В предшествующей главе мы кратко рассмотрели османскую историю с момента основания государства и до начала комплексного социально-политического кризиса, превратившего некогда великую империю в «больного человека Европы». Особое внимание автор уделил эволюции ключевых общественных институтов и практик, таких как наборы девширме и система миллетов, трансформации помещичьего землевладения от условных держаний-тимаров к полной собственности в форме чифтликов. Корни поразившего османскую державу недуга уходят ещё в конец XVI столетия, они начали вызревать под покровом благополучия и величия эпохи Сулеймана Великолепного. Вместе с тем сочетание объективных и субъективных факторов долго оттягивало момент перехода кризисных явлений в терминальную стадию. Но вот в середине - второй половине XVIII века этот час настал. Свою роль сыграли и поражения в двух русско-турецких войнах (1768-1774 и 1787-1791), однако они лишь выступили катализаторами деструктивных процессов, а никак не их ведущей причиной.
В XIX столетие Османская империя вступила в состоянии чудовищного внутреннего разложения. Между тем начинает лавинообразно нарастать её общая отсталость. Европейские государства, без того значительно более прогрессивные и развитые, стремительно уходят всё дальше вперёд. В Британии благодаря промышленной революции начинает формироваться индустриальное общество. На континенте Франция сперва в республиканской, а затем в имперской ипостаси своим могучим силовым давлением сносит огромное количество феодальных пережитков и архаизмов. Движется вперёд наука. Бонапарта в ходе его Египетской экспедиции сопровождает целая уполномоченная комиссия учёных, которая менее чем за три года работы сделала в разы больше для изучения древнего и славного края, чем османы за почти три века владычества.
Большой удачей для Стамбула явилась международная конъюнктура первых десятилетий XIX века. Европейские державы оказались связаны взаимной ожесточённой борьбой в рамках Наполеоновских войн и не могли вести масштабную экспансию на Балканах и Ближнем Востоке. Яркий пример - Русско-турецкая война 1806-1812. Даже экстренно заключенный за месяц до вторжения французов в отечественные пределы Бухарестский мир лишал Высокую Порту власти над Бессарабией и части кавказских владений. Нет сомнений, что если бы Петербург имел возможность сосредоточить против османов главные силы Русской императорской армии, поражение османов обернулось бы тотальным разгромом. Стремление не обострять лишний раз отношения в рамках клуба победителей, чьи интересы стали явно расходиться после достижения общей цели, привели к тому, что балканские вопросы за исключением судьбы бывших венецианских владений не обсуждались в рамках Венского конгресса 1814 года. Это крепко выручило османов. Вместе с тем тот факт, что представителей султанов - единственных среди всех европейских государей - в Вену в принципе не позвали, был не только актом унижения Стамбула, но и весьма красноречивым сигналом. «Больной человек» в глазах ключевых игроков по существу перестал быть субъектом международных отношений, превратившись в их объект.
Особенно данный подход дал себя знать после начала в 1821 Греческой революции. Реакционно-консервативные монархии Старого Света, твёрдо отстаивавшие принципы легитимизма, в том числе вооруженной рукой (можно вспомнить интервенции в Неаполитанское королевство того же 1821 и в Испанию 1823), в случае с Османской империей приняли диаметрально противоположный подход. Державы не только не помогали Стамбулу справиться с мятежом, но, игнорируя суверенные права султанов, начали диктовать Высокой Порте какую той следует вести внутреннюю политику. Лондонская конвенция 1827 года вполне может быть сопоставлена с Мюнхеном 1938. Как представителей Чехословакии, так и османов лишь постфактум уведомили о решениях, определяющих их последующую судьбу. Отказ Стамбула следовать положениям Конвенции привёл к коллективной карательной акции: не объявляя войны Османской империи, соединённые силы России Великобритании и Франции разгромили эскадру Ибрагим-паши в Наваринской бухте. Обороняющиеся потеряли свыше 60 кораблей всех типов. Французский десант высадился на сушу и там помог грекам довершить разгром турок.
В 1820-х страна, созданная Османом I и его потомками, как никогда близко подошла к черте, за которой должны были последовать её дезинтеграция и распад. Не подчинялись центральной власти Али-паша Янинский, контролировавший западные Балканы, и Мухаммед Али-паша Египетский. В той или иной степени своевольничали почти все губернаторы провинций-эялетов. Во время Русско-турецкой войны 1828-1829 отечественные войска в большей степени сдерживали плохо организованное снабжение, холера и австрийские манёвры в Трансильвании, нежели неприятель. Адрианопольский мир Петербург заключал, руководствуясь принципом «Выгоды сохранения Османской империи в Европе превышают невыгоды». Канцлер Нессельроде считал приоритетом сближение с Веной, а потому прислушивался к упрёкам и опасениям, высказываемым Меттернихом по поводу нарастающей дестабилизации Балканского полуострова. Согласно положениям Адрианопольского мира Стамбул признавал вассалитет/автономию Греции, однако державы - опять в одностороннем порядке - приняли 3 февраля 1830 Лондонский протокол, фиксирующий полную независимость греческого государства. В 1831 началась открытая война центрального правительства с Мухаммедом Али-пашой Египетским. К середине декабря 1832 силы египтян, одержав ряд побед, достигли Коньи в Малой Азии, вновь разбили османов и намеревались двинуться к Босфору. Презрев позор, Высокой Порте пришлось обратиться за экстренной помощью к Российской империи, высадившей в предместьях Стамбула десантный корпус численностью 30 000 штыков. Заключенный по итогам Босфорской экспедиции Ункяр-Искелесийский договор между османами и Петербургом впервые ограничивал суверенные права султанов в отношении режима прохождения судов через зону Проливов. Переговоры, которые вёл от России князь Орлов, продемонстрировали не только падение престижа и самостоятельности Порты, но также чудовищный уровень коррупции и непрофессионализма в османском госаппарате. В дипломатических кругах Парижа и Лондона шутили, что во всём Константинополе остался лишь один не подкупленный русским посланником человек, а именно сам султан. Да и то лишь потому, что Орлову это показалось ненужными расходами.
Казалось бы такая цепь унижений и провалов могла иметь место лишь в правление бездарного ничтожества. Между тем в реальности занимавший в 1808-1839 трон Махмуд II по глубокому убеждению автора являлся одним из наиболее талантливых и выдающихся османских султанов.
Лишь благодаря ему империя с грехом пополам сумеет дожить до XX века. И именно Махмуд II дал старт той политике реформ, которые продолжит его старший сын Абдул-Меджид I под именем Танзимата. По степени влияния на основы социально-экономической, политической и духовной жизни турецкого общества преобразования середины XIX столетия могут быть сопоставлены лишь с будущей деятельностью Мустафы Кемаля Ататюрка. Менялось буквально всё. Танзимат спас империю. Но в то же время его итоги лишь подстегнули стремление балканских славян к эмансипации и обретению национальной независимости.
В первой главе настоящей работы мы уделили много внимания процессу внутреннего перерождения янычарского корпуса. Весьма прогрессивно устроенный на момент своего создания и некогда грозный в бою, к началу XIX столетия он окончательно превратился в опасного паразита на теле османской державы. Неадекватность янычар современным вызовам и их неспособность противостоять армиям европейских государств стала очевидна ещё правившему в 1757-1774 султану Мустафе III. Вот только у возглавлявших Блистательную Порту халифов и падишахов уже во многом были связаны руки. Помимо объективных сложностей выстраивания новых вооруженных сил на регулярно-модернистских началах любым попыткам реформирования военной сферы деятельно препятствовали сами янычары, окончательно сделавшиеся «преторианцами Востока». Султан Абдул-Хамид I скончался в разгар войны с Россией в 1789. К моменту его смерти в армии империи уже служили отдельные приглашённые специалисты из Европы, особенно на флоте. В 1773 в Стамбуле открылась Школа военно-морской техники. К слову, то, что на флоте, пусть и в ограниченном масштабе, вводились-таки некоторые новации, было возможно поскольку комплектование ВМС кадрами традиционно осуществлялось независимо от янычарского корпуса. Опираясь на опыт применения морской артиллерии, в 1780-х годах стартовали реформы сухопутной. Тем не менее, всё перечисленное лишь в очень малой степени влияло на боеспособность вооруженных сил империи как целого.
Вступивший на престол после Абдул-Хамида I его сын Селим III сознавал, что военная реформа неотделима от широкого комплекса социально-экономических преобразований и не может быть осуществлена помимо них. Причём не только из-за противодействия ставших самостоятельным сословием янычаров, но и ввиду банального отсутствия средств. Правильная регулярная армия, подобная европейским, требует постоянных и значительных финансовых затрат. Её не потянет архаичный и недоразвитый административный аппарат. Как следствие, начатую им кампанию Низам-и Джедид неверно сводить к одним только вопросам военного строительства. Лучше всего смысл отражает перевод самого словосочетания, которое означает ни много ни мало Новый порядок.
Султан Селим удивительным образом сочетал в себе прагматизм с некоторой наивностью. Он вроде бы понимал, что комплекс всесторонних реформ нужно предварительно тщательно подготовить в материальном и организационном отношениях, но явно недооценил масштаб стоящих перед страной вызовов. Давая старт своему Новому порядку, монарх запросил предложения у всех руководящих учреждений империи.
Мысли были очень разными, но почти все высказанные османским чиновничеством идеи упирались в несостоятельность казны. Султан находит два новых источника доходов. С одной стороны он вводит дополнительные налоги для широких слоёв населения. С другой - инициирует вал штрафов и конфискаций имущества у помещиков за ненадлежащее исполнение последними военно-служебных обязанностей. Этими мерами Селим III запускает обратный отсчёт: реформы должны принести плоды и дать масштабный необратимый результат прежде, чем начавшего их монарха сметут единым ударом разъярённые низы и верхи османского социума. Крестьяне возненавидели султана, поскольку в глаза не видели у себя на селе плодов его модернизации, но ощущали на своей шкуре её издержки. Феодалы негодовали из-за того, что им напомнили о почти забытых элементах неполноправного владения наделами-чифтликами. Исламское духовенство яростно отрицало как подтачивающие веру все попытки подражать христианскому Западу. Янычары были полны решимости не допускать угрожающих им перемен в армии.
Селиму требовалось создать себе надёжную силовую опору, ту самую новую армию, прикрываясь штыками которой станет возможно выгадать дополнительное время на воплощение следующих этапов Низам-и Джедида. Вместо этого султан возмечтал одним махом догнать европейских лидеров, вкладывался в проекты, способные принести отдачу лишь через поколение. Огромные деньги пошли на открытие сети из более чем 36 000 школ. Селим III хотел ввести в Османской империи бесплатное и всеобщее начальное образование. В высшей степени похвальное начинание, но телега не должна и не способна ехать впереди лошади. Забегая вперёд, султана свергли до того, как инициатива со школами принесла хоть какие-то ощутимые плоды, а после вся затея стремительно сошла на нет. То же касалось и целого ряда других новаций.
Султану не хватало последовательности и твёрдости. Введя армейско-дивизионное деление армии вместо аморфных территориальных объединений, Селим не посмел или не счёл нужным отобрать права военных командующих у местных губернаторов-бейлербеев. Создав подобие рекрутских наборов султан-реформатор не сформировал своих «преображенцев» - новые соединения, полностью обособленные от старых ВС. Не сумел он и грамотно организовать подобие французской «амальгамы». Новобранцы быстро подпадали под влияние глубоко пораженных сепаратизмом, или, как минимум, регионализмом и клановостью администраций провинций-эялетов. А последние далеко не всегда были готовы активно действовать по приказу центра без, так сказать, дополнительного стимулирования.
Объективно реформу армии нелегко проводить непосредственно в ходе войны, к тому же складывающейся неудачно. Русско-турецкая 1787-1791 сменилась Египетским походом Наполеона, но в 1801-1806 у Селима был период, когда османы не сражались ни с каким внешним врагом. Тем не менее, в полной мере воспользоваться им он не сумел…
В ноябре 1806 начинается очередная Русско-турецкая война, сопровождаемая восстаниями на Балканах. На фоне поражений, а также из-за чрезмерной (в глазах подданных и двора) симпатии султана к европейцам, авторитет Селима окончательно упал. Посчитав, что подходящий момент настал и опираясь на фетву муфтия/шейх уль-ислама против реформ, янычары в Стамбуле поднимают бунт в мае 1807. У Селима III имелись сторонники. По крайней мере в том, что касалось признания необходимости покончить со всевластием янычарского корпуса. Вот только они находились в провинции. Когда наместник Силистрийского эялета и командующий Дунайского фронта Алемдар Мустафа-паша смог снять с него 40 000 солдат и добрался с ними до столицы, всё давно уже было кончено. Селима III сменил брат Мустафа, средний сын Абдул-Хамида I. Его марионеточное правление - на деле всем руководили янычары и один из предводителей восстания Кабакчы Мустафа-паша - продлилось до июня 1808. За это время султан успел формально отменить Низам-и Джедид, казнил многих сторонников реформ. Когда силы Алемдара Мустафы-паши всё-таки достигли Стамбула, Мустафа IV и его сторонники не сумели оказать ему заметного сопротивления. Узурпатора низложили, однако в последний момент то ли он сам, то ли кто-то из янычарских командиров отдал приказ убить Селима, что и было исполнено. Та же судьба грозила шехзаде Махмуду - младшему сыну Абдул-Хамида. Избежать смерти ему удалось лишь по счастливому стечению обстоятельств.
Вот в таких тяжелых условиях вихрем нарастающего хаоса Махмуд II и взошёл на трон предков. В ноябре 1808 уже ему придётся стать братоубийцей, когда янычары поднимут очередной мятеж, подняв на знамя верность Мустафе IV. С восстанием кое-как удалось справиться при поддержке всё того же Алемдара Мустафы-паши (к слову, последний погиб в ходе бунта). Тем не менее, не учитывать этот опыт, да и вообще всю историю предшественников молодой монарх не мог.
Стремление переустроить и облагородить свою родину было у Махмуда II ничуть не менее горячим, чем у Селима III. Но долгое время Махмуду приходилось вести крайне осторожную и умеренную политику. Свыше десятилетия он лавировал и маневрировал, порой сначала делая один шаг назад, чтобы потом совершить два вперёд. Долго? Но болезнь Османской империи зашла так глубоко, что любые резкие и непродуманные телодвижения грозили ей летальным исходом. Монарху недоставало буквально всего: внутреннего и внешнего авторитета, верных войск, денег, образованных и квалифицированных кадров, из которых можно бы было составить команду. Вдобавок до 1812 года шла война с Россией. Ещё в начале века возникшая на Аравийском полуострове династия Саудидов, придерживавшаяся радикально-вахаббитской версии ислама (собственно, именно тогда данное явление и возникло), отказалась признавать османских монархов халифами. К 1806 году под давлением войск эмира Сауд ибн Абдул-Азиза империя утратила Хиджаз, включая священные города Мекку и Медину. Этот факт и невозможность быстро отбить их назад стали звонкой пощёчиной Стамбулу перед лицом всего мусульманского мира. В 1811-1818 Саудидов удалось разбить, только вот свершилась победа руками и силами египетского генерал-губернатора Мухаммеда Али-паши, без того полунезависимого, резко увеличив его престиж и подстегнув притязания. Стоит добавить, что налоги с совершающих хадж паломников выступали важной статьёй доходов османского бюджета. Мухаммед Али-паша стал удерживать львиную их долю у себя. Тем самым приток денег в султанскую казну восстановился лишь в самой малой степени.
Всё-таки победа над эмиром Абдул-Азизом и его казнь в Стамбуле несколько укрепили авторитет не только главы Египта, но и Махмуда II. Не внедряя дополнительных новаций, монарх осторожно поддерживал остатки селимовских начинаний, не позволяя им окончательно погибнуть. Да, пусть не 36 000 школ, но в Османской империи появляются ростки светского образования. Пускай система рекрутских наборов функционировала не так, как того бы хотелось центральным властям, они не упраздняли её и старались тем или иным способом изыскивать деньги для закрепления складывающихся практик. Неспособный принудить к реальному повиновению всех бейлербеев, султан умело стравливал их между собой, координируя общие действия против наиболее амбициозных, а главное - близких к формальному провозглашению независимости губернаторов. В 1820-1822 Махмуд II повалил таким образом Али-пашу Янинского, отрубленную голову которого в итоге выставили на всеобщее обозрение перед дворцом Топкапы.
По-настоящему серьёзные шаги султан сумел предпринять после начала Греческой войны за независимость. Махмуду как ранее и Селиму катастрофически не хватало преданной трону социальной опоры. Развитой бюрократии не было. Буржуазия только зарождалась, причём самые состоятельные торговцы, экспортирующие свой товар на внешние рынки, в подавляющем большинстве принадлежали к немусульманским народностям. Городским ремесленникам и прочему «бюргерству» критически не хватало образования для осознания своих интересов в прогрессивном духе - зато они твердо держались за поблажки и привилегии, достигнутые в союзе с янычарами. Крестьяне были ещё темнее, моральными авторитетами признавали имамов и улемов, а главное - подчинялись помещичьей знати. Последняя слышать не хотела о поборах и штрафах, а в деле поддержания господства над крепостными землепашцами ориентировалась на помощь региональных авторитетов.
Война с греками заставила аристократов, проживающих в европейской части империи, опасаться перспективы их выдворения инородческими низшими классами под национально-освободительными лозунгами. Широкие слои населения османской державы, направляемые духовенством, восприняли многочисленные унижения от великих держав как попрание ислама. Горячее желание дать отпор внешнему врагу наталкивалось на очевидную слабость вооруженных сил. А это в свою очередь давало в руки султана мощные козыри. Наконец чисто физически большая часть янычар за первые годы конфликта оказалась переброшена из района столицы к фронту, где частично и полегла. Множество списочных бойцов корпуса уклонялось от службы, параллельно вымогая деньги у нищающего населения, в том числе буквально разбойничьими методами. Поняв, что настал оптимальный момент для удара, Махмуд II организует чрезвычайно тонкую провокацию.
В начале лета 1826 султан объявляет, что в империи будет создана новая армия. Подаётся всё в ключе самой рафинированной исламской ортодоксии: мусульманская умма должна мобилизоваться на священную войну, дабы покарать неверных. Именоваться предполагаемая структура должна не иначе, как Победоносная рать Мухаммеда, а по своей сути являться чрезвычайным ополчением. Оппонировать такой идее в публичном поле янычарам и их сторонникам, в том числе из рядов духовенства, было крайне трудно. Но вот само правительство запускает контролируемый слух: в недрах Победоносной армии Мухаммеда будут созданы отряды сегбан-и джедид - обученные на западный лад и под командованием офицеров-иностранцев. Ежу понятно, что после завершения войны власти и не подумают распускать их, получивших ценный боевой опыт, но сделают тем самым противовесом янычарам, который так давно надеются заполучить. Корпус выступает против. Однако сегбан-и джедид пока только сплетни и трёп, о котором и знают то в стране немногие. В глазах рядовых жителей империи янычары препятствуют созыву Армии Мухаммеда. Стамбульская улица отказывает своим былым любимцам в поддержке. 14 июня 1826 янычары поднимают вооруженный бунт, вот только на деле не они, а султан, заранее всё подстроивший, владеют инициативой. Махмуд нашёл готовых посодействовать ему бейлербеев и пашей, воспользовался вызванными военными нуждами постоянными перебросками войск в пределах европейской части империи для маскировки приготовлений. В дело пустили всех: поместное кавалерийское ополчение сипахов, наиболее подготовленные и преданные части рекрутов низам-и джедида, моряков, артиллеристов, европейских наёмников. В ответ на бунт султан издаёт указ о роспуске янычар. После нескольких внезапных атак львиную долю бойцов корпуса блокируют в их стамбульских и салоникских казармах. По ним работают заранее нацеленные пушки, быстро вызвав пожары. В столице для этого хватило всего 14 залпов. К утру 15 июня почти столетие доминировавший в османской политике древний и казавшийся несокрушимым янычарский корпус прекращает существовать - при полной поддержке происходящего массами. Зачинщики бунта были казнены, их имущество конфисковано падишахом, офицеры - арестованы, молодые бойцы - изгнаны, суфийский орден бекташи, тесно связанный с янычарами - запрещён.
Подавление янычарского мятежа 14-15 июня 1826 вошло в официальную османскую историографию как Счастливое событие. Следует понимать при этом, что его краткосрочные последствия оказались скорее негативными. Многие янычарские формирования, находившиеся на передовой в Греции и Македонии, стремительно развалились из-за дезертирства и отстранения прежних командиров. Лишь очень небольшую их часть удалось интегрировать в новую армию, а сама она создавалась крайне медленно. Достигнуть значимого прогресса за оставшуюся часть 1826 и 1827 годы не удалось. В 1828 началась война с Россией, несравненно более масштабная и опасная, нежели противоборство с греками. Формально её объявил сам Махмуд II, но это была лишь попытка перед лицом неизбежного ещё раз поэксплуатировать разожженный ранее религиозный пыл османского простонародья. Звонкие лозунги джихада и наступательных действий должны были помочь населению примириться с многократно возросшими наборами рекрутов. Вместе с тем реальная стратегия османов являлась сугубо оборонительной, ориентированной на защиту комплекса придунайских крепостей, маневрирование между ними полевыми силами, а главное - затягивание времени в надежде на рост противоречий Петербурга с другими европейскими столицами.
К 1826 году у османов не существовало ни Военного министерства, ни Генерального штаба или их подобия. Уничтожив традиционные янычарские механизмы войскового снабжения и выстраивая новую централизованную систему с нуля, правительство империи было вынуждено до поры всецело полагаться на региональных бейлербеев. Это в свою очередь к исходу Русско-турецкой и Греческой войн доводит их власть до максимальной степени за всю историю османского государства. Генерал-губернаторы рассматривали рекрутов как своё достояние. Показательна дискуссия между Махмудом II и Мухаммедом Али-пашой Египетским, послужившая прологом к открытому выступлению последнего против Стамбула. На рубеже 1830-1831 султан обвинил главу Египта в том, что последний вот уже полтора года не платит в центр налоги. Мухаммед Али возразил: во время войны с греками он лишился 30 000 человек и 20 000 000 франков, потраченных на оснащение египетских войсковых контингентов.
Разгон янычар ослабил империю в тех сражениях, которые она вела в 1826-1829, но стратегически относительное единство держав в греческом вопросе делало это борьбу заведомо проигранной при любых раскладах. Не имея противовеса в лице янычарского корпуса почувствовали себя увереннее и свободнее регионалы. Тем не менее, без ликвидации янычар османы не сумели бы двинуться вперёд. В среднесрочной и долгосрочной перспективе лишь этот шаг открывал дорогу к более широким реформам и следовательно шансу для империи «выздороветь» и сохраниться.
Ункяр-Искелесийский договор был очевидно неравноправным и этим постыдным, но реноме Порты без того упало к 1830-м годам ниже некуда. К тому же, пользуясь ревностью Лондона и Парижа к Петербургу, Махмуд II рассчитывал в будущем ревизовать его (что и произошло в итоге, правда уже после смерти султана). Зато вмешательство русских остановило Мухаммеда Али-пашу. Вытребовав переход под своё управление сирийских провинций и эялета Адана, он оставил Стамбул в покое. Султан-реформатор скончался сравнительно молодым - всего-то в 53. От момента завершения войны с Египтом и до ухода в мир иной у Махмуда II было всего около шести лет. Тем сильнее впечатляет то, как много всего он успел за этот краткий срок, какую кипучую деятельность развил, стараясь нагнать вынужденно упущенные ранее годы!
Ещё с 1826 султан начинает создавать сеть военных училищ и технических школ: после 1833 работа на этом направлении резко интенсифицируется. Первостепенное внимание по-прежнему уделяется армии. Низам-и джедид и сегбан-и джедид постепенно становятся на ноги. Оступаясь, падая, но вновь поднимаясь - при помощи теперь по-настоящему массово привлекаемых и действительно профессиональных зарубежных консультатнтов. С 1833 Стамбул привлекает их десятками, если не сотнями. В 1835 военным советником османской армии становится, например, Гельмут фон Мольтке - тогда ещё, конечно, не признанный военный гений, но уже подающий большие надежды капитан прусского Генерального штаба.
1834 год знаменуется событием, не уступающим по своему историческому значению расформированию янычарского корпуса: cултан упраздняет феодально-поместное конное ополчение сипахов. Махмуд тонко играет со знатью. Казалось бы, для неё реформа сулит одни сплошные выгоды: не нужно тратиться на оснащение и подготовку кавалеристов (или, тем более, идти воевать самостоятельно), исчезают последние свидетельства прежнего порядка неполноправного и условного характера землевладения. Аристократия поддерживает затею султана. Между тем реформа 1834 - ключевой шаг в архиважном деле возвращения государству монополии на насилие. Те же бейлербеи в своём стремлении к обособлению опирались именно на военные ресурсы помещиков. Губернаторы платили хозяевам сипахов, чтобы те служили им и в мирное время, пользовались разного рода уловками и юридической казуистикой, чтобы содержать под видом ополченцев собственные наемные отряды. Теперь этому разом был положен конец. Вообще османская знать со второй половины 1830-х начинает терять управленческие функции, уступая их уверенно разрастающейся бюрократии.
Наконец, тщательно подготовив почву, Махмуд II проводит в 1836 последнее из ряда своих ключевых, великих преобразований - административно-территориальную реформу. Прежде всего производится размежевание военной и гражданской властей. Бейлербеи утрачивают право командовать армейскими соединениями. Уточняются и централизованно фиксируются границы эялетов. Параллельно Диван разделяется на подобия министерств, в том числе Внутренних дел (официально под таким именем с 1860), которые также отбирают у региональных губернаторов часть их былых функций.
Султан рисковал, но это была просчитанная комбинация. За три мирных года значение бейлербеев в системе низам-и джедида снизилось. Стали появляться первые кадровые офицеры, не являвшиеся выходцами из местечковых генерал-губернаторских «гвардий». Все занимавшие очень важное место в армии иностранные консультанты были однозначно завязаны на международно признанное правительство империи. Махмуд II разрядил ружьё поместных ополчений, исподволь стал перенаправлять в интересах центра финансовые потоки, до последнего не прекращал интриговать, настраивая влиятельных бейлербеев друг против друга. Он был готов - и преуспел. На излете правления Махмуда свершилась эпохальная перемена. Каких-то пятнадцать-двадцать лет тому назад прислушивающиеся к Стамбулу лишь тогда, когда им самим оно казалось выгодным, самовластные хозяева собственных эялетов в одночасье превратились в государственных служащих. Уважаемых, обладающих большими полномочиями, но надёжно встроенных в вертикаль власти.
Единственным исключением был Мухаммед Али-паша Египетский. Могучий. Контролирующий примерно 40% титульной территории страны. Но он остался такой один. И ясно осознал, что в меняющейся Османской империи для него нет места. Именно реформа 1836 года побудила египетскую сторону отказаться от ранее достигнутых договорённостей и начать настойчивое движение к полному суверенитету, что вылилось в новую войну. Намерения Мухаммеда Али-паши стали очевидны султану в мае 1838. Примерно год спустя Египет нанёс удар и… одержал уверенную победу при Незибе 24 июня 1839. Любимое детище султана, его новая армия, показала себя, мягко говоря, не с лучшей стороны. Широкий манёвр силами и средствами в масштабах страны был пока для низам-и дедида слишком сложным мероприятием. Врага старались встретить усиленными контингентами тех эялетов, через которые он намеревался пройти. Призванные по рекрутскому набору курды и туркоманы восточной Анатолии не понимали, зачем им сражаться против единоверцев, почти не имели в рядах своих подразделений бойцов, получивших какую-никакую школу в Греческую и Русско-турецкую. Египтян было больше, они владели инициативой, а Ибрагим-паша - приёмный сын Мухаммеда Али оказался неплохим военачальником. Потери убитыми были сопоставимы - 3000 у египтян против 4000 у верных Порте османов, но обороняющиеся лишились ещё и 12 000 человек пленными. Египетская армия опять покатилась вглубь Анатолии. На фоне этого едва не полным составом перешёл на сторону Мухаммеда Али-паши и отплыл в Александрию османский флот.
Говорят, что именно после получения сообщения об измене капудан-паши и ВМС империи, султан Махмуд II скоропостижно умер. Было бы ложью утверждать, что он оставил своё отечество сильным и преуспевающим государством. Османская империя по-прежнему пребывала в кризисе, выражавшемся в ряду прочего в том, что неприятельское войско с минимальным сопротивлением продвигалось всё ближе и ближе к её столице. И всё же Махмуд II совершил очень многое. Автор намеренно сделал акцент на самых масштабных и знаковых его новациях. Вообще же их было много. Махмуд чем-то походил на Петра. Он уделял огромное внимание образованию и подготовке кадров, посылал группы специалистов разного профиля учиться в Европу. Султан покровительствовал новым для османов формам культуры и искусства, впервые поставил в стране на действительно широкую ногу книгопечатанье. Махмуд даже реформировал и вестернизировал костюм - правда только у чиновничества и военнослужащих. Он долго разгонялся, на полной скорости проехал очень мало, а завершил своё правление на минорной ноте поражений. Вот только 30-му султану из династии Османов пришлось пройти буквально по лезвию бритвы, постоянно проскальзывать между Сциллой и Харибдой. Кто на его месте справился бы с задачей лучше? Если бы не талант и выдержка Махмуда II, османская держава перестала бы существовать уже в середине XIX века. Султан подготовил условия для Танзимата, выступил его предтечей. Подлинным отцом. В том числе буквально: Гюльханейский хатт-и шериф издал его сын - Абдул-Меджид I. Стоит добавить, унаследовавший 2 июля 1839 трон небывало мирно, без суеты и кровопролитий.
Махмуд II знал о намечающейся схватке с Мухаммедом Али-пашой ещё в 1838. Да и в принципе то, что она рано или поздно состоится, было ему очевидно с 1836, а может и с самого 1833. Подобно тому, как это случилось в первую войну, султан стремился решить египетский вопрос чужими руками, прибегнув к силе и авторитету великих держав. Только уже не одной России - это опасно, а всего большого Европейского концерта. Но как привлечь на свою сторону англичан и особенно французов, давно покровительствующих Египту? В 1838 году Стамбул заключает с Лондоном и Парижем первые торговые конвенции, предоставляющие зарубежным негоциантам режим максимального благоприятствования за счёт радикального уменьшения таможенных барьеров и открытия османского рынка.
Помимо политических расчётов была здесь, конечно, и чисто экономическая подоплёка. Во-первых, правительство империи остро нуждалось в средствах. Махмуд II начал выстраивать полноценное институционализированное государство с развитым административным аппаратом. Прослойка получающих жалованье служащих быстро увеличивалась. Да, доходы Стамбула к концу правления султана принципиально отличались от того, чем казна могла располагать в его начале. Исчезли преференции янычаров, стали давать что положено бейлербеи. Всё так. Но этого было мало. Особенно на фоне перспектив дальнейшего увеличения трат. Предполагалось, что европейские инвестиции оживят в Османской империи торговлю и особенно производство.
Вторая причина несколько тоньше. Хотя реформы Махмуда II были в целом успешны и несомненно прогрессивны, за примерно четверть века его правления отставание османов от мировых лидеров лишь усугубилось. Не потому, что Порта двигалась в неправильном направлении. Просто европейские гранды и США как раз в те же годы галопом рванули вперёд. Промышленная революция полной ногой шагнула с Альбиона на континент. Пароход и паровоз произвели революцию в коммуникациях - к моменту смерти Махмуда II рекорд скорости на железной дороге уже составлял около 65 километров в час. С 1840-х годов в Европе начинает массово внедряться электрический телеграф. Отзываясь на нужды транспорта, а также других потребителей чугуна и стали, развивается металлургия. Лидерами, как и во многих других отраслях индустрии, выступали британцы. За 17 лет с 1830 по 1847 производство металла в Англии возросло более чем в 3 раза. Главным образом этого удалось добиться за счёт широкого внедрения метода горячего дутья, то есть технологических инноваций. Османы катастрофически отставали от европейских стран в сфере подготовки инженерных кадров. Индустриализации Османской империи (как и России) мешало крепостное право, ограничивающее мобильность рабочей силы и сжимающее рынок труда. В стране имелись регионы со сравнительно высоким процентом лично свободного городского населения, однако оно было вполне удовлетворено своим положением и вдобавок сковано квазицеховыми структурами. Допуская интервенцию зарубежной промышленной продукции на османский рынок, правительство империи рассчитывало разорить и уничтожить устаревшие ремесленные мастерские и малые мануфактуры, избежав при этом тех потрясений, которые вызвали бы насильственные действия административного толка.
Именно в таком ключе автору настоящей работы видится смысл и подоплёка первых решений, принятых ещё Махмудом II и его командой. Впоследствии степень зависимости османов от иностранного капитала возрастёт сверх всяких расчётов и достигнет чудовищных масштабов, но едва ли, вопреки мнению некоторых исследователей, уже в 1838 имперское правительство с полным осознанием «сливало» свою страну просто по слабости и из компрадорской податливости. В османской администрации рубежа 1830-1840-х было очень много гнилого - вспомним о свидетельствах тотальной коррупции в процессе подписания Ункяр-Искелесийского договора. Стамбул нуждался в военной помощи. Тем не менее, даже в куда более тяжких реалиях 1827 года, когда подписывалась Лондонская конвенция, Махмуд II не позволял себе прогибаться перед бесцеремонным внешним диктатом.
Абдул-Меджид I по сравнению с отцом был человеком из иного теста. Верный его общему курсу, неглупый и не лишённый благородных порывов (чего стоит знаменитая история с отправкой османами гуманитарной помощи ирландцам во время Великого голода 1845-1849 годов - одна из первых подобных акций в мире, предпринятых на высшем государственном уровне, да ещё и для спасения иноверцев), султан не отличался постоянством и твёрдостью воли.
На Абдул-Меджида сильно влияло окружение, что придавало ходу Танзимата изрядное своеобразие. Гюльханейский хатт-и-шериф от 3 ноября 1839, который считается отправной точкой нового этапа османских реформ, султан издал по рекомендации Мустафы Решида-паши. Приглядимся к этому человеку внимательнее.
Значительная часть его ранней карьеры была связана с дипломатической службой. С позиции мелкого клерка при соответствющей части Дивана, занимаемой им в начале 1820-х, наш герой переходит на место посла, причём в стратегически важных странах - сперва Франции с 1834 по 1836, а затем Великобритании с 1836 по 1838. За это время Мустафа Решид-паша обзаводится знакомствами в западноевропейских столицах и кое-что понимает в психологии тамошнего правящего класса смешанного аристократически-капиталистического типа, где всё больше преобладает именно буржуазное мировоззрение.
Европейцев в их экономических контактах с Портой очень смущало отсутствие твёрдо закрепленных в законодательстве норм защиты частной собственности. Теоретически в соответствии с древними установлениями у султана имелось неограниченное право распоряжаться в своих владениях жизнью и имуществом любого человека. Беспокоили европейских контрагентов также реликты миллетной системы. В частности неравнозначность христиан и мусульман при судебных тяжбах. Так сложилось (в первой главе автор коротко отмечал некоторые причины подобного явления), что в сфере внешней торговле Османской империи преобладали представители неисламских конфессий. Что делать западному партнёру условного богатого грека-фанариота, если против последнего окажется выдвинуто обвинение по делу, касающемуся их совместного бизнеса? Свидетельства христианина в мусульманском суде ничего не стоят! Да, всегда есть альтернативные методы: взятка-бакшиш, покровительство влиятельных друзей, наделенных властью. Тем не менее, Европа привыкла считать подлинно надёжным только институционализированное право. Мустафа Решид-паша это понял - и предложил султану подготовить новый рамочный документ именно в контексте ранее оформленных с французами и британцами торговых конвенций.
Примечательно само название Гюльханейского хатт-и-шерифа. Указы султанов как светских властителей-падишахов именовались фирманами. В своей ипостаси халифов они издавали фетвы. Хаттами назывались особым образом завизированные бумаги, которые использовались в основном в сфере внешних сношений Высокой Порты как наиболее надёжная форма подтверждения легитимности уполномоченного лица-переговорщика. Например, при заключении мирного договора.
Но вернёмся к сути и содержанию. Прежде всего Гюльханейских хатт-и-шериф (Гюльхане - парк в дворцовом комплексе Топкапы) фиксировал добровольный отказ султана от права неограниченного произвольного владычества над жизнью и материальным достоянием своих подданных. Во-вторых, что не менее важно, он обещал равное покровительство всему населению османской империи. Формально об уравнивании христиан с мусульманами не говорилось, но такое прочтение было возможно - и к этому позднее станут апеллировать.
В зависимости от того, под каким углом зрения мы станем смотреть на Гюльханейский хатт-и-шериф, оценивать его можно совершенно по-разному. С одной стороны свершилась грандиозная революция: деспот из деспотов османский монарх признал наличие у представителей всех сословий и вероисповеданий, включая иноверных простолюдинов, комплекса неотъемлемых прав. Сам султан принёс присягу на верность хатт-и-шерифу. Причём всё было обставлено с максимальной помпой. С другой стороны хатт-и-шериф по определению был декларацией. А непосредственно механизмы защиты прав жителей Османской империи останутся весьма слаборазвитыми и несовершенными вплоть до самого конца её существования, превращая подписанный султаном документ в благое пожелание. Важнее буквы Гюльханейского хатт-и-шерифа был его дух. Впрочем, последний тоже с самого начала содержал в себе определённую двойственность. Взаимодействуя с внешними наблюдателями и иностранцами, Стамбул всеми способами демонстрировал свою приверженность модернизации и цивилизованным подходам, какими их видели на Западе. Внутри страны многие вещи трактовались иначе - в куда более умеренном ключе.
Помимо красивых абстракций хатт-и-шериф анонсировал ряд конкретных преобразований. Во-первых, упорядочение рекрутского набора и сокращение срока военной службы (а точнее его твёрдое определение). Во-вторых, налоговую реформу. Последняя была весьма важна. Двигаться к ней начал ещё Махмуд II, но довёл дело до конца уже его сын, что явилось одной из наиболее ранних, важных и однозначно позитивных реформ Танзимата. Непосредственно в Гюльханейском хатт-и-шерифе обозначался отказ от системы откупов. Воплощение этого решения в жизнь облегчило нелегкое существование миллионов людей по всей империи. Уравнительное распределение податей между сословиями осталось мечтой, но в принципе освобожденных от налогового бремени социальных страт, кроме духовенства, в османской державе с начала 1840-х не стало. В рамках имперской государственной машины по существу аналогичным с европейскими странами образом стала вестись бюджетная политика.
Прочие новации вводились уже после завершения Второй турецко-египетской войны. Преодолев многочисленные разногласия, Великобритания, Россия, Франция, Австрия и Пруссия, летом 1839 договорились выступить единым фронтом против Мухаммеда Али-паши и его притязаний. Державы опасались внезапного коллапса Порты до достижения хотя бы рамочных договоренностей по поводу дележа османского наследства. Да и амбиции Египта нервировали многих. Как минимум в Лондоне считали, что новое государство Мухаммеда Али может оказаться куда прочнее и самостоятельнее османов. Стамбул допустил британских товаропроизводителей на свой рынок, тогда как египтяне это делать упорно отказывались. Австрия страшилась перспективы появления на Балканах независимых славянских государств. Петербург верил в свою способность защитить то особое влияние на османов, которое зародилось в 1833.
22 августа 1839 Стамбул предоставил европейским державам полномочия вести с Мухаммедом Али-пашой переговоры об урегулировании от лица Османской империи. Последние обернулись ультиматумом. После того, как египтяне его проигнорировали, летом 1840 началась военная интервенция Великобритании и Австрии в Сирию. Оправилась от разгрома при Незибе и собственно османская армия. Действующим на фронте ударным корпусом низам-и джедида командовал офицер немецкого происхождения Август Иохмус. Рассказ о подробностях хода Второй турецко-египетской войны выходит за рамки данной работы. Говоря коротко, египтяне проиграли. Британская эскадра адмирала Нейпира уверенно завоевала господство в Восточном Средиземноморье, что полностью блокировало грузоперевозки водным путём. В сочетании с антиегипетским восстанием в Ливане это привело к тяжелому кризису снабжения, из-за которого армии Ибрагима-паши пришлось быстро откатиться к Палестине. На фоне угрозы неприятельского десанта в Александрии, египтяне предпочли пойти на мировую, тем более, что их автономия в составе империи закреплялась особыми фирманами султана от 13 февраля и 1 июня 1841. Мухаммед Али сохранял в наследственном владении Египет и Судан. В ответ он сокращал свою армию со 150—200 до 18 тысяч человек, уничтожал судоверфи и официально подтверждал сюзеренитет Абдул-Меджида I.
Вообще условия египетской стороне в большей степени диктовали Нейпир и прочие европейские интервенты - исходя из своих интересов.
Они настояли на запрете в Египте государственных монополий, а также распространении на него всех международных договоров Османской империи, включая торговые конвенции 1838 года. Помимо этого, державы де-факто присвоили себе права медиаторов во всех дальнейших спорах Стамбула и Каира, ограничив в который уже раз суверенитет султана, а также сцементировав египетскую обособленность. Резюмируя, исход кризиса с точки зрения центральных властей империи был далёк от оптимального, но, так или иначе, стратегическая угроза безопасности страны оказалась снята.
Период с 1841 по 1853 год стал «золотой эрой» Танзимата, временем надежд. Десятилетием, когда османское общество уже пожинало плоды модернизации, но ещё не столкнулось с наиболее тяжелыми её издержками. Между тем принципиально важно понимать, что объективно в 1840-х на хозяйство и социум империи воздействовали реформы Махмуда II плюс налоговая, сказывались именно их благие последствия. Преобразования же Абдул-Меджида I скорее бурно обсуждались, нежели реализовывались практически - но это-то и привлекало. Каждая заинтересованная в переменах страта была вольна представлять их себе по-своему.
Попробуем обозначить эти группы, а также преследуемые ими цели.
Первой из них выступает светское чиновничество. Будучи наиболее молодой и просвещенной из всех прослоек османского общества, оно, тем не менее, уже в конце 1840-х начинает проявлять консервативные черты, что, впрочем, вполне типично для бюрократии. Танзимат - историографический термин. Современники не дали реформам Абдул-Меджида I общего названия. Но само это слово, означающее упорядочивание, тогдашние османские государственные мужи произносили часто. Именно так они понимали свою стратегическую задачу: выстраивание подлинно стабильного и прочного режима мирного сосуществования разных групп населения империи. Другим стремлением чиновничества, особенно высшего, а также примыкающего к нему армейского командования, являлось восстановление достойного места османской державы на мировой арене. Наконец, но не в последнюю очередь, бюрократия желала надёжно гарантировать собственное воспроизводство.
Среди землевладельцев постепенно выделяются те, кто был готов перевести своё хозяйство на новые рельсы, отказываясь от традиционных методов и устоев. Обширные латифундии позволяли аристократам при соблюдении правильных подготовительных мер заводить товарные плантации, ориентированные на международные рынки сбыта. Табак, сахарный тростник, хлопок - то же самое выращивали крупнейшие фермеры-современники османских помещиков эры Танзимата в Латинской Америке и южных штатах США. Не мудрено, что и интересы их были во многом сходными. В первую очередь это открытость экономики страны для широких внешнеторговых операций. Во вторую - стабильные источники притока свежей и недорогой рабочей силы. Чувствуя прочность своего экономического положения, латифундисты не боялись юридической свободы крестьянства, но рассматривали её как способ окончательного превращения наёмных батраков в абсолютно бесправную и зависимую от хозяина массу. Не брезговали они, впрочем, и подневольным трудом. Наконец, землевладельцы-плантаторы тяготели к институтам представительной демократии, только непременно ограниченной, цензовой. Парламентаризму для богатых.
Зарождающиеся христианские торговые элиты, не связанные с руководством Рум-миллета и старым фанариотским истеблишментом, а также примыкающая к ним национальная славянская интеллигенция понимали Танзимат в первую очередь как установление истинного равноправия всех подданных султана вне зависимости от происхождения, а также секуляризацию. Стремление эмансипироваться и от Фанара, и от кадиев, и от мусульманской знати выливалось в разные формы. Общим местом оставалась жажда светской законности.
Крестьянство всех этносов и вероисповеданий мечтало об упразднении крепостничества, справедливой раскладке между сословиями налогового бремени, а также земельном переделе.
Нельзя сказать, что требования сторонников реформ являлись принципиально взаимоисключающими. Тем не менее, чтобы увязать их в комплексный, но в то же время единый курс, султану нужно было обладать немалыми талантами управленца-администратора. В первую очередь же от Абдул-Меджида I и его команды требовалось умение отделять главное от второстепенного. Идя на локальные компромиссы, уверенно гнуть генеральную линию преобразований. И ещё - готовность к постоянной кропотливой работе. К сожалению, во всех перечисленных аспектах ситуация была скорее обратной. Стремясь учесть пожелания всех интересантов, монарх и правительство Османской империи утратили понимание того, чего же им следует добиваться в первую очередь. При этом в коридорах власти царил дух лёгкости и расслабленной самоуспокоенности. Все полагали, что худшее у страны уже позади: если османам удалось выбраться даже из той казавшейся бездонной ямы, куда они угодили в начале века, то к чему тревожиться теперь?
На деле запас времени в распоряжении Стамбула был весьма ограничен. Настежь распахнутые перед иностранным капиталом двери представляли для будущего империи пусть не столь очевидную, но ничуть не меньшую опасность, чем буйные янычары и своевольные бейлербеи. Стране остро требовалась собственная современная индустрия. Именно ускоренное создание условий для её появления должно было стать основной заботой государственного руководства. Одной из наиболее действенных форм стимулирования активности деловых кругов были в XIX веке и остаются до наших дней крупные казенные контракты в сфере инфраструктурного строительства. Применительно к рассматриваемой эпохе речь идёт, конечно, о железных дорогах. В целом ряде европейских стран государственные подряды на сооружение всё новых линий дали очень мощный импульс металлургии и смежным отраслям промышленности, а в США индустриализация просто неотделима от железнодорожного бума. Так вот, за всё первое «мечтательное» десятилетие Танзимата османское правительство не удосужилось заняться строительством хотя бы одной ж/д магистрали. Первая в стране линия Измир-Айдин была сооружена в 1856-1860, причём, что принципиально важно, британской фирмой. В дальнейшем практически все крупные инфраструктурные проекты в Османской империи также осуществлялись иностранцами.
Не стоит забывать также, что у реформ, помимо друзей, имелись и влиятельные непримиримые враги. Духовенство выступало резко против вестернизации, не без оснований полагая её неизбежным следствием широкую секуляризацию общественной жизни. Не понимали и не принимали перемен архаичные общины страны, особенно кочевники: тюрки-юрюки, курды, бедуины. Наконец, по мере своего обнищания в конкуренции с зарубежной промышленной продукцией, к преобразованиям стала резко отрицательно относиться городская торгово-ремесленная прослойка. Владельцы всевозможных мастерских, базарный люд - теоретически их, разоряющихся и теряющих работу, должна была бы подхватывать и нанять на свои предприятия османская буржуазия, но рост её аппетитов к трудовым ресурсам явно не поспевал за темпами вытеснения с рынка традиционных мелких товаропроизводителей. Как следствие, в крупнейших городских центрах Османской империи появляется люмпенизированная социальная страта, чем-то напоминающая былых янычар: лёгкая на подъём, агрессивная, реакционно-консервативная по своим коллективным воззрениям и тесно связанная с религиозными организациями (суфийские ордена, вроде формально запрещенных, но на деле скорее ушедших в подполье бекташи, разом окормляли и в буквальном смысле слова подкармливали маргиналов).
Ещё одной проблемой явилось то, что реформаторы во главе с султаном позволили себе обмануться внешними проявлениями модернизации, упуская слабость и недоразвитость её корней. Во второй половине 1840-х Стамбул начинает позиционировать себя как столицу крупной державы, способной на равных участвовать в общеевропейском «концерте» ведущих государств-игроков. Ранее упоминавшаяся посылка султаном помощи голодающей Ирландии была, разумеется, не только проявлением альтруизма, но и политическим жестом. Декларацией: мы, османы, больше не бедные дикари с окраины цивилизованной ойкумены, а просвещённая и гуманная сила, которой есть дело до того, что происходит на противоположном конце Старого Света. Примерно к этому же времени высшие слои чиновничества и аристократии империи освоили европейские светские манеры и французский язык. Вообще именно «галлов» османы взяли за образец в целом ряде аспектов. Армия страны переоделась в сшитые на французский манер мундиры и адаптировала очень похожую систему званий. На то, чтобы казаться почти такими же, как их западные визави, османские элиты не жалели ни сил, ни средств. На постройку выполненного в стиле барокко дворца Долмабахче, возводившегося в 1842-1853, куда султан вознамерился перебраться из выраженно ориентальной Топкапы, было потрачено 70 000 000 франков, что в среднем превышало треть ежегодных поступлений в государственный бюджет.
Да, в Танзимате было очень много показного, а дела и близко не успевали на словами. Тем не менее, не стоит думать, будто вообще весь реформистский пар вышел в свисток.
В 1846 главный вдохновитель Гюльханейского хатт-и-шерифа Мустафа Решид-паша становится великим визирем. С небольшими перерывами он будет занимать данный пост свыше десятилетия - вплоть до 1858, когда окажется вынужден уйти из-за проблем со здоровьем (и вскоре после этого скончается). Новый глава правительства сумел-таки дать преобразованиям практическое содержание - во всяком случае в тех секторах, которые вызывали наименьшие споры. Первые итоги работы Мустафы Решида-паши проявились примерно два года спустя. 1848 стал рубежной датой в истории первого этапа реформ Абдул-Меджида I. Для начала - в сфере образования. Именно тогда открылись Османская военная школа, позже ставшая основой для Турецкой военной академии, и первое в стране специализированное педагогическое училище. Во-вторых, была завершена обработка статистических данных проведенной в 1844 году переписи населения - впервые османские власти смогли составить себе достаточно надёжную картину того, чем же они в действительности управляют. В империи проживало 11 000 000 человек, из которых ровно половину - 5 500 000 - составляли христиане, в том числе: 2 400 000 армян, 2 200 000 греков (и иных православных), а также 600 000 ассирийцев и других христиан. В-третьих, началось претворение в жизнь опубликованного в конце 1847 года султанского указа об отмене рабства и запрете работорговли. В-четвертых, в стране появилась первая действующая телеграфная линия. В-пятых, состоялось обещанное в Гюльханейском хатт-и-шерифе сокращение сроков военной службы. Исходно неопределённый, с 1843-1844 он стал неформальным порядком ограничиваться 15 годами. Теперь же срок службы был юридически ограничен 5 годами для сухопутных войск и 7 годами для флота. Параллельно армия перешла с рекрутских принципов комплектования ко всеобщей воинской повинности и призыву мужского населения по достижению возраста 20 лет. В этом отношении османские ВС вовсе встали в ряд наиболее прогрессивных в мире. Для сравнения у нас рекрутчина была сменена всеобщей воинской повинностью лишь в 1874.
Не менее важным достижением Танзимата являлся гражданский мир внутри империи. Большая часть Старого Света в 1848-1849 оказалась охвачена масштабными революционными процессами, известными как Весна народов. Автор этих строк посвятил данной теме отдельное исследование. В Весне народов сочетались революционно-демократическое и националистическое начала. Казалось бы, Османская империя, где жило множество этносов, христианское население являлось институционально неполноправным по сравнению с мусульманской уммой, а какие-либо формы политического представительства отсутствовали в принципе, просто обязана была поддаться общему тренду. Тем более в соседней Австрии противоборство переросло в настоящую войну стремящейся к сецессии Венгрии с имперским центром, причём брожения затронули народы, проживающие по обе стороны границы османской державы и владений Габсбургов. Например разнонаправленно, но весьма бурно отреагировала на события Весны народов область Баната, где большинство составляли сербы. Революционные бури бушевали во Франции, Германии, Италии, а «больной человек» - Османская империя оставалась на этом фоне поразительно стабильной. Причиной были всеобщие надежды и воодушевление, связанные с Танзиматом. Хотя несоответствие истинной глубины перемен декларативным намерениям трона, равно как и издержки ранее принятых решений, становились всё очевиднее, большинство подданных султана Абдул-Меджида I верило: у страны светлые перспективы, и стратегически она движется в правильном направлении.
Опираясь на эти настроения, Стамбул начинает позволять себе то, о чём в недавнем прошлом не смел помыслить. Османы предоставляют убежище многим лидерам венгерской революции, сумевшим избежать плена, в том числе президенту-регенту Кошуту. Это была дипломатическая пощёчина не только Вене, но и Петербургу. Россия приняла активное участие в подавлении революции, содействуя австрийцам, однако более важным было даже не это. Среди венгерского генералитета присутствовали этнические поляки, ранее участвовавших в Восстании 1830-1831 и принятые на службу правительством Кошута за их военный опыт и революционно-демократические убеждения. Абдул-Меджид I не сделал для них исключений, оказав равное покровительство всем эмигрантам-изгнанникам. Получив дипломатическую поддержку Лондона, султан решительно отказался выдавать кого бы то ни было - и признанным тяжеловесам европейской политики, Австрии и России, пришлось смириться с этим.
Во многом такое проявление своеволия и являлось самоцелью османов, но присутствовал в решении дать приют венграм также ряд других мотивов. Османская армия всё ещё находилась в процессе становления в новом облике, ей сильно недоставало актуального боевого опыта - во всяком случае победного. Генералы-эмигранты помогли принимающей стороне восполнить имеющиеся пробелы. Так активно и небезуспешно сражавшийся против австрийцев Юзеф Бем вовсе принял ислам и под именем Амурат-паши стал работать над модернизацией вооруженных сил османов.
Кроме того, дружба с лидерами венгерского национального движения рассматривалась Высокой Портой как пробный шар в деле налаживания отношений с другими подобными течениями. Выше мы коротко упомянули, что революционные процессы затронули так называемые Дунайские княжества - Молдавию и Валахию. Теоретически они были вассалами империи, но де-факто ещё с войны 1806-1812 годов русское влияние там как минимум не уступало османскому. Адрианопольский мирный договор 1829 не только подтверждал автономный статус княжеств, но и фиксировал право Петербурга расквартировать там войсковой контингент на период проведения в Молдавии и Валахии внутренних реформ. Размытая формулировка реально позволяла России поддерживать присутствие свои ВС на Дунае столько, сколько она сочтёт нужным. В 1829-1834 княжествами управлял генерал Киселев. Вывод отечественных соединений из Молдавии и Валахии стал итогом международного (главным образом австрийского) давления, где собственно османская позиция играла сугубо второстепенную роль. Впрочем, хотя условно контроль Стамбула над княжествами оказался восстановлен, без ведома Николая I султанское правительство не могло предпринять в них ни одного серьёзного шага. Не вдаваясь в подробности революционных выступлений 1848 года (интересующихся отсылаю в том числе к собственной книге «Весна народов»), их ход и итоги лишь подтвердили фиктивность османского сюзеренитета. Ввод в Валахию 20 000 солдат Фуада-паши стал возможет лишь после получения разрешения от Петербурга, а в конце-концов к ним прибавился русский экспедиционный корпус. Как писал в донесении его командующий генерал фон Лидерс, османы встретили подразделения армии Николая I «с видом покорности судьбе».
Вместе с тем, в умонастроениях молдо-валашских элит наметились перемены. Долгие годы распределение ролей между Петербургом и Стамбулом оставалось совершенно однозначным. Османы - угнетатели, причём навязывающие свою отсталость и дикость. Русские - освободители, луч надежды, сильная рука, к которой нужно тянуться. Танзимат с одной стороны и неловкие, а главное непоследовательные действия России с другой поколебали традиционные представления. Радикальная и романтичная молодёжь вместе с выработавшей общерумынский национальный идеал немногочисленной интеллигенцией ориентировалась на Францию, но более умеренные сторонники перемен со всё возрастающим позитивом смотрели на дела Решида-паши и самого Абдул-Меджида. Опыт взаимодействия с венграми мог послужить основой для налаживания контактов с другими демократами-реформистами, благо огромный авторитет и популярность Кошута в этой среде радикально облегчали задачу.
Впрочем, все планы, без того довольно смутные, перечеркнуло российское дипломатическое давление. Ещё весной 1849, то есть до окончания боевых действий в Венгрии, Петербург вынудил Стамбул подписать Балта-Лиманскую конвенцию. Согласно ей господари Молдавского княжества и Валахии назначались турецким султаном по согласованию с Россией. Скоро стало очевидно: Николай I намерен контролировать Дунайские княжества куда более плотно, чем когда либо с 1834. До 1851 года османские и русские войска сохраняли своё присутствие на территории Валахии и Молдавии на равных основаниях, но именно командование последних обладало решающим голосом в вопросах их внутренней жизни. Остатки революционно-демократического движения ушли в глубокое подполье, момент был упущен. И в том же самом 1851 Лайош Кошут навсегда покинул пределы Османской империи…
События 1848-1851 заметно охладили отношения Стамбула и Петербурга. Россия умудрилась, получив очень мало вещественных и долгосрочных результатов, составить у османского руководства впечатление, будто именно она является крупнейшей угрозой суверенитету империи. Николай I не желал замечать изменений, совершившихся с 1833 года, когда он действительно спас «больного человека Европы» от гибели, предприняв Босфорскую экспедицию. Между тем османская держава успела стать другой. Она больше не нуждалась в подпорке из чужих штыков и, испытывая многочисленные трудности в процессе своего развития, всё-таки двигалась вперёд.
Крымская война разобрана в отечественных научных работах и публицистике с самых разных сторон, но, вместе с тем, до настоящего времени можно встретить совершенно полярные прочтения причин, хода и итогов конфликта. Вот мы видим находящуюся на пике могущества великодержавную Россию, противостоящую едва ли не всей объединённой Европе (Британия, Франция и Сардиния - прямые противники, Австрия - без пяти минут враг, Пруссия и Швеция - такие «нейтралы», что на границах с ними тоже приходится держать крупные войсковые контингенты), которая героическими усилиями сумела добиться по существу «боевой ничьей». В противоположном краю системы координат перед нами отсталая и дезорганизованная страна, мнившая себя вершительницей судеб Старого Света, но на деле «чистящая ружья кирпичом». Войну против неё передовые государства ведут практически теми же методами, как Первую опиумную в Китае: карательные морские экспедиции, осуществляющиеся при полной уверенности в безопасности собственных пределов. Много вопросов и по поводу побудительных мотивов сторон. Николай I - ограниченный тиран, совершивший целый ворох грубейших политических ошибок, или рыцарственный защитник православной веры и порабощённых славянских братьев русского народа?
Автор намеренно утрирует, заостряет углы, чтобы подчеркнуть масштаб противоречий, порождающих активный научный поиск. У нас помнят и пишут о дипломатическом скандале, связанном с непризнанием Петербургом императорского достоинства за реставрировавшим во Франции монархию Наполеоном III. Анализируют амбициозные планы отторжения от России целого ряда регионов, лелеемые лордом Пальмерстоном. Остаётся в центре внимания «австрийское коварство» - в кавычках или без. А вот о мотивах и целях османов говорят крайне мало. Это при том, что именно Стамбул юридически первым объявил войну. Турки постоянно выступают инертным орудием западноевропейских недоброжелателей России, послушным проводником их интересов. На деле всё было значительно сложнее.
Автор не ставит себе целью пространный разбор событий 1853-1856 годов - это потребовало бы самостоятельного исследования, далеко выходящего за рамки данной работы. Но для понимания дальнейшей судьбы Танзимата нам совершенно необходимо более подробно остановиться на османских интересах, причинах, ввиду которых Абдул-Меджид I и его правительство пошли на столкновение с Россией, а также последствиях Крымской войны для турецкой стороны .
Мы уже отмечали, что вестернизированная бюрократия Османской империи видела две основные цели реформ: обеспечение внутренней стабильности страны и восстановление её престижа (или, как минимум, полноценного суверенитета) в сфере международных отношений. Причём эти два аспекта были весьма тесно взаимосвязаны. Порта стремилась любой ценой избежать повторения событий 1821-1829 годов и греческого прецедента. Тогда веками живший в составе страны крупный этнос решительно противопоставил себя ей в бескомпромиссном стремлении к независимости, а европейские страны сочли возможным вмешаться в османские внутренние дела, без обсуждения диктуя Стамбулу условия.
Как же защититься от сходных сценариев?
Зафиксировав на бумаге равное покровительство монарха всем народам государства, политические элиты эры Танзимата считали идеальным вариантом их постепенное исчезновение с одновременным появлением новой идентичности. Сначала гражданской, а затем и социокультурной. Так зародилась концепция османизма. Сложившаяся под явным влиянием опыта Великой Французской революции и последовавшей за ней унификации, она считала, что условные болгары и армяне при правильной организации процесса постепенно растворятся, как некогда старофранцузские региональные общности, вроде гасконцев или бургундцев. Нам, обладающим послезнанием, подобные надежды кажутся заведомой утопией, однако в 1840-х на вещи смотерли иначе. Да, отличий между народами Османской империи было больше, чем между этническими группами Французского королевства предреволюционной поры. Зато у османов имелся ценный исторический опыт системы девширме и вполне успешного превращения разноплеменных юношей, набранных кто где, в сплоченную и обладающую единым мировосприятием сословную корпорацию.
Для создания и особенно закрепления новой османской идентичности требовалось время. И, что не менее важно, убеждённость широких слоёв нетюркского населения: действующие социальные лифты при сохранении целостности Османской империи позволят им добиться большего, чем это будет возможно в независимых государствах на её осколках. Хорошим демотиватором служила всё та же Греция. К началу 1850-х за 20 лет свободного и самостоятельного бытия она не достигла успехов решительно ни в одной сфере экономической или общественной жизни, зато влезла в чудовищные долги (что отразилось на ужесточении фискальной политике) и пережила несколько вооруженных выступлений враждебных друг другу партий. Иными словами, у османских греков, остающихся подданными султана, не имелось поводов завидовать своим бывшим соплеменникам.
Зато они не могли не ощущать свою второсортность в сравнении с членами исламской уммы. Развал и упразднение системы миллетов лишь усугубили положение дел, поскольку неравноправие ощутили на себе и бывшие элиты обособленной христианской общины, включая влиятельных фанариотов. Между тем, проблему нельзя было решить наскоком. Даже если оставить за скобками тот факт, что среди имперской бюрократии эры реформ оставалось немало мусульман, искренне убеждённых в правильности преобладания последователей Пророка над зиммиями, чересчур резкие движения в религиозно-правовой сфере грозили опасными последствиями. Духовенство оставалось весьма могущественным - и чем дальше, тем твёрже становилось в оппозицию любым преобразованиям в принципе, а здесь вовсе готово было лечь костьми. К началу 1850-х у правительства уже имелся печальный опыт. В 1840 были приняты Гражданский и Уголовный кодексы по образцу французского, что должно было кардинально изменить судебную систему страны, однако на практике обернулось профанацией. Поскольку в кадровом отношении реформу толком не подготовили (впрочем, это было объективно архитрудной задачей), хотя гласно протестовать против воли монарха никто не отважился, на местах кадии продолжали вести дела по-старому. Исключение составлял разве только Стамбул. Аналогично во многом фиктивными оказались принятые в 1850 новые Торговый и Коммерческий кодексы - они работали лишь для крупнейших экономических агентов, да в том, что касалось иностранного бизнеса, а в провинции трудовые отношения по-прежнему регулировались традицией, шариатом и волей крупнейших земельных собственников.
Лишь в 1853 - под самый канун войны - происходит действительно важнейшая вещь: появляются первые гражданские (то есть немусульманские) суды, коммерческие суды, а также Верховный суд. Это должно было создать надёжную основу для установления подлинного равноправия всех жителей Османской империи, вне зависимости от этнического происхождения и вероисповедания. В 1856, то есть сразу после Крымской, Абдул-Меджид I опубликует указ, где ещё раз подтвердит и конкретизирует обозначенную в Гюльханейском хатт-и-шерифе идею равенства мусульман и представителей иных конфессий. В ряду прочего любые подданные султана получат возможность на общих основаниях претендовать на занятие должностей в системе государственной или военной службы. Смелый и прогрессивный шаг, но…
Россия представляла большую опасность для Великой Порты, поскольку ещё с Кючук-Кайнарджийского мирного договора 1774 в той или иной форме продвигала концепцию своего покровительства христианскому населению Османской империи. Это не только создавало основу для перманентного вмешательства Петербурга во внутренние дела османов, но, что в новых условиях стало ещё важнее, фиксировало существование отдельного политико-правового множества, выбивающегося из цельной гражданской нации, выстраиваемой архитекторами Танзимата. Иными словами, ставило жирный крест на османизме.
Важно понимать - притязания Николая I носили абстрактно-обобщённый характер, причём не конкретизировались они совершенно намеренно. Речь шла не о том, что Россия покровительствует, скажем, тем же османским грекам, или, допустим, болгарам. Последнее означало бы для Петербурга необходимость как-то налаживать взаимодействие с представителями этих народов, их элитами, учитывая позицию последних в своей политике. Между тем национальный истеблишмент и интеллигенция христианских этносов Порты делились на две основные категории. Умеренные в 1840-х годах вполне поддерживали Танзимат, а на русское самодержавие взирали со всё возрастающим скепсисом. Радикалы потребовали бы полной независимости. Последнее стремление было совершенно невыгодно Петербургу и им не поддерживалось. Во-первых, существовал риск того, что влияние в получившей суверенитет новорожденной стране окажется быстро утрачено, как это произошло в Греции, где исходно могущественная Русская партия постепенно уступила элитным группам, ориентированным на Лондон и Париж. Во-вторых, в том случае, если сразу несколько православных народов обретут государственность, между ними почти наверняка развернутся ожесточенные конфликты. И далеко не факт, что Петербург сумеет эффективно выступить в роли равноудалённого модератора. Но главное - стратегический курс Николая I (а в ещё большей степени канцлера Нессельроде) в Восточном вопросе заключался в сохранении Османской империи с поэтапным ростом зависимости последней от России. Петербург, образно выражаясь, должен был превратиться в доктора, без лекарств которого «больной человек» моментально протянет ноги. Стать незаменимым гарантом того, что Высокая Порта продолжит существовать.
Резюмируя, процитируем мнение российского дипломата Константина Леонтьева, находившегося в 1863—1871 на дипломатической службе в Стамбуле:
Война 53-го года возгорелась не из-за политической свободы единоплеменников наших, а из-за требований преобладания самой России в пределах Турции. Наше покровительство гораздо более, чем их свобода, — вот, что имелось в виду! Сам Государь считал себя вправе подчинить себе султана, как монарха Монарху, — а потом уже, по своему усмотрению (по усмотрению России, как великой Православной Державы), сделать для единоверцев то, что заблагорассудится нам, а не то, что они пожелают для себя сами. Вот разница — весьма, кажется, важная.
Исходно Абдул-Меджид I и группа политиков-реформаторов рассчитывали упрочить османский суверенитет за счёт лавирования между великими державами, противопоставляя России не столько собственные силы, сколько авторитет конкурирующих крупных игроков. До определённого этапа концепция работала. Стамбул формально не пытался сам ревизовать положения Ункяр-Искелесийского договора, но когда этот вопрос подняли европейские «гранды» на конференции в Лондоне, поддержал их позицию. Благодаря этому уже в 1841 в соответствии с новой Конвенцией о проливах, заменивших двусторонние русско-османские соглашения, султанское правительство отвоевало часть ранее утраченных суверенных прав. Примерно так же султан намеревался действовать и далее. Двусмысленности, затягивание времени в ожидании коллективного вмешательства не дающих друг другу взять слишком много зарубежных интересантов - и как итог компромисс межу ними, позволяющий Стамбулу дышать свободнее.
Весьма типичной из-за этого была ситуация, когда османские дипломаты давали своим визави из разных стран взаимоисключающие обещания. Так случилось и в вопросе контроля над церковью Рождества Христова в Вифлееме, когда османы делали экивоки то Парижу, то Петербургу. Французское давление нравилось султану и Мустафе Решиду-паше не особенно больше русского, однако справедливо считалось менее опасным. Вдобавок Франция обладала существенным влиянием в Египте, который Стамбул пока ещё не собирался окончательно признавать отрезанным ломтем. Наконец, но не в последнюю очередь, если экономические контакты Порты с Российской империей были весьма скромными, а в части экспорта сельхозпродукции южнорусские губернии выступали прямыми конкурентами османов, то британцы и французы являлись главными торговыми партнёрами османской державы. В общем, выбор был предрешён: в начале декабря 1852 ключи от церкви Рождества Христова были переданы Франции. Едва ли тогда кто-либо в Стамбуле всерьёз помышлял о войне и видел в происходящем повод для неё. Всё изменила бурная реакция Петербурга. Нессельроде заявил решительный протест, хотя никогда наша дипломатия так и не сформулирует точно и прямо: а что, собственно, нарушили султан Абдул-Меджид и его правительство, когда распорядились ключами от вифлеемского храма? Какие договорённости презрели?
Каждый следующий шаг Николая I демонстрировал всё более явное пренебрежение османским суверенитетом. Между тем, что хуже всего, русские не требовали ничего конкретного. Вернуть ключи от церкви Рождества? Но всем очевидно: они не более, чем повод. Так чего же хочет Петербург? Чем он будет согласен удовлетвориться? Если бы Николай I обозначил измеримые и чётко очерченные притязания, то вряд ли османы отважились бы двигаться по пути военной эскалации. Понятно, тут много гадательного, но, пожалуй, Абдул-Меджид мог бы отказаться от без того выпавших из политической и экономической орбиты империи Дунайских княжеств, если бы Россия настаивала именно на этом. Или вывести войска из Черногории, где те в 1852-1853 годах подавляли выступления местных горцев. Либо, допустим, поступился бы чем-нибудь на Кавказе. Например султан мог гарантировать пресечение потока контрабандного оружия в имамат Шамиля, уступить по вопросам границы между русской Гурией и османской Аджарией, благо в этих далёких санджаках местные элиты не переваривали Танзимат и при каждом удобном случае ставили инициативам имперского центра палки в колёса. Что-нибудь… Но у Стамбула в начале 1853 складывалось ощущение, что Николай I хочет всего и сразу.
Ещё более оно усилилось после прибытия посольства князя Меншикова.
В юные годы он успел недолго послужить по дипломатической линии, но на сугубо вспомогательных должностях, а к середине 1850-х был давно чужд внешнеполитической проблематики, зато сделался опытным царедворцем, хорошо улавливающим умонастроения монарха. Царь желал одним ударом с честью завершить чреватую всё более серьёзными последствиями историю, вызвавшую сближение позиций Парижа и Лондона по Восточному вопросу, что прежде казалось Николаю невозможным. Меншков понял свою задачу так: требуется дипломатический блицкриг. И решил взять многократно битых Россией османов нахрапом. Князь вёл себя в Стамбуле, словно уже вся Османская империя находится под протекторатом Петербурга. А ещё совершенно напрасно понадеялся на во многом лишившиеся влияния фанариотские элиты как якобы наилучших проводников российских интересов. Меншиков потребовал от Порты по сути воссоздания системы миллетов: Константинопольский патриарх под эгидой русского императора должен был вновь обрести административно-политические права по отношению к османским христианам. Это покончило бы не только с османизмом, но и с Танзиматом вообще. Не говоря уже о суверенитете. Сбывались худшие опасения Порты. Меньшикову отказали. Вероятно именно в день его отбытия, 21 мая 1853, в Стамбуле поверили в возможность и необходимость войны.
Являлись ли требования Меньшикова тем, чего действительно желал Николай? Едва ли. Иначе царь лучше готовился бы к отрицательному ответу Стамбула. Вместо этого эскалация развивалась довольно медленно. 1 июня российским правительством был издан меморандум о разрыве дипломатических отношений. После этого Николай I приказал войскам занять Молдавию и Валахию «в залог, доколе Турция не удовлетворит справедливым требованиям России». Наряд сил при этом составил 80 000 штыков, то есть явно недостаточно для развития операций за Дунаем. На практике первые соединения Русской императорской армии вступили в Молдавию и Валахию только 21 июня, после чего пассивно выжидали каких-то политических подвижек более двух месяцев, но за всё это время комплекс условий Меньшикова так и не был предъявлен в качестве официального ультиматума.
27 сентября Стамбул потребовал очищения Дунайских княжеств в двухнедельный срок, а после того, как Петербург не выполнил это условие, 4 октября 1853 объявил России войну.
Султан и великий визирь никогда не пошли бы на вооруженный конфликт с Николаем I, если бы не успели получить за лето заверения от британцев и французов в их готовности выступить на стороне Порты. Принципиально важно понимать, как Абдул-Меджид I и Мустафа Решид-паша представляли себе грядущую схватку. Это должна была быть коалиционная война, где союзники во взаимодействии с султанской армией атаковали бы русские соединения в Дунайских княжествах, а затем, выбив их оттуда, заключили мир. Своими силами до сосредоточения англо-французов нужно продержаться с опорой на крепости около полугода. Действительно союзники начали высаживаться в османской Варне в конце мая 1854, но из-за общей дезорганизации и болезней (в первую очередь холеры), они долгое время не могли перейти в наступление. Какие-то действия с их стороны начались лишь во второй половине июля. Между тем в это же время из-за «политических обстоятельств» (то есть демонстративных австрийских военных приготовлений в тылу и на фланге) командующий русской армией генерал Горчаков стал отводить войска. В августе наше последние подразделения отошли за пограничный Прут. Дунайский фронт схлопнулся до того, как англо-французы толком вступили в игру. Однако ни Петербург, ни Лондон с Парижем мир заключать отнюдь не спешили. Дипломатия османов стала заложницей воли и намерений более могущественных партнёров. Война затягивалась. 2 сентября 1854 англо-французские войска высадились в крымской Евпатории…
Существуют разные мнения относительно того, можно ли считать зафиксированные Парижским миром условия прекращения кровопролития поражением России. Но вот кто совершенно точно проиграл по итогам Крымской войны, так это Османская империя. И пусть никого не обманывает её формальная принадлежность к лагерю победителей. Война стала тяжелейшим испытанием для хозяйства османов. Несовершенства мобилизационной системы, выбивавшей из экономики рабочие руки, и неготовность страны годами снабжать всем необходимым многотысячные армии привели к тому, что Порта погрязла в займах. Добиться от Петербурга выплаты какой-либо контрибуции союзникам не удалось. Уже после заключения мира, в 1858, всё закончится дефолтом Османской империи: правительству и созданному в 1856 центральному банку (Bank-ı Osmanî) придётся объявить о банкротстве, вследствие чего процесс реструктуризации долга османов на многие годы попадёт в руки иностранных кредиторов. Вообще за период с 1853 по 1856 зависимость Стамбула от зарубежных государств радикально увеличилась. К Порте и её ресурсам относились потребительски. Союзники совершенно игнорировали нужды османской обороны, в частности на Кавказском фронте. Мнение османов для партнёров чем дальше, тем больше утрачивало значение. В Париже 1856 голос представителя Стамбула весил даже меньше, чем сардинского.
Есть горькая ирония в том, что султан решился на войну ради сохранения суверенитета, внутреннего гражданского мира (через Танзимат и османизм), а также во имя укрепления престижа страны, но её итоги нанесли могучий удар по всем этим ключевым направлениям.
Мало того, что европейские державы на Парижском конгрессе в существенной степени пренебрегали Абдул-Меджидом I, они стали презирать его народ - едва ли не больше, чем то было в начале столетия. Из-за упомянутых проблем со снабжением османские солдаты почти всегда представали перед своими англо-французскими партнёрами оборванными, полуголодными и в целом непрезентабельными. В сочетании с банальным шовинизмом, а также стремлением переложить на чужие плечи обязанности, связанные с тяжелым физическим трудом на осадных работах, это привело к тому, что за время севастопольской эпопеи армейские низы союзников начали относиться к османам как к тупой и примитивной скотине. Сатирический журнал Панч не постеснялся даже опубликовать карикатуру, где британский матрос едет верхом на одном турке и ведёт в поводу другого, попутно расхваливая такой вот новый способ передвижения.
Относительно вестернизированный Стамбул большинство союзных солдат если и видело, то разве только в окно госпиталя в Скутари. А вот маленькая и бедная Варна запомнилась многим. Вдобавок, поскольку Крымская война стала моментом зарождения профессии военкора, картины безвидных балканских местечек ещё и попали в европейские газеты. Как итог, от репутации дикарей османы не отмоются вплоть до второй половины 1870-х, когда её начнут подпитывать уже иные события и сюжеты.
Османский суверенитет подорвала экономическая слабость. И она же, разрушила социальную стабильность, когда население много резче, чем это произошло бы без войны, столкнулось с изнанкой реформ. С самого начала правления Абдул-Меджида I империя существовала в режиме отрицательного торгового баланса. Иностранные товары мощным потоком приливали в страну, наводняя рынок и выжимая с него всех традиционных производителей. Переход самой Порты на рельсы крупного фабрично-индустриального и плантацонного хозяйства шёл не слишком быстро. Тому имелось много объективных и субъективных причин (частично мы их уже затрагивали). Тем не менее, процесс всё же развивался. В конце 1840-х в стамбульском районе Зейтинбурну была открыта первая механическая фабрика по производству тканей, а также профессиональная швейная школа при ней. К моменту начала Крымской войны османский текстиль, особенно выделка пряжи и хлопка, рос довольно динамично. В 1851 компания Şirket-i Hayriye возвела первую в стране верфь, способную строить паровые суда. Хороший импульс османскому частному капиталу должны были дать инфраструктурные проекты, в которые правительство начало-таки вкладываться в 1850-х. Строились дороги. В 1854 был учреждён стамбульский муниципалитет современного типа, который в свою очередь годом позднее создал Совет городского планирования: предполагалось, что он будет руководить масштабной реконструкцией столицы. Во только в реальности проект сразу же заглох из-за тотальной нехватки средств.
Впрочем, куда хуже отсутствия государственных заказов было другое. Османской буржуазии чтобы твердо встать на ноги требовались облегченные условия конкуренции с промышленным импортом. То есть заградительные таможенные барьеры. Некогда, заключая соглашения с Лондоном и Парижем о свободной торговле в 1838, Махмуд II предполагал их будущую ревизию. Однако заркдитованность Порты позволила британцам и французам выкручивать османскому правительству руки. Стамбул не только не увеличил пошлины, но под давлением извне дополнительно либерализовал законодательство в интересах иностранного капитала. Граждане зарубежных государств получили право владеть в империи земельной собственностью, а также ряд других. Османы попали в замкнутый круг. Чтобы выйти из зависимости от кредиторов, правительству требовалось рассчитаться по ранее взятым на себя обязательствам. Сделать это было невозможно из-за недостатка средств в казне. Девальвация валюты грозила её обрушением, а налоговых поступлений не хватало. При этом собираемость податей была вполне пристойной, но объёмы получаемых денег ограничивались общей слабостью экономики и низкими темпами ей роста. В свою очередь здесь положение могло измениться только после коррекции таможенной политики, что запрещали делать заимодавцы. Выходил тупик, причём постепенно положение лишь усугублялось. Порте приходилось перекрдитовываться, плюс в некоторых аспектах (в частности военной сфере) империя оказалась вынуждена «жить не по средствам». Как следствие, внешняя задолженность страны очень быстро росла. Если в 1854 она составляла 75 000 000 франков, то в 1863 - уже 200 000 000, а спустя ещё десятилетие достигла миллиардной отметки. С 1863 Османская империя ради инвестиций сдала в концессионное владение собственный центральный банк, так и не оправившийся после банкротства 1858. Главным финансовым институтом страны на паях владели британцы, французы, а с 1875 ещё и австро-венгры. По условиям концессии в обязанности обновленного банка входило обслуживание всех операций, связанных с учётом финансовых поступлений в государственную казну. Иностранцы получили доступ ко всей полноте информации о доходах Порты, благодаря чему всегда знали о появлении у османов сравнительно свободных средств, которые тут же требовали израсходовать на погашение долга. Со временем приоритет иностранных кредиторов перед всеми прочими расходными статьями стал подразумеваться, а соответствующие операции в их пользу, теоретически требующие санкции Министра финансов империи, начали проводиться непосредственно Османским банком по умолчанию.
Катастрофическая ситуация в экономике и очевидная неготовность европейских государств воспринимать его страну на равных подорвали веру Абдул-Меджида в себя. Султан утрачивает интерес к делам управления, уходит в семейную жизнь. А ещё пьёт, что подрывает его без того не самое хорошее здоровье. В 1861 году Абдл-Меджид I умер от туберкулёза в возрасте всего 38 лет. Ещё раньше ушёл из жизни Мустафа Решид-паша. Визирь сражался за Танзимат до последнего, но последствия этой борьбы для империи оказались весьма неоднозначными. На фоне всех многочисленных преобразований в османской державе 1840-1850-х сохранялись многие элементы крепостничества. Без сомнений реформаторы собирались однажды разделаться с ними, но конкретный метод продиктовали реалии банкротства правительства. У великого визиря не было средств на какие-либо выкупы и компенсации. Вдобавок имелся ещё один важнейший аспект, который Мустафе Решиду-паше следовало принять во внимание. Если у османов оставалась прогрессирующая отрасль хозяйства, то ею выступало выращивание экспортных монокультур из великой триады «хлопок-табак-сахар». Реформу требовалось провести так, чтобы дополнительно подстегнуть освоивших современные методы ведения дел латифундистов. И вот - результат. В 1857 в Османской империи принимается Земельный кодекс. На его базе 6 июня следующего года был издан специальный аграрный закон. Многоплановый и весьма сложный (для его разъяснения населению потребовалась даже фетва шейх-уль-ислама), он формально никак не касался обязанностей крестьянского населения поместий-чифтликов, но именно отсутствие упоминаний о них де-факто упразднило крепостное право как словно бы и не бывшее. Не вдаваясь в детали и тонкости, повторюсь очень запутанные, итоги издания закона 1858 года были эквиваленты освобождению крестьян без земли.
Мустафа Решид-паша не успел ни оценить первые итоги аграрных преобразований, ни скорректировать её некими дополнительными мерами, но в целом последнее начинание выдающегося реформатора обернулось тяжелой ошибкой. Интенсивность эксплуатации обезземеленного крестьянства увеличилась - и это в общем предполагалось. А вот влияние перемен на плантаторов правительство явно оценило неверно. В развитых индустриальных странах освобождённую рабочую силу начинает активно потреблять промышленный капитал, вытягивая её в города. Но у османов буржуазия не сумела переварить такую массу новых рук. Городской рабочий класс остался лишь очень малой толикой социума империи. На селе же возникла ситуация жестокого демпинга на рынке труда, оказавшая на землевладельцев, включая латифундистов-экспортёров, расхолаживающий эффект. Вместо того, чтобы совершенствовать эффективность своих хозяйств, наниматели с удовольствием пользовались выгодной конъюнктурой, выжимая из крестьян соки за бесценок. К чему заводить машины и нанимать образованного агронома, если всё хорошо и так? Когда в 1860-1870-е европейское сельское хозяйство станет стремительно повышать свою производительность, османы чудовищно отстанут...
В какой момент и чем завершился Танзимат? Вышедшего в отставку Мустафу Решида-пашу сменил Мехмед Эмин Али-паша. Это был человек во многом сходного типажа: кадровый дипломат, повидавший Европу, блестящий знаток французского языка - и преданный сторонник реформ. Вместе с тем по масштабу личности новый великий визирь всё же несколько уступал старому.
Вторым лицом, с которым Мехмед Эмин Али-паша в 1860-х несколько раз обменялся постом во главе правительства, был Мехмед Эмин Фуад-паша. И опять схожая картина: дважды министр иностранных дел, сторонник западной образованности и светского секуляризма, он был ещё одним представителем образованной вестерниированной бюрократии империи. Именно эти двое реально управляли страной, во многом отодвинув от штурвала нового султана Абдул-Азиза - второго сына Махмуда II. Взошедший на трон уже взрослым и давно сформировавшимся человеком (в 31 год), султан слыл сторонником линии отца и брата. В действительность всё было несколько сложнее. Абдул-Азиз хотел пользоваться плодами современной индустриальной цивилизации. Первым из османских монархов лично отправившийся на Запад, он с огромным удовольствием посетил в 1867 году парижскую Всемирную выставку.
Султан хотел держаться на равной ноге с европейскими суверенами и успешно освоил принятые в этой среде воззрения, а там жёсткий реакционный консерватизм уже вышел из моды. Но глубокой приверженности курсу на преобразования, а главное их глубокого понимания у Абдул-Азиза не было. Превыше всего султан ценил комфорт, спокойствие и «порядок» - то есть бесконфликтное, плавное течение государственных дел.
Десять лет правления Абдул-Азиза с 1861 по 1871 Мехмед Эмин Али-паша и Мехмед Эмин Фуад-паша держали бразды правления в своих руках, продолжая Танзимат. Вот только реформы чем дальше, тем меньше затрагивали по-настоящему значимые аспекты социально-политической жизни общества, постепенно вырождаясь в косметическое «украшательство», призванное не столько устранить, сколько заретушировать сохраняющиеся архаизмы и вообще проблемы. В 1860-х был принят Журналистский кодекс, дополнительно отрегулированы права и полномочия госслужащих, создано Военно-морское министерство и Османская фондовая биржа. Каждое из перечисленных начинаний являлось по-своему позитивным, но влияло на государство в целом очень скромно. Причин у постепенно затухания преобразований имелось две. Первая - хронический дефицит бюджета, который в сочетании со вновь начавшей возрастать коррупцией оставлял в распоряжении правительства сущие крохи, недостаточные для реализации масштабных проектов. Вторая - страх архитекторов Танзимата решительными новациями расшатать сложившуюся систему и нарушить существующий общественный договор между социальными стратами. Вестернизированная бюрократия в своём развитии пришла к противоречию. Курс на углубление перемен предполагал с необходимостью или болезненный разрыв с иностранными кредиторами Стамбула в рамках повторного дефолта, или широкий передел собственности внутри страны, а лучше первое и второе разом. Между тем подобные шаги грозили подорвать не только абстрактный гражданский мир, но и непосредственно властные прерогативы административно-чиновной прослойки в её текущем изводе.
Показательно, что в середине 1860-х в Османской империи возникают тайные организации национал-демократического толка, которые вроде бы поддерживают общую концепцию Танзимата, но больше не верят в способность правительства с необходимым темпом идти вперёд. Появившееся в 1865 году общество Новые османы включало в себя уже не столько бюрократов, сколько выходцев из интеллигенции, таких как писатель Ибрагим Шинаси и поэт Намык Кемаль. Примыкали к организации люди, получившие зарубежное образование. Конечно, отдельные прогрессивны чиновники там тоже присутствовали, но составляли явное меньшинство. Новые османы развивали концепцию османизма, тесно увязываемую ими с развитием гражданственности, появлением органов народного представительства и выработкой конституции. Начиная на полулегальном положении (о существовании «тайного» общества знали все, а оно само даже имело свой печатный орган - газету «Мухбир»), национал-демократы закончили в 1867 официальным запретом общества властями и вынужденной эмиграцией части его членов. Робкая попытка придать Танзимату новый импульс снизу оказалась грубо и безапелляционно пресечена.
Между тем отставание османов от передовых держав Европы опять стало драматически нарастать. Британия и Франция по сравнению с Портой давно уже жили вообще в другом мире. В Италии и Германии вовсю шли процессы национально-государственной консолидации. Россия вступила на дорогу Великих реформ Александра II. Политическое обновление сочеталось с бурным экономическим ростом и научно-техническим прогрессом, подготавливающим очередную смену технологического уклада, связанную со внедрением электроэнергии в индустрию и быт. На парижской Всемирной выставке Абдул-Азиз мог восхищаться экспонатами, но ему самому и его стране похвастаться было нечем.
Международная конъюнктура начала 1860-х дала Османской империи ценный шанс: из-за Гражданской войны в США нарушились существующие цепочки поставок, в частности европейская текстильная промышленность стала недополучать необходимый ей американский хлопок. Но Порта не сумела воспользоваться открывшимся окном возможностей. Латифундисты по-прежнему пользовались тотальной дешевизной рабочей силы, не помышляя об интервенциях на те же британские рынки. Между тем вскоре пришёл «откат». Не только США после победы Севера восстановили свой экспорт - в условиях турбулентности европейский капитал вложился в развитие новых центров хлопководства. Уже в 1870-х его массово выращивает Британская Индия, а в 1880-х к ней присоединяется российский Туркестан. Османы же становятся глубоко второстепенными и малозначительными поставщиками.
Другой упущенной возможностью стал Суэцкий канал. Хотя де-факто Египет был вполне самостоятельным, формально он оставался частью Османской империи. В 1866 году Исмаил-паша Египетский направил своего доверенного представителя Нубар-бея в Стамбул, чтобы тот оформил в надлежащем порядке у Абдул-Азиза концессию на прокладку канала. Посланнику удалось не только получить согласие султана, но даже добиться от Порты финансовых вливаний в проект. Заметная часть из 28 000 000 франков, вложенных в строительство Исмаил-пашой, на деле являлась не собственно египетскими, но османскими деньгами. Тем не менее, на фоне 475 000 000 затраченных в итоге европейскими инвесторами, это была капля в море. Стамбулу следовало бороться за отчисления от доходов, получаемых при эксплуатации канала, политико-дипломатическими методами. У османов были и силы, и поводы для того, чтобы в принципе ревизовать полунезависимое положение Египта. Ни на этот шаг, ни на какие-либо демарши в адрес игравшей ведущую роль в проекте Второй французской империи, ни хотя бы на требование пустить часть доходов от Суэца на выплаты по государственному долгу Порты у Абдул-Азиза смелости не хватило. Как следствие, хотя с 1869 года канал исправно работал, а поток торговых судов юридически проходил через османские воды, Стамбул не приобрёл от этого решительно ничего.
Пробуксовка Танзимата воскресила национально-революционные движения христианских народов империи. Можно было сколько угодно декларировать равноправие, вот только людей куда сильнее волновало другое. Элиты видели политическую стагнацию и экономический кризис. Крестьянские низы же вообще ничего не видели из-за застилающего глаза солёного трудового пота. Вновь начались восстания. В 1866 полыхнул Крит. Вроде бы из-за неких нарушений положения Гюльханейского хатт-и-шерифа и дополнившего их хатт-и-хумаюна 1856, закреплявших религиозные свободы христиан. На деле мелкие конфликты с мусульманами, исламским духовенством и мелким чиновничеством, имели место быть и раньше. Вот только теперь они стали лишь поводом выступить тысячам людей, больше не видящих для себя перспектив в рамках османского государства.
21 августа 1866 собрание критян официально объявило о союзе с матерью-Грецией и начало боевые действия. Они продолжались три года. Гористая и труднодоступная местность острова благоприятствовала партизанским действиям, но в целом бои за редким исключением ограничивались мелкими стычками.
Куда важнее оказалась дипломатия. Порте с трудом удалось купировать риски признания державами Крита частью Греции, а окончательно решение об оставлении острова османам утвердила 9 января 1869 Парижская конференция. Вновь, как в начале века, султан осуществлял свои суверенные права лишь с позволения внешних игроков и в устраивающих последних формах. Так, от Стамбула потребовали предоставить критянам автономию. За 1860-е годы окончательно обрели независимость от Порты во всём, кроме условностей, объединившиеся в Румынию прежние Дунайские княжества. Видя слабость имперского центра в случае с Критом, сербы в 1869 настаивают на выводе османского гарнизона из Белграда. Тогда же Княжество Сербия принимает конституцию, положения которой очевидным образом игнорируют вассальную зависимость от султана. Наконец во всё том же 1869 умирает Мехмед Эмин Фуад-паша-один из двух членов правящего османского дуумвирата. Мехмед Эмин Али-паша ненадолго пережил своего единомышленника. Находясь в должности великого визиря, он скончался 7 сентября 1871. И именно эту дату по мнению автора следует считать истинным концом Танзимата. Инерция процесса, запущенного ещё Махмудом II, окончательно иссякла. Прервалась политическая преемственность. Абдул-Азиз задумал лично управлять государством - причём именно потому, что не желал допускать к рычагам управления новую генерацию реформаторов, готовую ломать старые устои к неудовольствию монарха. Великим визирем был назначен Махмуд Недим-паша - послушный фаворит султана. Никаких реформ он не проводил.
1871 стал рубежом. Именно по этой причине он фигурирует в качестве начальной даты основного повествования настоящей работы. Совпало разом два важнейших события, меняющих судьбу Балкан. Во-первых, завершение Танзимата. Во-вторых, фактическая отмена положений Парижского трактата по итогам Франко-прусской войны открыла России возможности повести новую политику в причерноморском регионе. Но не меньшую роль сыграли и внутренние процессы, протекавшие у славянских народов Османской империи. О них мы и будем говорить в следующей главе, где освятим восстановление сербской государственности, обновление национальной интеллигенции балканских этносов и укрепление революционно-демократических движений на территории европейских владений османов.