чистки (как будущий геноцид армян), а именно что отсутствия твёрдого и цельного руководства стихийно вспыхнувшими на болгарской земле процессами. Слишком дорого должны были обойтись Османской империи страдания болгар - и опытные политики обязаны были сознавать, какие ветры сеют башибузуки с черкесами своими зверствами…
4 мая начались первые серьёзные бои между болгарами и османами.
Довольно скоро повстанцы упустили из своих рук инициативу. Сил, чтобы штурмовать крупные города, им явно не хватало. Попыток наступления распределенными отрядами в том или ином направлении, скажем, к границе, или побережью моря, не предпринималось по организационным причинам. Вдобавок многие селяне не желали удаляться от своих домов и хозяйства на сколь-либо значительное расстояние. Лучше всего дела у мятежников шли, когда группы революционеров всё-таки скрывались в горах и лесах, а затем принимались наносить оттуда османам беспокоящие уколы. К сожалению, чаще болгарская тактика сводилась к упорной обороне избранных опорных пунктов - деревень, монастырей, холмов - где превосходство противника в численности, а также тяжелых и просто современных вооружениях быстро делало сопротивление безнадёжным. Можно привести много примеров таких сражений. 11 мая в районе Тырново отряд Петра Пармакова из 200 человек занял Дряновский монастырь и на протяжении девяти дней отбивал там неприятельские атаки. Когда у повстанцев кончился порох, они пошли на прорыв, что привело к разгрому группы. Большая часть отряда погибла в бою, а немногочисленных уцелевших османы вскоре повесили. В Соколинском монастыре недалеко от Габрова 219 человек под командованием Цанко Дюстабанова вели бой на протяжении десяти дней, прежде чем были разбиты. Схожим по своей сути стало и крупнейшее сражение первого этапа восстания - битва за деревню Панагюриште. 12 мая после четырёх дней боёв и артиллерийского обстрела османские войска штурмом захватили селение, где укрылись жители ещё примерно 20 окрестных местечек. Ожесточённые схватки шли за каждый дом. Повстанцы, из которых только 800—1000 имели иное оружие, чем топоры, ножи и деревянные колья, оборонялись по-настоящему доблестно и отчаянно, они сумели перебить свыше 200 вражеских солдат и офицеров. Тем не менее, Панагюриште было обречено. Повстанцев уничтожили практически поголовно, деревню сожгли.
Вообще над Болгарией мая 1876 повсюду тянулся дым пожарищ. Если соединения низама и редифа концентрировались на наиболее крепких орешках, то исламское ополчение (мустахфиз) и иррегулярная башибузукская конница (ассакари-муавине) стремились охватить максимально широкий круг поселений - во многом ради банального грабежа. Огонь эффективно скрывал следы любых преступлений, вынуждал командование верить на слово рассказам о якобы якобы засевших в той или иной уничтоженной деревне бунтовщиках. И, конечно, служил эффективным средством запугивания населения. При борьбе с герильей разница между комбатантами и нонкомбатантами всегда довольно условна. Но башибузуки принципиально не делали её вообще, в том числе даже там, где официальные власти готовы были проявить гибкость. Характерный пример - судьба местечка Батак. Видя, что восстание в целом развивается малоудачно, деревенские старосты под гарантии османских чиновников убедили отряд революционеров покинуть село. Повстанцы ушли, а сразу после этого, проигнорировав все договоренности гражданской администрации, табор ассакари-муавине ворвался в Батак и, пользуясь его беззащитностью, учинил чудовищную резню. Погибло по разным оценкам от 3000 до 5000 человек, спастись удалось единицам. Само село башибузуки традиционно сожгли.
Многие сюжеты Апрельского восстания вызывают у человека русского культурного кода однозначные ассоциации со зверствами нацистских карателей времен Великой Отечественной. 9 мая 1876 османы захватили и предали огню деревню Перуштица. Сопротивление немногочисленных защитников сломили очень быстро. Гражданское население Перуштиц изначально пыталось укрыться в местной церкви - башибузуки согнали туда оставшуюся часть жителей, заперли выходы и запалили строение, убивая всех, кто пытался выбраться наружу. И подобных случаев было немало.
В городах, где гулять красному петуху власти всё-таки не позволяли, периодически вспыхивали погромы христиан. Место башибузуков здесь охотно занимали подзуживаемые мусульманским духовенством люмпены и беднота. К слову, довольно скоро волна подобных акций вышла за пределы зоны Восстания и даже болгарских земель вообще. Широкий международный резонанс вызвал погром в Салониках, где уже 6 мая 1876 толпа на глазах губернатора Мехмед Рефет-паши убила двух иностранных дипломатов (консула Франции и вице-консула Германии), которые дали убежище пытавшейся спастись христианской девушке. К слову, помимо чистого шовинизма, а также желания маргиналов разжиться имуществом православных соседей, у насилия в османских городах, судя по всему, имелся дополнительные подтекст, связанный с внутриполитической борьбой за стратегический курс развития империи. На фоне выступлений либерал-реформаторов в Стамбуле, консервативно-реакционные элиты стремились продемонстрировать, что у них тоже есть «своя улица».
Так или иначе, трагедия свершилась. Нет исчерпывающих и точных данных о том, сколько людей стали жертвами террора и погромов весной-летом 1876. Только в южной части Болгарии - наиболее активной зоне Восстания - было убито свыше 30 000 человек, в том числе старики, женщины и дети, сожжено 80, а разрушено и разграблено порядка 200 селений.
Такие эксцессы, как произошедшее в Салониках, вскоре стали достоянием гласности в странах Европы. Постепенно пресса Старого Света открывала для своей публики всё новые страницы бесчеловечных преступлений, совершенных османами в Болгарии. Окончательно широкие слои европейцев осознали масштабы случившегося в начале второй половины лета 1876. Общественность исходно ангажированных балканскими делами государств откликнулась раньше, но в итоге болгарские этнические чистки стали ведущим элементом информационный повестки везде. Так, Виктор Гюго написал в августе 1876 в одной из французских газет:
Необходимо привлечь внимание европейских правительств к одному факту… Подвергнут истреблению целый народ. Где? В Европе… Будет ли положен конец мучению этого маленького героического народа?
Среди той части населения Старого Света, которой в принципе было дело до заграничных новостей, тотально преобладала проболгарская и антиосманская позиция. На что в свою очередь приходилось реагировать зависимым от настроений социума публичным политикам, да и властям вообще. Казалось бы, именно этого добивался БРЦК. Сотни тысяч людей сочувствовали национальному делу болгар и желали облегчения их доли. Однако между благими намерениями масс и конкретной помощью сражающимся повстанцам пролегала пропасть.
Во-первых, к июлю месяцу, когда о Болгарии заговорили действительно громко, Порта в основном уже подавила бунт. Если бы БРЦК исходно выбрал более осторожную форму партизанской борьбы, османам, несомненно, потребовалось бы больше времени. Реально руководители Восстания начали менять тактику лишь в конце мая, когда движение уже понесло тяжелейшие материальные и главное кадровые утраты, а зверства карателей отчасти подорвали исходно очень высокий боевой дух болгарских революционеров. Пытающиеся уйти в горы отряды были ослаблены, их зачастую уже «вели» преследователи, а потому достигнуть цели удалось немногим. 24 мая в местности Костина (отроги Тетеревенского хребта Стара-Планины) попала в засаду и погибла группа Бенковского. Чуть ранее у села Нейково османы уничтожили ещё один отряд из 60 повстанцев, созданный в Сливенском крае Илларионом Драгостиновым и Георгием Обретеновым. Те, кто всё же умудрился миновать заслоны и засады, дрались ещё полтора месяца и даже больше. Считается, что последняя группа активно атаковавших неприятеля повстанцев была разгромлена лишь 12 августа 1876, когда пал её командир Сидер Грънчаров. Вот только погоды наскоки немногочисленных выживших не делали уже в июле.
Последней значимой попыткой придать Восстанию новый импульс стала экстренно организованная высадка с парохода «Радецкий» у деревни Козлодуй сформированной в Румынии эмигрантской четы под командованием Христо Ботева. 175 человек, среди которых, помимо болгар, были два албанца, один босниец, один черногорец и один латыш — подданный Российской империи, благополучно и без сопротивления десантировались 29 мая. Если бы нечто подобное произошло в первых числах месяца, это могло возыметь огромные последствия для всей Болгарии. Теперь же экспедиция Ботева стала авантюрой. 1 июня 1876 чету разбили в предместьях города Врац. Погибли практически все, включая самого Ботева - одного из признанных вождей БРЦК и болгарского национального движения вообще.
Во-вторых, что даже существеннее злоключений повстанцев как таковых, против них сыграл фактор общей неопределённости в отношениях европейских стран и Порты. Разом перевернуть доску в пользу болгар мог бы немедленный ввод войск, или ультимативная угроза такового со стороны великой державы (почти наверняка России). Вот только данный акт, предпринятый в одностороннем порядке, неминуемо повлек бы за собой масштабный территориальный передел Балкан и опасные изменения сложившегося баланса сил в Европе. В Австро-Венгрии или Великобритании хватало симпатизантов храброго болгарского порыва, в том числе и среди представителей политического класса. Например на Альбионе лидер вигов и бывший премьер-министр Уильям Гладстон оперативно издал брошюру «Болгарские ужасы», где так обрушился на преступления османов, что сам дошёл до шовинистической нетерпимости с пассажами вроде «турецкая раса есть один великий антигуманный экземпляр человеческого рода». Не менее яростно бичевалась политика действующего главы британского правительства Дизраэли в Восточном вопросе. Однако даже Гладстон ни в коем случае не согласился бы дать Петербургу возможность единолично переустроить Болгарию в частности и Балканы вообще. Лето 1876 стало периодом оживленных дипломатических консультаций, открытых, а ещё более - тайных. Так, именно на излёте Апрельского восстания, 8 июля, в Рейхштадтском замке была достигнута секретная договорённость российской и австрийской стороны по поводу будущего балканского макрорегиона.
Широкомасштабное вторжение дружественной болгарам страны в Османскую империю летом 1876 не могло состояться ни по политическим, ни по сугубо материально-организационным причинам. Мобилизация и подготовка вооруженных сил априори требует времени. А в России только в январе 1874 по итогам милютинской реформы произошёл отказ от рекрутчины в пользу всеобщей воинской повинности.
Впрочем, не предопределяя заранее судьбу болгарских земель, державы теоретически могли коллективным давлением остановить кровопролитие. Подобное уже происходило. В 1862 во время кризиса вокруг Белградской цитадели, хотя ведущие игроки Старого Света отнюдь не были склонны дать Сербии всё, чего та хочет, они де-факто гарантировали неприменение Портой силы. Державы вводили в рамки османские карательные меры против греков - как в ходе Кандийского восстания, так и ранее. Даже в Азии схожая линия проводилась по отношению к ливанским и сирийским христианам. Однако в 1876 европейские лидеры сомневались и колебались, не видя перед собой надёжных партнёров для диалога - и действительно активные пертурбации на вершине османской государственной иерархии исключали ставшие привычными формы взаимодействия. Чьи гарантии считать надёжными? Султан Мурад V недееспособен. Действующий великий визирь вплоть до момента смерти Хусейна Авни-паши считался слабейшей стороной в триумвирате ведущих сановников-заговорщиков. Договариваться с Мидхатом? Но насколько он контролирует то, что происходит в Болгарии? А ведь в начале 1877, как ожидается, в Османской империи пройдут выборы парламента - первые в её истории, и есть вероятность, что после них расклады изменятся ещё сильнее… Сам факт того, что державы предпочитают беседовать о болгарских событиях с тем или иным лицом из стамбульского политического истеблишмента, означал бы ставку на определённую группировку, стремящуюся достигнуть полновластия и переделать империю в духе своей парадигмы.
Но оставим великих и обратимся к сравнительно малым. Помимо титанов Старого Света за децимацией Болгарии наблюдали в уже существующих балканских государствах - Румынии, Греции и, конечно, Сербии с Черногорией. Равно как и за продолжающейся постреволюционной нестабильностью Порты.
К первым числам мая 1876 черногорский князь Никола I и его окружение стали склоняться ко мнению, что затеянная ими в Боснийском вилайете партия закончилась патом. У османов нет возможности без радикального увеличения экономических и политико-дипломатических издержек ликвидировать повстанцев. Черногория не обладает достаточными ресурсами, чтобы их герцеговинские протеже сумели оторваться от предгорий и перейти в полновесное контрнаступление. Как вдруг, словно удары грома, следуют друг за другом Апрельское восстание и Новоосманская революция. Черногорцы сравнительно рано получили информацию о расправах над восставшими болгарами. К началу июня 1876 для Николы Негоша стало очевидно, что бунт в Дунайском вилайете обречен, а число жертв идёт на десятки тысяч. И эти сведения поставили перед черногорским монархом крайне непростую дилемму.
Характер действий османов изменился. Да, Порта никогда не отличалась избытком мягкости, а на местах с молчаливого согласия беев порой творились настоящие ужасы. Башибузуки, кырджали, янычары - многие успели оставить на Балканском полуострове кровавый след. Тем не менее, столь страшных и масштабных репрессий, как в Болгарии 1876, регионе не знал со времён Войны за независимость Греции, а то и вовсе с седой прадедовой древности. В Цетинье напрямую увязывали случившееся с новой властью в Стамбуле и боялись её непредсказуемости. Абдул-Азиз в рамках своего инерционного курса никогда не стал бы до предела взвинчивать ставки в Герцеговине. А на что готовы теперешние лидеры? Именем безумного султана можно вершить вообще всё - и затем сделать монарха козлом отпущения. Вдруг, развязавшись с болгарами, османы, наплевав на мнение внешних игроков, решат учинить в Боснии аналогичное душегубство? Что сама Черногория? Юридически она - вассал Стамбула, причём непокорный, фрондирующий. С 1850-х, а по сути того раньше, стороны пришли к молчаливому взаимному признанию сложившихся реалий. Где гарантии, что этот неписанный порядок сохранится?
С самого начала Цетинье затевало герцеговинский проект и вкладывалось в него, предполагая возможность риска и даже игры ва-банк. Балканские славяне после болгарского бенефиса османских карателей разом разъярены и напуганы. Решительный жест способен сдвинуть весы в ту или иную сторону. Если Черногория выступит, ведя за собой всех, кто жаждет мести и свободы, сама объявит войну Порте, то… Однако опасность велика. Герцеговинские или даже собственно черногорские сёла могут повторить судьбу ставшего пеплом Батака. С чисто военной точки зрения силы армии Черногории, до сих пор полурегулярной и малочисленной, несопоставимы с османскими. Но как не учесть политические факторы? Белград не посмеет уклониться от драки и бросить братьев один на один с врагом! На фоне образования единого югославянского фронта воспрянут духом недобитые болгары, а из-за спины антиосманской коалиции будет грозно выситься фигура России. Как сербы не оставят Черногорию, так Петербург в свою очередь не допустит уже сербского разгрома!
Никола I отважился перейти свой Рубикон. В конце июня черногорцы предъявляют Стамбулу ультиматум с требованием передачи княжеству большей части Герцеговины. Сразу после получения официального отказа на свой намеренно провокативный запрос, Цетинье начинает боевые действия. 28 июня 1876 черногорские подразделения переходят границу и объединяются с повстанцами. Не ожидавшее подобного развития событий местное военное начальство османов явно растерялось. Ахмед Мухтар-паша стал отступать из предгорий, снимая осаду с герцеговинских городов и, судя по всему, намереваясь вовсе оставить санджак. Наладив взаимодействие с местными силами, черногорцы развернули преследование. Первые схватки авангардов у Бишини оказались для них сравнительно неудачными, но это не поколебало решимости атакующих. Сводный северный черногорско-герцеговинский отряд (всего примерно 14 000 человек при 4 орудиях) изготовился к новому более масштабному удару. В войска лично прибыл Никола Негош, приняв на себя командование. Насколько он реально осуществлял его - вопрос спорный. Истинным главкомом некоторые считают полковника ВС Черногории Байо Бошковича, а другие - воеводу Петра Вукотича.
18 июля 1876 состоялась битва под Вучьим долом. Османы отступали по долине тремя колоннами в направлении на Билечу, рассчитывая в случае появления противника прикрыться артиллерийским огнём с близлежащих высот, где заранее было размещено 12 их орудий. Атакующие, пользуясь хорошим знанием местности и высокой мобильностью, ударили по врагу с нескольких сторон, последовательно меняя главное направление наступления, из-за чего противник так толком и не сумел воспользоваться своими пушками. Вдобавок в очередной раз плохо себя проявили при столкновении с равным противником башибузуки. Конница ассакари-муавине сначала оторвалась от основных сил османов, а затем в панике бежала после контратаки, ломая строй и внося хаос в ряды собственной пехоты. На плечах бегущих бойцы армии Николы I взяли гору Ковчег, где захватили часть вражеских орудий. Параллельно при этом был убит Селим-паша - командир одной из трёх колонн, после чего у османов стремительно просела управляемость войсками. Как итог Вучий дол стал триумфом черногорского оружия. Потеряв всего 70 человек погибшими и 118 ранеными, атакующие уничтожили и пленили около 4000 османов. Фактически эта победа разом отдала князю Николе и его людям большую часть Герцеговины.
30 июня 1876, спустя двое суток после Черногории, войну османам объявила Сербия. Сказать, что в Белграде, примыкая к Цетинье в Герцеговинском кризисе, вовсе не предвидели подобного сценария развития событий, означало бы покривить душой. Войну считали вещью вполне возможной, к ней готовились. Вместе с тем, автору представляется, что в 1876 сербское руководство стремилось к ней куда меньше, чем при Гарашанине десятью годами ранее. Период регентства несколько снизил накал национализма во внутренней политике Сербии. Со смертью в 1873 военного министра Миливое Блазнаваца, чей масштаб как лидера и идеолога уже заметно уступал тому же Гарашанину, военная страта не сумела выдвинуть на замену сопоставимую фигуру. Усиление парламента, где преобладали либералы Ристича, также не способствовало будированию провоенной риторики. Достигший совершеннолетия князь Милан и его советники считали, что позиции династии Обреновичей после заключения в австро-венгерскую тюрьму Александра Карагеоргиевича и предшествующих этому событий гарантированы надёжно, а значит нет смысла совершать избыточно резкие телодвижения, чтобы потрафить патриотическим амбициям масс или даже офицерскому корпусу. Тем не менее, экономический базис делал экспансию если не прямо необходимой, то весьма желательной для оздоровления хозяйства Сербии. Одновременно Белград слишком ценил своё неформальное лидерство в югославянском мире, чтобы без всякой компенсации обнулить его уступчивостью и трусостью.
Май 1876 заставил молодого князя Милана, Николу Христича, Йована Ристича и премьера Стевча Михайловича ломать голову над примерно теми же вопросами, что и Никола Негош в Черногории. Вот только действия черногорского монарха если не полностью отсекли альтернативные войне варианты, то резко снизили их привлекательность. Как и предполагал Никола I, Белград не имел права дать Порте покончить с черногорцами, поскольку это привело бы к катастрофическому падению авторитета сербского правительства разом на внешней и внутренней арене.
1 июля подразделения сербской армии вступили в пределы Боснийского вилайета. А уже на следующий день было торжественно провозглашено объединение Боснии с Сербией. Вскоре местные повстанческие отряды перешли под командование сербского полковника Милета Деспотовича, который начал их реорганизацию на регулярной основе. Белград сделал ставку и обозначил свои притязания. Проведя за июнь мобилизацию и развертывание, сербы располагали чтобы их подкрепить 162 пехотными батальонами и 21 кавалерийским эскадроном - всего 124 000 солдат и офицеров при 160 орудиях. Теоретически, собранная в кулак и пользующаяся инициативой, это была значительная сила. Де-факто имелось очень много нюансов, делавших видимую мощь иллюзорной.
С момента окончания Второго восстания Сербия больше ни с кем не воевала. В те годы основу её командных кадров составляли четнические вожаки. При всех их очевидных недостатках, обладали они и рядом достоинств: это были храбрые, активные, имеющие какой-никакой боевой опыт люди, обладающие большим личным авторитетом у подчинённых. Подготовка профессионального офицерского корпуса в 1870-х годах больше не могла опираться на четническое и фрайкоровское наследие. Однако практика показала, что сербские полководцы недалеко ушли от рецептов эпохи Карагеоргия. Уже после войны острой и заслуженной критике был подвергнут Франтишек Зак - чех по происхождению, отставной офицер австрийской службы и основатель Военной академии Сербии. Мобилизационные мероприятия усугубили проблему с нехваткой компетентных командиров ещё сильнее.
Далее, хотя в сербской националистической среде (и в частности в армии) культивировались представления об отсталости османов, технологическое превосходство было именно на стороне Порты. Части низама и значительная доля редифа перевооружились на британские винтовки системы Мартини-Генри. Что касается крупповской артиллерии османов, то она доставит много неприятностей даже русской армии в баталиях 1877-1878. В таких аспектах как военно-инженерное дело, логистика и связь, ВС Османской империи не хватали с неба звёзд, но сербам по меньше мере не уступали.
Наконец - и это с точки зрения автора важнее всего - грубые ошибки сербская сторона допустила, составляя свой план кампании. Собственно, исходный замысел сербов, прорабатывавшийся в той или иной форме уже много лет, был вполне неплох, однако Белград в последний момент принял решение от него отказаться. Исходно ещё со времён Гарашанина предполагалось, что сербская армия в случае крупного конфликта с османами нанесет удар, двигаясь вдоль по течению Южной Моравы, в стык между административными границами трёх санджаков - Йени-Пазарского, Призренского и Нишского. Такое наступление в направлении на юг и юго-запад решало несколько важных задач. Прежде всего оно перерезало коммуникации, связывающие Боснийский вилайет с остальной частью империи. Параллельно сербы били в тыл тем соединениям, которые Порта может сосредотачивать против Черногории. Далее, объединившись с черногорцами, сербская армия могла развивать свою атаку вдоль Вардара в общем направлении на Солун/Салоники, что грозило отсечь от основной османской территории уже Монастирский и Янинский вилайеты.
Подобная схема, конечно, не гарантировала победы и несла в себе собственные риски - в частности гипотетический контрудар неприятеля вдоль Дуная с востока на запад, направленный внутрь территории Княжества Сербского, должны были отражать при помощи крепостей и немногочисленных резервов, маневрирующих между ними. Но всё же такой план мог принести многое. Он навязывал османам роль догоняющего, вынуждал их в авральном порядке парировать выпады сербов и купировать создаваемые ими угрозы. Атакуя главными силами на южноморавском направлении, Сербия делала свой «первый ход» и владение инициативой неотъемлемым элементом уравнения, что теоретически позволяло воспользоваться разобщённостью врага. В конкретных реалиях лета 1876 Порта располагала в северо-западной части своих балканских владений 133 000 штыков, не считая башибузуков и прочих иррегуляров. Чуть больше, чем у сербов, но только эти соединения исходно были разбросаны на довольно большой дистанции друг от друга. Примерно 25 000 солдат (заметим, скованных боями с черногорцами и повстанцами) были сосредоточены в Боснии, 15 000 в Сьенице и Нова-Вароше, 18 000 в Нови-Пазаре, 15 000 в Видине, 35 000 в Нише. Остальные - разбросаны по множеству небольших гарнизонов. Сербская армия могла и должна была попытаться не допустить их объединения!
Вместо этого новый замысел кампании предусматривал два примерно равнозначных наступления. Один - в южную сторону, но на куда меньшую, чем в старых наработках, глубину: весь его смысл сводился к созданию оперативного предполья перед границами сербской Шумадии. Второй - на запад в Боснию. Военного смысла у него не имелось никакого, зато был политический - занять как можно большую часть тех земель, которые Белград намеревался присоединить в первую очередь, до того момента, как рефери в лице клуба европейских держав разведет борцов по разные стороны ринга, навязывая сперва перемирие, а затем переговоры. Вместо полноценной победы собственными силами сербские элиты сделали акцент на дипломатическом компромиссе, который Стамбул окажется вынужден принять. И это стоило Сербии очень дорого… Наконец в самый последний момент сербы, видимо считая необходимым продемонстрировать болгарам своё стремление прийти им на помощь, оттянули часть сил на ещё одно, третье направление - крайний северо-восток позиции у Видина, что дополнительно усугубило допущенные ранее просчёты.
Как уже было сказано, в Боснию сербская армия вступила, встречая минимальное сопротивление. Это тешило самолюбие политиков в Белграде, но реальный военный эффект от продвижения сербов в боснийском вилайете являлся едва ли не отрицательным, поскольку около трети их сухопутных войск таким образом удалялись от ключевого ТВД. Одновременно уже на самой ранней стадии противоборства потерпела закономерную неудачу авантюра с Видином. Вместо того, чтобы использовать впадающую в Дунай пограничную реку Тимок для организации обороны, сербские части попытались её форсировать. Плацдарм в первых числах июля они создали, однако османы заняли командную высоту возле деревни Великий Извор, откуда стали прицельно обстреливать переправу. Сербы оказались вынуждены по избежание кризиса снабжения пойти на штурм позиций готовых к этому и укрепившихся на возвышенности частей противника сопоставимой с ними численности (до 20 000). Результат был плачевным. В битве при Великом Изворе после нескольких часов неудачных атак, исчерпавших резервы наступающих, османы нанесли мощный контрудар, по итогам которого сербские подразделения, с трудом сохраняя порядок, вскоре эвакуировались обратно за Тимок. Потери сербов составили 2000 человек.
Османские по сербским данным якобы были в 2,5 раза выше, но верится в это с трудом. Во всяком случае инициативу на северо-востоке османы не просто перехватили, но стали угрожать уже сами форсировать водную преграду, а затем отсечь и осадить Неготин.
Главным направлением оставалось, конечно, южное. Здесь сербам как будто сопутствовал поначалу успех - они первым натиском быстро взяли приграничный город Крушевац, затем развили атаку. Однако сил на решительное продвижение к Нишу и его форсированный штурм сербской Моравской армии не хватало. Вдобавок проблемы на Тимоке (которые сербы создали себе сами, а затем ещё и преувеличили по принципу «у страха глаза велики») привели к тому, что, дабы создать Видинской группировке османов кризис на оперативном фланге, «моравцы» сильно сместили свою ось наступления к востоку. В начале 20-х чисел июля сербские авангарды достигли аж Бела-Паланки и Пирота, расположенных за 110 километров от Крушеваца. Вот только уже их собственный висящий в воздухе правый фланг, подставленный соединениям армии Порты, базирующимся на Ниш, вынудил сербов сперва остановиться, а затем и двинуться вспять. В конкретных реалиях второй половины лета 1876 это было скорее мудрым решением. Первые числа августа ознаменовались османским контрвыпадом, завершившимся сражением за Крушевац. 16 000 человек Абдул-Керим Надира-паши противостояло 7000 солдат генерала Джура Хорватовича. Схватка за передовую позицию в Тресибабе, а затем и сам Крушевац растянулась на несколько суток. К концу 5 августа довольно топорно и предсказуемо наступавшие османы город взяли, хотя понесли значительные потери от упорно защищавшихся сербских подразделений. Тактически результат битвы можно назвать ничейным: Крушевац пал ценой большой крови (свыше 4000 убитых и раненых против 1400 у обороняющихся). В оперативном отношении сражение даже можно счесть победой сербов: они не позволили отсечь отступающие соединения и удержали фланг Моравской армии. А вот стратегически Сербия потерпела за месяц с хвостиком тяжелое поражение. Инициатива полностью перешла к неприятелю. В Белграде после Крушеваца радовались уже тому, что у Абдул-Керим Надира-паши нет резервов, чтобы немедленно развить наступление далее через границу и вглубь сербской территории. Не была решена ни одна значимая военная или политическая задача: с черногорцами полноценно не соединились, болгарам никак не помогли, исходной разбросанностью врага не воспользовались.
Что хуже всего, сербское командование не сумело (и, кажется, вовсе толком не попыталось) родить новый план кампании вместо провалившегося. Отчасти переход княжества к обороне на всех фронтах, помимо локальных движений в Боснии, диктовался объективными факторами, но в куда большей степени - интеллектуальной беспомощностью руководства ВС Сербии. Между тем османы пользовались пассивностью своих визави. За 10-е числа августа в районе Крушеваца они сконцентрировали мощную ударную группировку из 93 000 штыков и сабель, совершенно не опасаясь оставлять открытыми обширные пространства в промежутке от Видина до Ниша. 20 августа Абдул-Керим Надир-паша начал решительное наступление на главную защитную линию сербов, прикрывающую княжество с юга. Её ключевым опорным пунктом был укрепленный город Алексинац, долговременные фортификации которого возводились ещё до войны. Противостояла натиску османов объединённая Тимокско-Моравская армия численностью 58 000 человек.
Битва при Алексинаце представляла собой серию попыток османских частей форсировать Южную Мораву и отсечь город с его защитниками от главных сил сербов. 22 августа атакующие заняли первый плацдарм у деревни Мерсоль, но пробиться с него далее не сумели. 23 числа османы продолжили наступление и попытались прорваться в центре сербских позиций между Глоговицей и Пруговацом, то есть непосредственно перед Алексинацем. Плотные ряды османской пехоты в течение десяти часов штурмовали неприятельские укрепления, неся большие потери под обстрелом с фронта и с флангов. После упорных боёв османы в целом были отбиты, хотя Пруговац они всё-таки сумели сохранить за собой. 24 августа, наступая с занятого накануне пруговацкого плацдарма 42 батальонами и 30 эскадронами (всего от 10 000 до 14 000 солдат), османские части подошли к главной линии укреплений сербов на 100 шагов, но из-за больших потерь отступили. Ожесточенные штурмы продолжались до 29 числа, когда Абдул-Керим Надир-паша, смирившись с неудачей, приказал всем переправившимся войскам эвакуироваться обратно за Южную Морву. Сербские подразделения бились доблестно, а османы не имели ни понтонов, что исключало адекватное снабжение плацдармов на правом берегу реки, ни осадной артиллерии. Последнее означало, что истощенным после форсирования водной преграды соединениям придётся брать Алексинац приступом. В оказавшихся бесплодными атаках армия Порты лишилась 3200 солдат и офицеров. Сербы потеряли 135 человек убитыми, 1436 ранеными и 11 пропавшими без вести. Битва при Алексинаце увенчалась победой Сербии… которая ровно ничего не меняла. Идей для активной контригры не было, османы быстро оправились от неудачи, продолжили накапливать силы и средства, а также стали смещаться севернее по течению Южной Моравы - к Делиграду, где позиции сербов были слабее. 1 сентября корпус Ахмед Айюба-паши численностью в 25 000 штыков успешно переправился через реку у Андроваца, разбив уступающую ему в полтора раза сербскую группировку. Сербы потеряли до 1600 человек, а османы имели все шансы стремительно развить наступление. Из-за нерасторопности и робости Абдул-Керим Надира-паши они им не воспользовались, однако, так или иначе, Южная Морава как цельный рубеж обороны утратила своё значение. Дорога вглубь Сербии была открыта.
Весьма вероятное наступление османов на Ягодин и Крагуевац остановили не сербские штыки, а большая дипломатия. По настоянию европейских держав с 5 сентября 1876 между сражающимися сторонами было установлено перемирие сроком на 10 дней. Без сомнений, ведущую роль в том, что Стамбул счёл за благо пойти на эту фактическую уступку, сыграло давление России.
Итак, настал момент поговорить о нашей стране и её интересах на Балканах. Сделано это будет кратко, в тезисной форме - аналогично впоследствии станут описываться операции русской армии во время войны с османами 1877-1878 годов. Ещё во Введении автор обозначил свою позицию: настоящая работа является попыткой взглянуть на балканские проблемы изнутри, с точки зрения интересов, намерений и характерных особенностей игроков самого полуострова. Вдобавок излагать нечто новое о позиции России в Восточном вопросе или боевых действиях Русско-турецкой войны без полноценного самостоятельного исследования с опорой на архивные первоисточники было бы просто несерьёзно. Тем не менее, оставить нашу страну фигурой умолчания мы тоже не можем. Замыслы и воля Петербурга имели для Балкан 1870-х первостепенное, определяющее значение, зачастую корректируя либо полностью меняя местные расклады. Попробуем сжато обозначить причины интереса Российской империи к балканскому региону, последовательно спускаясь сверху вниз от надстройки к базису.
Внешняя политика.
После поражения в Крымской войне Россия оказалась в частичной изоляции. Она была далеко не столь жесткой и полной, как, допустим, у СССР в 1920-е, или даже современной нам РФ. Ведущие европейские центры силы не оспаривали великодержавный статус Российской империи как таковой, сохранялись разнообразные хозяйственные и социокультурные контакты. Тем не менее, идея о необходимости сдерживать русских стала элементом консенсуса в ключевых государствах Старого Света. Это ярко и опасно проявилось во время Польского восстания 1863 -1864, когда в воздухе отчётливо запахло войной. Обошлось. Тем не менее, отечественные элиты, включая царя Александра II и канцлера Горчакова считали необходимым разрушить негативный для России статус-кво. Действовать предполагалось исподволь, не рискуя вступать в открытый конфликт с коалицией сильных противников. В противовес консервативной политике Николая I Петербург начинает мягко поддерживать «нарушителей спокойствия» Европы - итальянцев и особенно пруссаков. Последняя ставка блестяще оправдывается. Пруссия разбивает две из трёх держав, чья позиция стоила Российской империи поражения в Крымскую - «предательницу»-Австрию и Францию Наполеона III. После 1871 года именно французы сменяют русских в качестве изолированного члена европейского концерта. Россия пересматривает положения Парижского мира и вроде бы как восстанавливает прежний престиж.
Однако в этом успехе присутствует очевидный изъян. Все перемены в Старом Свете свершились усилиями прусско-немецкого оружия. Чтобы окончательно закрепить своё вновь обретенное место, Петербург нуждался в демонстрации собственных силовых возможностей. При этом серьёзного кризиса, чреватого большой войной, Российская империя однозначно хотела бы избежать. Балканы были удачным вариантом уже по той причине, что к середине 1870-х там практически не имелось интересов у двух обладающих наиболее мощными сухопутными войсками европейских держав - Германии и Франции. Поводов для вмешательства бурный регион предоставлял более чем достаточно. Его хорошо знала как русская дипломатия, так и армия, уже столько раз ходившая и к Дунаю, и за него. Вдобавок в случае с Балканами актуальны становились иные, дополнительные факторы...
Внутренняя политика и общество.
1860-е и начало 1870-х стали в России периодом Великих реформ. Грандиозные по своему размаху и последствиям, они во многом были инициированы властью во избежание намечающегося социального взрыва («лучше отменить крепостное право сверху, чем ждать, пока это сделают снизу»). Результат здесь получился двоякий: сняв нарастающее напряжение в одних точках, преобразования создали их в других. Тотального крестьянского бунта не случилось, зато непрерывно численно прирастающие образованные слои, не входящие при этом в элиту, представляли собой большую проблему. Около 20 лет с 1856 по середину 1870-х прошли под знаком сотрудничества правительства с обширным идейным течением, которое условно можно поименовать западничеством. Не обозначая заранее пределов собственной реформаторской активности и обходя наиболее острые вопросы (о представительстве, конституции и так далее), власть привлекала либерал-модернистские кадры к осуществлению своих проектов. Во взаимодействии западников и государственной административной вертикали имелось много нюансов и тонкостей. Но, так или иначе, к середине 1870-х оно в целом себя исчерпало. Власть была не готова идти дальше и глубже в воспроизведении на отечественной почве актуальных европейских образцов. Да и сами западники изменились, без ярко выраженного раскола постепенно диссоциировав на несколько течений. Одна их часть интегрировалась в систему, другая стала основой для земского либерализма, тогда как третья через весьма специфический русский нигилизм перешла на радикальные революционно-демократические рельсы, зачастую заходя куда дальше тех идейных «учителей» из Старого Света, на которых ориентировались их предшественники. Возникли террористические организации. Уже в 1866 первое покушение на Александра II совершил Дмитрий Каракозов, причём прямо обосновав его недостаточностью и неполнотой реформ царя - «обещал дать народу землю, да обманул».
Идеологемы в духе уваровской триады больше не работали. Ища способ вновь наладить взаимодействие с образованной частью социума, правительство обратило внимание на идейное течение славянофилов. Казалось бы, тут можно было надеяться отыскать устраивающий власти баланс между реформизмом и консерватизмом. Славянофилы, отстаивая концепцию неповторимого своеобразия русского народа и славянства в целом, скептически относились к европейскому индустриальному модерну и позитивно воспринимали многие традиционные отечественные институты. Вместе с тем, в глубине славянофильства крылись воззрения, в чём-то даже более опасные для системы, чем у западников. Тезис об отрыве дворянских и буржуазных элит от народных корней, идеалы справедливой общинности и соборности вместо бюрократической иерархии, готовность критиковать исторические фигуры, давно и прочно поднятые правящей династией на знамя, такие как Петр и Екатерина. Славянофилов следовало осторожно «приручить». И не было способа лучше, чем перенаправить острие их протестной энергии вовне. Вместо отстаивания национально-гражданственного самоопределения широких масс русского народа внутри сословной империи Романовых, пусть лучше они защищают и спасают от иноверного гнёта братьев-славян на Балканах, а потом славят победы русского орла. Пожалуй руководство России не пошло бы на масштабную активизацию на международной арене ради одной только идеологической перезагрузки. Но, помимо прочего, новые задачи стране ставила Её Величество Экономика.
Хозяйственный базис.
Крымская война убедительно продемонстрировала отставание Российской империи от ведущих индустриальных стран Европы. Теоретически у России имелись ресурсы - сырьевые, трудовые и научно-технические - для промышленного рывка. Не хватало лишь тех перемен в общественных отношениях, которые станут возможны после отказа от наиболее архаичных пережитков феодализма. Вроде бы Великие реформы должны были создать новую ткань социальной жизни. Однако первая и главная из них - отмена крепостного права - прошла с такими перекосами в пользу помещиков, что рынок рабочей силы изменился не столь уж масштабно. Крестьяне по-прежнему были прикованы к своим маленьким клочкам земли обязательствами перед старыми господами и общиной. Вдобавок правительство очень нервно относилось к бесконтрольному росту городского разночинства и рабочего класса, видя в них источник политической нестабильности. Как следствие, производство в стране росло, кое-где даже весьма интенсивно (например в сфере ж/д строительства и смежных с ней), но общее отставание от мировых лидеров только увеличивалось. Между тем сложилась глобальная система оборота товаров, капиталов и разделения труда. Многие виды сырья, которыми традиционно торговала Россия, европейцы стали получать из колоний или Южной Америки. Сравнительно надёжным экспортным товаром оставалось зерно. В середине XIX века окончательно окрепло, встало на капиталистические рельсы и освоило современные методы агрономии сельское хозяйство южного Черноземья - Новороссии и Кубани. Проблему составлял вывоз продукции. Железные дороги были ещё недостаточно развиты. Вдобавок, они вели либо в Австро-Венгрию, в целом недружественную, либо в Германию, считавшуюся без того опасно могущественной. Да и в любом случае морской транспорт брал дешевизной, а также предоставлял больше свободы. Но Чёрное море было заперто, а ключи хранились в Стамбуле.
Рубеж 1860-х - 1870-х стал моментом рождения Вопроса о Проливах как одного из императивов отечественной политики. Да, они интересовали Петербург и раньше - при Николае, Екатерине, а то и Петре. Но только теперь под этим возникла действительно фундаментальная экономическая основа. Вдобавок с 1869 начал действовать Суэцкий канал, что радикально меняло статус Восточного Средиземноморья и доступную оттуда логистическую сеть. Нет, конкретно в 1875-1876 власти России не собирались прибивать щит к вратам Царьграда и менять полумесяц на крест в храме святой Софии. Реформы требовали громадных расходов. Со времен Канкрина бюджеты из года в год верстались со всё большим дефицитом. Государственные финансы только-только стали выправляться в середине 1870-х - меньше всего правительство хотело бы подорвать их сверхплановыми военными расходами. Тем не менее, стратегически на Проливы нацеливались. Причём в Петербурге понимали, что перетащить османов под крыло двуглавого орла уже едва ли выйдет. Слишком зависима Порта от западноевропейских стран, опутавших её соглашениями о свободной торговле и займами. Османскую империю надо поставить в такое положение, когда она будет готова пойти на всё. Или же вышвырнуть из Европы и с берегов Геллеспонта, заменив лояльным России государственным образованием...
Вот эти ключевые причины в совокупности и предопределили с точки зрения автора активное вмешательство Петербурга в балканские вопросы. В следующей главе мы рассмотрим конкретные шаги, предпринятые отечественным правительством в рамках Герцеговинского кризиса и далее вплоть до окончательного разрыва с Портой. Если же взять шире, то в центре нашего внимания окажутся следующие вопросы Как Сербско-турецкая война переросла в Русско-турецкую? Какой вклад внесли балканские славяне в сражения 1877-1878? И, наконец, как они отнеслись к мирному урегулированию - сперва Сан-Стефанскому, а затем Берлинскому?