Рассматривая во Введении средневековую историю Балкан, мы завершили повествование на том, что все славянские государства полуострова оказались поглощены Османской империей. В отечественном массовом сознании традиционно бытует несколько пренебрежительный взгляд на эту державу. Главным образом, конечно, он вызван богатой историей военных побед России над Великой Портой. На фоне Чесмы, Кагула, Рымника, Измаила и многих других широко известных у нас славных викторий за турком закрепилась репутация вечно битого врага, который по своим боевым качествам несопоставим с подлинно опасными западными противниками. Применительно к поздним этапам османской истории империю у нас вовсе принято рассматривать едва ли не как орудие иных государств. Турки совершенно теряются на фоне англо-французов в описаниях Крымской войны, а способность армии султана оказывать довольно серьёзное сопротивление в 1877-1878 годах всё больше объясняется нашими собственными слабостями, немецкими пушками да маячащей за спиной Порты угрозой вмешательства Британии, которую нам приходилось учитывать.
В отличие от России, в Европе образ Османской империи двояк и неоднозначен. С одной стороны, когда речь заходит о XIX веке, она - пресловутый «больной человек»: архаичная, бедная и зависимая страна, вроде бы пытающаяся втиснуться со всей своей ориентальной спецификой в вестернизированный костюм, однако чем дальше, тем всё безнадёжнее отстающая от подлинно цивилизованных и великих империй. Одновременно в описаниях событий XV-XVII веков турки - это почти что Мордор: непреоборимая чуждая сила, ведущая постоянную экспансию и посылающая на земли христианского Запада одну за другой какие-то монструозно огромные армии, которым едва-едва получается сопротивляться отчаянными коллективными усилиями.
Автор не зря упомянул выше толкиновскую страну Саурона. Иногда складывается ощущение, будто Османская империя потеряла некий критически необходимый ей макгаффин, вроде Кольца всевластия - так резко и полно происходит перемена, переход из одного состояния в другое. В 1683 году турки стоят под Веной - и то, что им всё же не удалось овладеть ею, преподносится как подвиг защитников австрийской столицы и едва ли не чудо Господнее. Примерно столетие спустя Наполеон, человек амбициозный, порой рискующий, но всё-таки умный и расчётливый, планирует свою Египетскую экспедицию, призванную стать первым шагом на пути к британской Индии, словно бы вовсе не заботясь о том, что вообще-то вторгается в османские владения: конфликт с Портой лишь фон, малозначительная деталь.
Так когда же и почему Османская империя «заболела» упадком? В эпоху пара Великая Порта ярко продемонстрировала свою неспособность двигаться по пути социально-экономического прогресса с той скоростью, которая дала бы ей возможность идти в ногу со временем и осуществить индустриальную модернизацию. Вместе с тем, острый кризис начался у османов заметно раньше, когда промышленная революция ещё не успела толком начаться даже на Альбионе. Неготовность перейти на буржуазно-капиталистические рельсы являлась не причиной, а следствием уже существовавших глубоких внутренних проблем.
Чтобы понять, каковы были истоки слабости Порты, одновременно побудившей славянских подданных султана бороться за независимость и сделавшей данное начинание возможным, нужно понять, какие факторы прежде способствовали укреплению империи. Автор настоящей работы не претендует на окончательную полноту, сознаёт невозможность детально проанализировать в рамках одной главы весь массив истории османов. Тем не менее, нельзя рассуждать о болезни, не описав предварительно здорового состояния, не затрагивая особенности пройденного империей пути, предшествовавшего её недугу. Кризис редко налетает как внезапная гроза - почти всегда он произрастает из последствий решений, принятых в благополучные годы. Наконец, возвращаясь к главной теме всей работы, нужно чётко понимать, что, как бы яростно молодые балканские государства ни бичевали годы «османской неволи» и ни отрекались от связанного с ними наследия, характерные для эры султанского правления социально-политические практики и подходы оставили на славянских подданных Порты неизгладимый след. Отнюдь не только кровавый - интеллектуальный тоже.
Итак, принимая во внимание всё ранее изложенное, поговорим о становлении и развитии Османской державы.
Само её имя происходит от названия династии, а той в свою очередь - от основателя. Потомки активно мистифицировали родословную Османа I, возводя её к древнему Огуз-хану и даже Ною. В наше время сохраняется много лакун и неясностей. Лишь недавно было установлено с достаточной достоверностью, что считающийся отцом Османа бей Эртогрул - не мифический персонаж, а реально существовавшее лицо. Что нам известно наверняка, так это этническая принадлежность Османа. Он был тюрком. К слову, вероятно изначально его звали Атман или вовсе Атаман, и лишь со временем бей решил ради укрепления престижа переиначить имя на арабский манер в честь зятя Пророка.
Точная дата рождения Османа неизвестна - он появился на свет где-то во второй половине 1250-х. К этому времени тюрки уже очень давно и прочно вошли как важная составная часть в арабо-мусульманскую цивилизацию. Больше того, именно они доминировали в ней на протяжении существенной доли Средневековья. В 1055 тюрок Тогрул-бек овладел Багдадом, после чего он и его потомки начали манипулировать халифами из династии Аббасидов. К началу 1070-х сложился огромный султанат Мелик-шаха как самое крупное и могущественное государственное образование тогдашнего исламского Востока. Именно натиск тюрок вынудил императора Алексея I Комнина обратиться за помощью к папе Урбану II, что послужило предлогом для организации Первого крестового похода. Вместе с тем, уже к его началу держава сельджуков вошла в период бурной внутренней междоусобицы, завершившейся в 1118 разделом страны надвое. Постепенно дробление продолжалось. Однако, именно тюрко-сельджукские роды правили львиной долей Ближнего Востока в классическую крестоносную эпоху. Скажем, Сирией и частью Месопотамии управляли Зангиды.
Во второй половине XII века во многих регионах власть сельджуков пошла на спад или стала формальной. Постепенно арабизированные тюрки начали растворяться в своём окружении, а сохраняющие воинственность и традиции предков роды перебирались на фронтир исламского мира - в анатолийские регионы, граничащие с империей Ромеев. В 1077 там возник, а за первую половину XII столетия укрепился Румский султанат. К началу XIII века в мусульманском культурном пространстве центральная Анатолия, невзирая на сохраняющийся весомый процент иных этносов, стала считаться тюркской землёй. 1204 год открыл перед румскими султанами окно возможностей. В 1205 Кей-Хосров I захватил Конью, ставшую столицей государства. При его преемниках к концу 1220-х власть сельджуков в Анатолии достигла своего апогея.
А затем приходят монголы…
Первые набеги на территорию Конийского султаната относятся к 1231—1232 годам. В 1236 от Кей-Кубада I потребовали регулярных посольств с данью. К началу 1260-х, претерпев два вторжения и целый ряд тяжелых военных поражений, Конийский султанат окончательно покорился монголам, причём его восточная половина напрямую вошла в состав улуса хана Хулагу, тогда как западная сохранила частичную независимость в качестве данника новых господ.
Вообще вторжение наследников Чингисхана радикально перевернуло все прежние ближневосточные расклады. В 1258 внук объединителя монголов Толуй-хан после недолгой осады взял Багдад - для арабо-исламской истории это сюжет, вполне сопоставимый с падением Константинополя, а в чём-то и превосходящий его.
Ромейская столица быстро переродилась османской, а вот великий город на берегах Тигра получил чудовищной силы удар, на долгие годы лишивший его прежнего значения. Нарушились традиционные экономические связи. Резко упало хозяйственное значение Месопотамии, Сирия превратилась в линию фронта между враждующими друг с другом монголами и мамлюками. Сместился к северу основной поток Великого шёлкового пути: примерно столетие львиная доля грузов будет следовать в регион северного Причерноморья, к портам Крыма, откуда товары вывозились на кораблях стремительно монополизировавших торговые перевозки венецианцев и генуэзцев.
Тюркская Анатолия никогда не являлась богатым и вообще подлинно экономически самодостаточным регионом, но в новой конфигурации хозяйственных связей она начала попросту нищать. Местная знать стала обособляться от центральной власти султаната, чтобы не платить налоги и подати, а косвенно - дань монголам. В краткосрочной перспективе это и впрямь было выгодно. Однако для обретающих независимость бейликов задача поддержания внешнеэкономических связей была ещё более сложной, чем для Конийского султаната в целом. Это привело к примечательным последствиям. Долгие годы, взаимодействуя с арабо-исламским миром, тюрки усваивали его культуру, в том числе социально-политическую. К 1260-1270-м сельджуки во многом утратили контакт с ключевыми хозяйственными центрами Ближнего Востока, одновременно выступающими средоточием общественной жизни. Ну или сами эти города и регионы лишились прежнего значения. Замкнувшись в себе, тюркские бейлики Анатолии по мере упрощения своей экономической модели начали поразительно быстро скатываться ко всё более примитивным формам организации социума. От развитой бюрократии и в принципе многоступенчатой стратификации центрально-анатолийские сельджуки возвратились по сути к родоплеменному строю. Чем правил Осман I? Не столько некоей чётко очерченной территорией, сколько кланом сельджуков-кайы. Причём по поставлению племенного собрания. Воля свободных воинов-мужчин была ключевым фактором, обеспечивающим силу и легитимность власти. Она стояла выше неких общих принципов престолонаследия - и некоторая неопределённость, нестабильность в данном вопросе будет преследовать потомков Османа ещё многие поколения. Приверженность войска потенциальному новому султану значила куда больше старшинства в роду. Многочисленные братоубийства, частая насильственная борьба за трон (непосредственно Осман I, к слову, застрелил из лука собственного дядю Дюндара) - всё это выросло из этого древнего корня. И не только оно…
Долгие годы важнейшим элементом внутренней организации османского государства было выделение зоны уджа - пограничного пространства, жизнь на котором подчинялась особенному, не такому, как в прочих владениях, правовому режиму. Обитатели уджа почти не платили налогов, обладали значительной автономией, взамен принимая на себя как сословие обязательство по защите государственных рубежей, а реально - их перманентному расширению. Не объявляя официально войну и, что даже важнее, не тратясь на неё, османские правители получали возможность вести перманентную ползучую экспансию, прощупывать и истощать своих противников.
Уджи выделялись по преимуществу тем или иным родам. Власть там функционировала в духе семейно-клановых принципов. За всю родню нёс персональную ответственность племенной вождь. Он одновременно выдвигался кланом изнутри и получал утверждение свыше, становясь с согласия султана удж-беем. Собственно, и сам Осман, и его отец Эртогрул являлись именно ими, только одобрение Коньи носило уже сугубо условный характер.
Уджи не являлись изобретением османов. Выросшие из традиций и обычаев кочевых тюрок, они практиковалась сельджуками ещё за полтора века до рождения Османа I. Уджи были двух основных видов. Одни являлись естественной формой существования наиболее архаичных кланов, не обладающих к тому же существенными хозяйственными активами и экономически заинтересованных в постоянных набегах на соседские пределы. Другие создавались искусственно для избыточно влиятельных фамилий, вступивших в конфликт с центральной властью, будучи по сути формой вынужденного или добровольного изгнания. Оба варианта содержали в себе принципиальные ограничения. Крупные игроки рассчитывали однажды вернуться с фронтира, а потому не стремились слишком уж активно бросать людей вперёд, чтобы не растратить их попусту. Малые архаичные кланы исключительно настороженно относились к любым чужакам - и опять-таки берегли своих. Осман I отыскал способ обойти недостатки классических уджей, наладив систему непрерывного притока свежей живой силы.
В бедной центральной Анатолии второй половины XIII века хватало молодых и крепких парней, которые хотели бы проложить себе мечом путь к лучшей доле. Однако отдельно взятый человек не мог претендовать на попадание в удж, ведь это означало бы изменение его сословного и налогового статуса, а, оказавшись там самовольно, быстро погибал, поскольку местные не желали принимать новичка в свою среду. Осман I поднимает на знамя лозунг джихада/газавата. Суть здесь была отнюдь не в стремлении обеспечить некую «идеологическую накачку» для потенциальных воинов приграничья, но в стремлении опереться на организационные ресурсы духовенства. Да, в отличие от христианства (особенно католицизма), ислам как будто не склонен к формированию цельной церковной иерархии. Там нет аналогов епископов и архиереев (муфтии - позднее изобретение, так до конца и не прижившееся), объединяющих под своим руководством нижестоящее священство. Зато в исламе постепенно сложились братства-тарикаты во главе с духовными наставниками. Старая европейская историография несколько вольно отождествляет их с монашескими орденами - конечно, это всё-таки очень разные явления. Тем не менее, лидеры тарикатов, руководя своими учениками-мюридами, могли косвенно контролировать и направлять мусульманское духовенство в рамках довольно крупного региона.
Осман I сближается с шейхами-учителями сразу нескольких братств, обозначает свою готовность поддерживать их и способствовать распространению ислама в землях кафиров. Взамен функцию отбора и организованной отправки добровольцев на фронтир в уджи берут на себя местные имамы. При содействии деревенских старост они давали уходящему на газават добровольцу рекомендации - сперва устные, в позднейшие годы сменившиеся письменными, и, что не менее важно, кое-какие средства на первое время. Священнослужители помогали юношам сколачивать группы, а порой и предуведомляли об их появлении действующих стражей пограничья. Всё! Никаких казённых расходов, нет надобности в разветвлённом и дорогостоящем аппарате, собирающем рекрутов. Нужда в сочетании с религиозным пылом побуждает молодёжь двинуться по пути джихада. Содействие тарикатов и вообще священства не позволяет им пропасть поодиночке. Правитель (бей, а затем султан) сохраняет за собой функцию верховного подателя милости: его волей и именем юноша-гази освобождается от прежних повинностей и обретает право забирать себе любую взятую в землях кафиров добычу, не платя с неё никаких налогов. Молодого воина-добровольца не обеспечивают ни землёй и жильём, ни жалованием, ни оружием. Вернее, султан не обязан этого делать. Однако отличившихся бойцов, или тех, кто по какой-то причине изначально привлёк к себе его внимание, он может поощрить вспомоществованием-дирликом (дословно - кормление) в форме единоразовой выплаты, или чаще - доли дохода от какого-то земельного владения, как правило как раз захваченного в процессе расширения уджа.
Так появились акынджи (от акын - рейд, внезапное нападение) - вид лёгкой конницы и одновременно своеобразное сословие. Они станут неотъемлемым элементом османской армии и общества на несколько веков, сыграв огромную роль в процессе становления империи.
Стоит признать, Осману I и его потомкам исходно попался очень удобный противник. Возродившаяся в 1265, Византия оставалась внутренне разобщенной, слабой, а её лидеры предпочитали договариваться с крупными контингентами наёмников и централизованно их применять, что часто оставляло администраторов на местах практически обезоруженными, и почти полностью исключало для османов угрозу контрудара. Во-первых, у императора ромеев всегда находились дела важнее и враги опаснее, чем наглый, но маленький тюркский бейлик. Во-вторых, наёмники не желали отправляться куда-то вглубь Анатолии, где брать было особенно нечего, а вот риск нарваться на серьёзные неприятности существовал. С позиции послезнания мы можем оценивать как сугубо формальные якобы имевшиеся отношения подчинённости Османа I конийским султанам. Но де-юре они имелись. В свою очередь султанат признавал над собой главенство державы ильханов - огромного государства-осколка Монгольской империи. Во всех смыслах слова далёкие от анатолийских тонкостей наёмники отнюдь не горели желанием разбираться в них опытным путём на собственном примере…
Парадоксальным образом очень помогла османам на раннем этапе экспансии их примитивность. По сравнению с византийской аристократией уровень потребления полукочевой тюрко-османской знати был ничтожным. У Османа I почти не имелось чиновного аппарата. Как следствие, налоговое бремя в его владениях являлось минимальным. В восприятии греков и армян западной Анатолии османы были «дешевой властью». Вдобавок, невзирая на джихадистские проповеди, османские правители поначалу отличались завидной веротерпимостью. Никто не мешал христианам в отправлении культа, а назначаемая им джизья была гораздо ниже византийских податей, да и вообще реально взымалась далеко не везде - опять же из-за недоразвитости госаппарата османов.
На практике завоевание новых территорий в конце XIII - начале XIV века, как правило, выглядело так. Непрестанные налёты акынджи доводили до ручки сельское население. Города могли защищать себя, но для нормального функционирования нуждались в земледельческой округе. Замков как локальных точек контроля и обороны ромеи не строили. Османских волков можно было отогнать от деревень и полей лишь постоянными хорошо вооруженными дозорами. Отцы города принимались считать. Император далеко - на него надеяться нечего. Законтрактовать наёмников? На одну решительную битву денег хватит, только османы в такое сражение не ввяжутся. Зачем им? Они продолжат грабительские наскоки. Вглубь Анатолии никакие наёмники не пойдут. А держать их как охрану годами… Двадцать раз пожалеешь и десять - разоришься! Не проще ли выразить символическую покорность этому бею Осману? И после жить как жили, даже лучше, поскольку он берет меньше.
Осман I наращивал так свои владения больше 40 лет. Да, имелись, конечно, отдельные эксцессы. В 1302 году в Константинополе всё же расщедрились отправить против надоедливого бея более-менее серьёзное войско - которое, впрочем, османы сумели разбить в битве при Вафии. В 1303-1311 против османов вполне успешно воюет нанятая Андроником II дружина каталонцев Рожера де Флора, но потом у ромеев кончились деньги. В итоге предводителя кампании с грехом пополам убили сами греки, поскольку тот принялся элементарно мародёрствовать, начисто забыв об османах. В 1307 году окончательно приказал долго жить Конийский султанат, и Осману пришлось напрямую взаимодействовать с могущественными и грозными ильханами-хулагуидами. Тем не менее, ему удалось изыскать для них дань, не повышая для своих подданных радикально налогового гнёта.
В 1316 году началась осада османами первого по-настоящему крупного византийского города - Прусы/Бурсы. Неплотная и проводившаяся без специальной техники, она затянулась аж на десять лет, так что сам бей Осман не дожил до её успешного окончания.
В покорённый город вступил его сын Орхан. Именно при нём начинается процесс некоторого институционального усложнения османской державы. Так, возникает какой-никакой госаппарат и столь знакомая нам должность визиря для текущего управления им. Естественно, она не является изобретением османов и возникла ещё при первых аббасидских халифах. Вообще середина XIV века - это время возвращения османской державы на столбовую дорогу арабо-мусульманских управленческих практик. Государство Орхана I очень похоже на Румский султанат эпохи его расцвета. Джизья и харадж теперь собираются регулярно, кочевнических черт в общественно-политической жизни становится всё меньше. Растёт благосостояние элит - а с ним и их влияние.
К последним годам жизни Орхана сразу в нескольких сферах количество стало переходить в качество. В 1331 году он взял Никею - крупнейший ромейский город в азиатской части империи. Превратив его в свою столицу, Орхан завязывает широкие внешнеторговые контакты. К 1350-м годам османы - уже отнюдь не захолустные бедняки, а крепко стоящая на ногах страна, пожалуй входящая в первый десяток лидеров мусульманского мира. В 1346 пятой женой бея Орхана становится Феодора Кантакузина - дочь императора Иоанна VI. Как и во многих подобных случаях этот момент становится точкой отсчёта для последующего роста византийского влияния на османскую политическую традицию. Первые владения на побережье, а затем и по ту сторону Дарданелльского пролива (крепость Цимпа была обещана Орхану как приданное за супругу). Тайный союзный договор с влиятельными генуэзцами. Но, наряду с успехами, наметились и черты кризиса. Не считая Цимпы, османская экспансия уперлась в море, а значит исчез тот традиционный фронтир, где ранее действовали акынджи. Форсировать такую преграду без организующей силы государства и вне контекста объединённого большого похода конные иррегуляры не могли. Энергия несостоявшихся гази тут же обращает себе на службу укрепившаяся аристократия. Удж-беи превращаются в атаманов наёмников, продающих свои услуги тем же ромеям против их болгарских и сербских противников. Плюс, что особенно важно, у ведущих представителей знати появляются достаточно мощные козыри при взаимодействии с Орханом. Тот пытается развернуть вектор экспансии на восток. В 1354 году, незадолго до смерти, он овладевает Анкарой. Тем не менее, его сыну и наследнику Мураду I приходится отвечать разом на несколько масштабных новых вызовов. И он с честью справляется с задачей.
Начиная с Мурада I правители державы османов титулуются султанами - по своему закономерный и даже несколько запоздалый символический шаг. Но куда важнее - другое. Мурад создаёт две системы, которые много лет будут для османского государства основополагающими столпами: условных владений - тимаров и наборов девширме.
Уже при Орхане акынджи становятся чем-то вроде реестровых казаков. Стать вольным воином приграничья можно лишь подав письменную рекомендацию имама, которая в свою очередь служит основанием для занесения юного гази в соответствующий государственный список. В 1350-е годы он насчитывал порядка 2000 имён. Желающих же было гораздо больше. Возникала развилка. Если расширить список, то доля добычи, приходящаяся на одного воина, неминуемо упадёт ввиду резкого роста их общего количества. Акынджи окажется заинтересован в дополнительных источниках дохода - как минимум, более стабильных. И их ему предложит знать, превратив в оплачиваемого бойца частной дружины. Если же не расширять, то социальное давление снизу может постепенно сделаться опасным.
У османов был опыт соприкосновения с условным земельным держанием - византийскими прониями. Да и акынджы уже иногда получали в дирлик доходы от какой-то земельной собственности. Опираясь на эти основы, Мурад I создаёт сословие тимариотов. Акынджи существуют в жесткой привязке к пограничью-уджу. Владения-тимары разбросаны по всей территории османского государства. В мирное время над тимариотом нет начальника в виде удж-бея, они не нуждаются также и в знатных покровителях, а своим достоянием обязаны исключительно султану. Принципиальное отличие тимарной системы от западноевропейского феодализма - горизонтальное равенство. Все тимариоты в правовом отношении эквивалентны. Нет феодальной лестницы вассал-сюзерен. И нет наследования земельного владения иначе, чем по соизволению султана. Больше всего параллелей тимарная система имеет с отечественной поместной допетровского времени. Сходств очень много. В том числе постепенное сближение «помещиков» и «вотчинников». Султаны настойчиво продвигали ту линию, что вся земля в принципе есть собственность и достояние монархии. Понятно, с такой позицией не были готовы просто так согласиться местные беи и прочие владетели, ещё недавно едва ощущавшие над собою какую-то верховную власть - прямо как некогда Осман I в Конийском султанате.
Мураду I в момент смерти Орхана пришлось соперничать за престол с братом Халилом и дядей Ибрагимом. Он отлично понимал, что непрочность порядка наследования создаёт для знати широкие возможности по оказанию силового давления на правящий дом. Влиятельные беи. Беспокойные акынджи. Тимариоты, которые однажды неминуемо начнут цепляться за землю, полученную пусть султанским повелением, но всё-таки от ранее уже владевших ею дедов и отцов. Требовалось нечто ещё - мощная и находящаяся в постоянной готовности сила, лично преданная монарху, всецело зависимая от него одного. И появляется девширме, «налог кровью»: из христианских сельских общин брался в среднем каждый пятый неполовозрелый мальчик от 8 до 16 лет.
Балканская традиция изображает его как одну из наиболее жестоких форм угнетения, созданных завоевателями, практически акт геноцида. Насильственно обращенные в ислам, жертвы «налога крови» навсегда выпадали из родной этнокультурной среды и даже утрачивали свои изначальные имена. Больше того, порой всё подаётся так, будто именно в этом и заключался основной смысл девширме: систематическая кража генофонда, методичное «переваривание» подчинённых народов, которые было бы слишком накладно просто предать мечу. Да, «налог кровью» способствовал упрочению османского господства над вошедшими в состав их державы христианскими этносами, однако для Мурада I данный аспект выступал в лучшем случае приятным побочным эффектом. Много важнее, чем влияние учреждение девширме на греков и славян для султана было воздействие данного нововведения на тюркскую часть социума. В прежнем османском войске, сильнее чем любая другая часть общества проникнутом традициями племенной демократии, было непросто насаждать дисциплину и беспрекословное повиновение назначенному свыше начальству. Набранные по девширме люди считались личными рабами монарха, которых тот мог муштровать и карать за оплошности по своему усмотрению, никак не скованному правовой традицией, сложившейся для свободных мужчин-мусульман. Главное же - за новым воином или Yeni Çeri, что со временем превратилось в слово янычар, не стоял никакой клан. Вне собственной изолированной среды набранные по девширме юноши не имели ровно никаких социальных связей. Всё их материальное достояние, права и жизненные перспективы проистекали из службы султану. Вне её они становились никем. Безродными, лишенными трудовых навыков как бы мусульманами, в искренность приобщения которых к исламу никто не верил. Более преданные и сплоченные чем акынджи, постоянно боеготовые и собранные в кулак в отличие от тимариотов, янычары уже в начале XV века становятся главной ударной силой султанов. И во внешних конфликтах, и внутри страны.
Важно понимать следующее. Османы не взяли систему девширме из воздуха. Они скрестили две очень давно известные практики. Многие кочевые народы, вступившие в эру бурной экспансии, в том числе тюрки, или широко прославившиеся этим монголы, вводили на захваченных территориях «налог кровью», насильственно включая какую-то долю населения в состав собственного войска. С другой стороны с IX века на Ближнем Востоке имелся широко известный пример создания армии из оторванных от родной социальной среды рабов - мамлюки. Невольники, к слову тюрко-кипчакского происхождения, массово приобретались на рынках в очень молодом возрасте, а затем воспитывались как воины, всецело зависимые от правителя-покупателя. В теории мамлюки должны были представлять собой самую послушную и преданную армию из всех возможных. Вот только на практике к эпохе формирования османской державы история дала более чем убедительные примеры обратного - и тот же Мурад I не мог о них не знать. В 1250 восставшие мамлюки убили султана Египта аль-Муаззама, а в 1254, отказавшись даже от формального сохранения на троне династии Айюбидов, стали править самостоятельно. Отсутствие родовых связей и постоянная ротация не помешали возникновению у мамлюков внутрисословной солидарности и осознания ими своих обособленных интересов. Вдобавок в определённый момент рабы-воины получили право обзаводиться семьями. Появились мамлюки по рождению, а затем и внутрисословные династии, которые сплоченными усилием оттирали от офицерских постов вновь купленных на невольничьих рынках собратьев. Информированный читатель знает, что однажды сходная трансформация случится и с янычарами. В 1566 году им будет дозволено жениться и заводить собственное хозяйство. Последствия оказались самыми драматическими, но о них мы ещё подробно поговорим позже. Так или иначе, уже в 1370-х Мурад I должен был предвидеть подобную перспективу, имея перед глазами образец в лице мамлюков. Но всё равно он пошёл на создание системы девширме, сознательно приняв риски.
Примерно 80 лет османская государственность развивается и растёт в духе заложенного Мурадом вектора. Триумфы, такие как молниеносный захват Болгарии, сменяются чудовищным крахом Ангорской битвы, где Баязид I потерпел тяжелейшее поражение от Тамерлана, однако столпы стоят. Но вот происходит великое событие - Мехмед II 29 мая 1453 овладевает Константинополем.
И наступает пора перемен.
До 1453 года османская держава, хотя этнические сельджуки вероятно составляли заметно менее половины от общей численности её населения, являлась тюркским государственным проектом. Линия преемственности возводилась к Конийскому султанату. Из тюрок-сельджуков состояла практически вся элита - и даже возникновение корпуса янычаров этого факта не изменило. Хорошим показателем здесь является этническое происхождение султанских великих визирей. От момента учреждения у османов данной должности вплоть до 1453 года все они были тюрками. Но вот во главе султанского правительства оказывается Заганос-паша. По поводу его корней ведутся активные споры. Вероятнее всего он являлся взятым по системе девширме албанцем, обращенным из католицизма в ислам. Существуют и иные гипотезы, однако совершенно точно тюрком-сельджуком Заганос-паша не был. Равно как и пять великих визирей, сменивших его на посту.
То, что новая тенденция обозначилась в 1453, глубоко неслучайно. Как и многие до них, османы поддаются на римско-имперский искус. Интересно наблюдать, как эволюционирует позиция Мехмеда II в первый месяц после взятия Константинополя. Исходно султан позиционирует себя как справедливый и довольно милостивый, но всё же завоеватель, покоривший чужой город клинком. Он выбирает себе долю из добычи, а голову последнего ромейского императора Константина XI сперва выставляет на всеобщее обозрение в городе, а затем пересылает её в драгоценной шкатулке от одного мусульманского правителя к другому. Прежние греческие элиты обращаются в рабство (впрочем с возможностью самовыкупа высшей аристократии). Помимо прочих становится невольником и вывозится в Анатолию видный представитель чёрного духовенства Константинополя Геннадий Схоларий - известный и влиятельный противник унии православия с папским престолом. Однако ближе к концу лета его отпускают и позволяют чуть позже избраться патриархом, возобновляя линию церковной преемственности, оборвавшуюся было со смертью в ходе штурма Афанасия II. Когда в январе 1454 Схоларий был возведён на престол, Мехмед II принимает на себя в ходе церемонии роль византийского императора. Ещё раньше султан берёт титул «кайсар и-Рум» - царь Римский. Начиная со второй половины 1450-х тюркский государственный проект превращается в универсалистскую империю. И возникает система миллетов...
Исходно миллет - богословский коранический термин, близкий по смыслу к такому понятию, как конфессия. У него отсутствовало политико-правовое содержание. Мехмед II называет этим старым именем новую форму организации общественной жизни. Ислам традиционно допускает существование в рамках мусульманского государства «людей Писания», то есть христиан и иудеев, при условии внесения ими дополнительного налога-выкупа - джизьи. По понятным причинам иноверцы не входят в умму, что автоматически изолирует их от ряда осуществляющихся в её рамках социальных практик и формирует некоторую автономию. Однако только османские султаны, начиная с Мехмеда II, превращают религиозные общины в корневой элемент организации всей государственной системы. Как и многие другие явления (вспомним о девширме), миллеты оцениваются классической балканской историографией в качестве очередного механизма угнетения, цементировавшего неполноправный статус покорённых народов. Оставим до поры за скобками поздний период существования Османской империи, когда целый ряд старых институтов претерпел глубокую внутреннюю трансформацию. Там ситуация стала иной. Однако, если говорить о первоначальном замысле… Действительно по сравнению с мусульманами представители иных миллетов были вынуждены нести дополнительные повинности и сталкиваться с некоторыми ограничениями. Вот только аналогичным являлся в этом отношении и прежний порядок. Неравенство членов уммы с зиммиями - одна из фундаментальных черт политического ислама. Зато в рамках своего миллета у составляющей его общины могла появиться как бы параллельная знать, собственная иерархическая пирамида и элиты на верхних её этажах.
В чём вообще суть? Каждая конфессия (православные или Рум-миллет, армяне армянской церкви, армяне армяно-католической церкви и вообще католики, а также иудеи) получали своего главу, утверждаемого в таком качестве султаном. Как правило, им выступал человек, занимавший уже существовавший пост - скажем, Константинопольского патриарха, или Католикоса, но при отсутствии такового некая руководящая позиция создавалась османами намеренно. К примеру, так появился Хахам-баши - Главный раввин империи. Принципиально тут, впрочем, другое. Руководитель миллета, будучи духовным лицом, именем монарха получал над своей общиной светскую власть. То же было верно для кадров, назначаемых в свою очередь уже самим миллет-баши. Хода в данную систему со стороны представителям иноверных конфессий не существовало. В том числе это касалось и старой тюркской знати. Вновь созданные миллеты разделили прежде цельное османское общество, где высшее сословие было представлено почти исключительно тюрками-сельджуками, на стыкуемый воедино монархией конгломерат, в котором одна часть могла влиять на другую только при посредстве центрального передаточного звена - султанской администрации. В известном смысле через миллеты Мехмед II вывел всё немусульманское население империи в свою опричнину, где больше не действовала прежняя правовая традиция.
Новая система нанесла тяжкий удар по аристократии бывших славянских государств Балкан. В её рамках для неё просто не оставалось свободной ниши. История знает множество примеров того, как завоеватели, невзирая на всю их жестокость и замешанное на шовинизме высокомерие, оказывались вынуждены инкорпорировать в свой привилегированный слой определённую часть элит покорённых народов, поскольку в противном случае столкнулись бы с тяжелым управленческим кризисом. У османов первой моделью выступала политика вассализации христианских правителей - определённые её черты сохранятся вплоть до самого XIX столетия. Тем не менее, уже с 1460-х годов стартует процесс ликвидации славянской аристократии, окончившийся тем, что к моменту восстановления сербами и болгарами государственности таковой фактически вовсе не осталось. Причём речь вовсе не о беспощадном физическом истреблении - она, если угодно, была ликвидирована как класс. Султаны всё тверже продвигали концепцию собственности монарха на всю землю империи. В случае с родовыми тюркскими беями и плотно прикипевшими к своим участкам тимариотами коса порой находила на камень, однако объединяться с ними находящимся в составе другого миллета христианским владетелям было очень сложно. Как администраторов их успешно заместили получившие светскую власть священники. У султанского двора всегда существовала потребность в новых наделах для формирования тимаров, так что на права славянской знати шёл непрестанный накат. Наиболее действенным способом отстоять их являлся переход в ислам, дававший шанс примкнуть к мусульманской аристократической оппозиции централизаторским усилиям монархии.
В противовес славянам, многие греко-ромейские знатные роды превосходно устроились в системе миллетов. Из их числа традиционно избирались все патриархи, вокруг которых к началу XVI века возникла чрезвычайно влиятельная смешанная прослойка, состоявшая из церковных иерархов (с административными прерогативами в отношении православной общины), бюрократического аппарата и торговцев-откупщиков. Последние обладали в рамках Рум-миллета рядом монополий и собирали львиную долю налогов, что вскоре позволило им сконцентрировать в своих руках огромные богатства. Все эти люди, в массе своей проживавшие в константинопольском районе Фанар, были связаны друг с другом кровными узами и часто восходили к элитам ещё византийской эпохи. Скажем, магнат Михаил с характерным прозвищем Шайтаноглу («Дьяволов сын» в устах тех, с кого «коллекторы» откупщика сдирали три шкуры), считавшийся едва ли не богатейшим после султана человеком империи в середине XVI века, носил древнюю и славную фамилию Кантакузин. Панайоти, Маврокордато, Ипсиланти, Ласкарисы, Мурузи - греческая фанариотская знать жила, управляла с согласия монарха своим миллетом и даже мечтала о реставрации Византии. Исподволь, путём её прорастания изнутри державы османов. Мы ещё возвратимся к этой теме, а пока отметим: далеко не случайно во многих балканских странах слово «фанариот» - синоним коллаборациониста.
Параллельно с введением системы миллетов начинается процесс форсированной бюрократизации Османской империи. Ослабив в той или иной мере всю аристократию, как христианскую, так и мусульманскую, монархия, пользуясь этим, ускоренно возводит чиновную вертикаль. Потребность в управленцах столь остра, что для утоления кадрового голода расширяется и перестраивается набор девширме. Из рабов султана и прежде рекрутировали дворцовую прислугу. Теперь перечень гражданских вакансий радикально расширяется. Значительная доля людей направляется служить в Канцелярию монарха, а ещё одна часть проходит обучение как профессиональные богословы (и, соответственно, судьи-эксперты шариатского права). Этническое происхождение этих администраторов было очень разными. Они могли являться урождёнными греками, болгарами, сербами, албанцами. Но только не тюрками, ведь те как мусульмане под девширме не подпадали. В итоге очень быстро получилось так, что завоёванные, пускай обращенные в ислам, стали на практике править своими покорителями. За XVI век великий визирь сменился в империи аж 42 раза, но лишь дважды этот пост занимали этнические тюрки.
Сложилась в каком-то роде парадоксальная ситуация. В османской державе стал стремительно выходить из моды и даже вытесняться в маргинес… традиционный турецкий язык - староанатолийско-сельджукский! Дипломатическая переписка осуществлялась на греческом, равно как и часть административной. Мусульманское духовенство всегда и везде тяготеет к арабскому уже в силу того, что любой перевод Корана заведомо не считается в исламе равнозначным оригиналу. Язык двора и образованных слоёв Стамбула, который правильнее всего будет назвать османским, конечно, опирался на староанатолийский, однако намеренно стремился обособиться от него. Число заимствованных слов к XVII веку достигло в текстах «высокого стиля» примерно 80 % лексики. Брали из арабского, персидского, греческого. Главное - чтобы поменьше походило на каба тюркче. Это выражение дословно переводится как «грубый турецкий» и использовалось в Османской империи для обозначения необразованного простонародья. Что-то вроде «деревенщина». Много позже, в эру Ататюрка, отцу турецкой нации придётся приложить большие усилия для «ретюркизации» литературного языка, да и младотурки до него столкнулись на этой ниве с большими проблемами.
Султаны же некогда лишь поощряли процесс выработки нового османского культурного стандарта, отличного от тюркского. Это было логичным шагом в рамках общего вектора универсалистской реорганизации их державы. В этническом отношении, к слову, монархи тоже очень быстро размыли свою исконную кровь до ничтожных долей. Сын Мехмеда II Завоевателя султан Баязид II родился от Гюльбахар-хатун - то ли сербки, то ли албанки, а по некоторым легендарным сведениям и вовсе француженки. В происхождении матерей османских монархов много тёмного, в том числе в силу общей закрытости гаремной жизни, однако не приходится сомневаться в тотальном преобладании европеек (особенно славянок) и кавказских черкешенок над турчанками.
Мы привыкли называть правителей Османской империи султанами, но сами они с середины XVI века в первую очередь выделяли два других титула. И оба чётко указывают на универсалистские притязания. Термин «султан» можно перевести с арабского как «единоличный властитель» или даже самодержец. Для ближневосточной традиции главная коннотация здесь - светский характер правления. Примат султана противопоставляется прежде всего господству духовного авторитета - имама. В свою очередь слово падишах - один из пары главных титулов османских монархов в их собственном понимании, происходит от персидского шахиншах, то есть «царь царей», и указывает на наивысшее достоинство, власть надо многими народами. Во втором случае претензия на всеобъемлющий и универсальный характер господства просматривается ещё отчётливее. С 1517 года монархи династии Османов именуют себя халифами.
С этим титулом всё очень непросто. После смерти Мухаммеда первым халифом, то есть заместителем Пророка как главы мусульманской уммы, был избран тесть покойного Абу Бакр. На заре ислама вопрос о том, может ли община всякий раз самостоятельно находить любого достойного с её точки зрения кандидата, или он должен обязательно являться потомком родственников Мухаммеда, оставался открытым. Со временем каноном стала считаться следующая формула: халифом дозволено быть только мужчине-мусульманину из клана курейши, к которому некогда принадлежал Пророк. И при всех многочисленных пертурбациях, затрагивавших исламский мир, веками это правило неукоснительно соблюдалось. Многие халифы из династии Аббасидов были декоративными правителями наподобие японских императоров эры сёгуната. К 1510-м годам действующий халиф Мухаммад аль-Мутаваккиль III жил в мамлюкском Египте и тоже ничем не правил. Всё закончилось, когда османское войско под руководством Селима I взяло Каир.
К 1490-м годам экспансия османов в Европе практически остановилась, уперевшись в мощную преграду, которой было Венгерское Королевство, достигшее вершин своего могущества при Матьяше Корвине. На этом фоне империя предпринимает разворот в Азию. С момента захвата Константинополя важнейшей статьёй доходов для османов служили торговые пошлины. Великий город на берегах разделяющего две части света пролива издревле служил перевалочным пунктом для множества купцов и громадного количества товаров. Вместе с тем, определённую конкуренцию Стамбулу составляли левантийские порты, находившиеся под властью египетских мамлюков. Имелись и иные противоречия. В 1485-1491 состоялась первая Османо-мамлюкская война, завершившаяся стратегической ничьёй и обоюдным признанием сложившегося статус-кво. Спустя 25 лет в 1516 султан Селим I предпринял новую попытку сокрушить египетских султанов. Причин было несколько. Мамлюки налаживали связи с установившейся в 1501 новой персидской династией Сефевидов, почти сразу ставшей смертельным врагом османов, но в то же время оказались ослаблены противостоянием с португальцами, претендовавшими на господство в Индийском океане и наносившими тяжелый ущерб морской торговле египтян. Главное же - Селим чувствовал свою силу.
В 1514 году османы предприняли вторжение в сефевидский Иран, одержали убедительную победу в Чалдыранской битве и взяли Тебриз - столицу шаха Исмаила.
Да, в итоге из-за проблем со снабжением им пришлось оттуда уйти, а вообще война с персами затянулась аж до 1555, но Селим Явуз успел опробовать ряд новых тактик и удостовериться в их действенности.
Сама по себе история османских завоеваний в Азии, которые известны широкой публике несравненно меньше европейских, чрезвычайно интересна, однако она выходит за рамки данной работы. Говоря коротко, Селим полностью разгромил Египет всего за две кампании 1516 и 1517 годов. Считавшаяся очень сильной ещё с тех времён, когда она успешно дала отпор монголам, мамлюкская конница не сумела ничего противопоставить массово вооруженным огнестрелом и прекрасно подготовленным янычарам. Впервые на Ближнем Востоке обе стороны активно использовали в полевых сражениях артиллерию, однако и здесь преимущество было за османами. Наконец, армия Селима продемонстрировала лучшую организацию, более высокий уровень дисциплины. В конечном счёте она была попросту современнее мамлюкской. Средневековье, невзирая на всю свою доблесть (отвагой египетского султана Туманбая восхищались даже османы), с треском проиграло Новому времени.
Вскоре после того как в апреле 1517 ему прислали ключи от Медины и Мекки, Селим I провозгласил себя халифом.
Этот акт не имел прецедентов во всей истории арабо-мусульманской цивилизации. Абсолютно все понимали, что османский султан узурпирует роль заместителя Пророка просто по праву сильного, а наскоро выдуманные истории, привязывающие происходившую от сельджукского бея династию к клану Курейши - фикция. Только вот спорить никто, кроме и так сражающихся с Селимом иранских Сефевидов, не отважился. Великая Порта стала гегемоном исламского культурно-политического пространства. Более интересно, впрочем, то, зачем султан присвоил непосредственно себе статус халифа, отказавшись от проверенной временем практики сосуществования с марионеточным, но законным представителем рода Аббасидов. Из одного тщеславия? Отнюдь. Во-первых, это был жест, демонстрировавший и утверждавший универсалистский характер османской монархии - больше не тюркской, а претендующей на власть надо всем мусульманским миром (и в пределе - над человечеством вообще). Во-вторых, что ещё существеннее, став халифами, султаны начали превращать в пределах своей империи умму в ещё один миллет - в том понимании, какой придал этому термину Мехмед Завоеватель. Прежде, основываясь на сочетании шариата и традиции, исламская община обладала устойчивыми механизмами самоуправления. Местные улемы обретали свои полномочия (в частности судебные) как знатоки Корана и Сунны, а главное - просто авторитетные люди, уважаемые своими односельчанами. Либо примерно так же часто они были связаны с региональной знатью, будучи вторыми и третьими сыновьями влиятельных родов. Теперь на место всего этого приходит иерархия бюрократического толка, даже более строгая, чем структура христианской Католической церкви. Султаны - полностью в духе системы миллетов - выдумывают пост муфтия, то есть своего заместителя по духовным вопросам с правом издания фетв. Те в свою очередь назначают нижестоящих чиновников от духовенства. В конечном счёте всё доходит до городского шариатского судьи-кади, отныне вершащего правосудие именем халифа и падишаха всё более стандартизированным и ориентирующимся на государственные предписания образом.
Селим I Явуз, ярко блеснув за те немногие годы, что ему довелось находиться на троне (всего 8 лет с 1512 по 1520), и увеличив территорию своей державы едва ли не на 70%, скончался в 54 от скоротечной болезни.
Ему на смену пришёл султан Сулейман, известный в собственно османской традиции как Кануни, то есть Законодатель, но вне Турции широко прославленный под прозванием Великолепный. Его 45-летнее правление считается золотым веком Османской империи, периодом её наибольшего могущества. И это действительно было так. Высокая Порта являлась в середине XVI века одним из самых мощны и развитых государств планеты. Но что именно делало её таковым? Обобщим и подытожим результаты эры становления османского государства.
Термин «абсолютизм» принято увязывать с европейскими монархиями Нового времени, особенно французской. Здесь важно понимать следующее. Формально власть государя объявлялась неограниченной задолго до эпохи того же Людовика XIV и в огромном количестве стран. Истинная сущность абсолютизма - не в возвеличивании фигуры монарха, а в появлении общезначимого, цельного и постоянно действующего механизма государственного контроля за всеми или почти всеми сторонами общественной жизни. Он не исключает сословных привилегий, однако они уступают силе принуждения к единому для каждого законному порядку. Возьмём ту же Францию. Как и в Средние века, благородный шевалье имеет гораздо больше прав, чем простолюдин из третьего сословия. Тем не менее, если два дворянина, статус которых допускает ношение оружия, даже по обоюдному согласию скрестят клинки на дуэли, в соответствии с принятым в 1626 году настояниями Ришелье указом их должны казнить. Почему? Они покушаются на государственную прерогативу: лишь у монарха, его волей и именем, есть полномочия отнимать чью-то жизнь в пределах Французского королевства!
По мнению автора настоящей работы именно османы первыми выстроили абсолютную монархию, да ещё и сумев скрестить её с универсализмом. Судите сами. К началу правления Сулеймана Кануни султаны объединили в своём лице высший светский и духовный авторитет. Их указы, приобретая в зависимости от необходимости соответственно форму фирманов или фетв, могли затрагивать любую сферу социальной жизни. Османская монархия, последовательнее и полнее чем кто-либо ещё, подчинила своему верховному арбитражу поземельные отношения, превратив всю оставшуюся аристократию в условных держателей. Она создала развитую бюрократическую пирамиду, менее засоренную влиянием сословных институтов, чем любая западно и центральноевропейская. Наборы девширме служили великим уравнителем. Ставший за год до смерти Сулеймана Великолепного великим визирем выдающийся османский государственный деятель Мехмед Соколлу был по рождению сербским крестьянином. Кадры готовились профессионально. В рамках дворцового комплекса Топкапы существовала школа Эндерун. Рабов Порты обучали там очень разным специальностям, вплоть до смотрителей бань, парикмахеров, борцов и музыкантов. Однако главный курс из семи ступеней был нацелен именно на подготовку квалифицированных администраторов.
Когда большинство европейских монархов ещё пробавлялись в качестве верховного органа управления полностью проникнутыми сословным духом Королевскими советами, куда недостаточно родовитый человек попасть не мог никак, в Османской империи Диван уже в середине XVI века функционировал как полноценное правительство - постоянное, с чётким разделением сфер ответственности между профильными визирями и обширными правами. В том числе в финансовой сфере. Во Франции в 1561 году была впервые учреждена должность Суперинтенданта, как лица, заведующего государственными расходами. У османов в это же время составляются отдельные бюджеты для каждого миллета. В Европе середины XVI столетия полноценные регулярные армии имелись лишь у испанцев с их терциями и французов с ордонансными ротами, а также наёмными отрядами длительных контрактов. Сильное постоянное войско создал было венгерский король Матьяш Корвин, однако после его смерти знать быстро откатила всё назад. В 1550-м году корпус стрельцов появляется в армии Русского царства. Османские янычары имели правильную регулярную структуру уже на рубеже XV-XVI веков.
Абсолютистская государственная машина удачно дополнялась имперским универсализмом. Наборы девширме не знали национальных различий - только религиозные. Связанные со службой социальные лифты одинаково хорошо работали для выходцев из любого христианского этноса. Исключение таким образом составляли лишь иудеи и до поры тюрки и арабы как мусульмане, но с 1520-х годов исламские общины массово обращаются к султану с прошениями включить в наборы и их. Вот тебе и чудовищный угнетающий налог кровью! Нет, бесспорно для многих семей отбор сыновей по девширме становился настоящей трагедией, но нередки были и случаи, когда родители сами всячески способствовали попаданию ребёнка в набор.
Многие авторы обращали внимание на то, что долгое время, вплоть до рубежа XVI-XVII веков, присоединённые султанами христианские земли практически не знают массовых восстаний под сепаратистскими лозунгами. На османском фронтире - в Венгрии, Трансильвании, Молдавии - большая часть выступлений за восстановление или упрочение независимости инициируется аристократией. Жизнь под султанской властью виделась балканскому простонародью лучшей долей, чем возвращение к феодальному порядку, по-прежнему господствовавшему у их христианских соседей. Османы не стеснялись давать шанс подняться даже представителям до конца ещё не покорённых народов. Пияле Мехмед-паша - второй визирь, многолетний капудан паша, то есть главком флота, человек, породнившийся с правящим домом (стал мужем дочери будущего султана Селима II в бытность того престолонаследником) происходил из семьи венгерского сапожника. А взяли в набор его вскоре после битвы при Мохаче, когда даже южная Венгрия толком османской не стала.
Пиком имперского великодержавия Высокой Порты можно считать десятилетие с 1545 по 1555 год. За этот период османы успевают придать реальное содержание вассальным клятвам крымских Гиреев, заключить в 1547 Адрианопольский мир с австрийцами, согласно которому те признали создание в центральной Венгрии нового пашалыка и согласились выплатить контрибуцию. На Ближнем Востоке армия Сулеймана I в 1548 году взяла Тебриз - в четвертый раз, считая от начала войны с Сефевидами. Османы проникают на Кавказ: в1552 они овладели Ереваном, в1554 - Нахичеванью. В мае 1555 персы были вынуждены заключить мир в Амасье, по которому признали потерю Месопотамии с Багдадом и юго-восточной Анатолии. Экспансия развивалась даже в Африке: в августе 1551 султанский флот овладел Триполи, и вскоре вся Триполитания (современная Ливия) подчинилась Сулейману. Четырьмя годами позже османы предпринимают поход в Судан, они покоряют Эритрею и часть Эфиопии. Наряду с Карлом V Габсбургом, Сулейман Кануни являлся величайшим властителем современного ему мира. Но именно этот блеск надолго ослепил османский правящий класс, не замечавший первых проявлений кризиса, который с годами приведёт империю к упадку.
Пришло время взглянуть на оборотную сторону медали сулеймановского великолепия.
В Европе первой половины XVI века произошла информационная революция. Широкое распространение книгопечатанья и всё большее его удешевление привели к тому, что возникает продукция, ориентированная на массовый спрос. Появляются многотиражные буклеты, брошюры, карикатуры, новостные листки. В 1605 году в Страсбурге начинает издаваться первая регулярная газета, то есть возникает регулярная периодика. Неотделимой от печатаной книги становится ближе к концу XVI столетия сфера образования. В Османской империи первые печатные книги на государственном языке будут изданы лишь в 1720-е годы! Почему так поздно? Техническая возможно имелась - собственно, ещё в 1490-м османскими евреями была напечатана книга «История народа Божьего» Иосифа бен Гориона. Вот только заниматься её изданием и распространением пришлось тайно. В 1567 Абгар Токатеци в Константинополе открыл армянскую типографию, однако просуществовать ей удалось совсем недолго. Издержками миллетной системы была тесная до степени смешения связь чиновничества с духовенством. Священники сделались чиновниками, но справедливо и обратное. У османских администраторов имелись особенности и интересы, не свойственные европейским. Духовенство стремилось к установлению завязанной на религию культурной монополии. Бессильное диктовать свою волю двору, где вовсю развивались специфические ближневосточные формы куртуазности и процветала, например, светская поэзия, сообщество чиновников-священников с удвоенным усердием давило на простолюдинов. В Османской империи просто не существовало внерелигиозного образования. Даже в Эндеруне вероучительный аспект занимал чем дальше, тем более высокое место. Не сложилось у османов ничего похожего на европейские университеты. Первое относительно близкое заведение возникло лишь в 1773 под именем Школы военно-морской техники. По большому счёту университетского образования в Османской империи не было до самых 1860-х. Турецкая Академия наук вообще оказалась учреждена лишь в 1993! У османов не сложилась та институциональная база, которая позволила христианской Европе вступить на излёте XVII столетия в эпоху Просвещения.
Впрочем, это была ещё меньшая из османских бед. С развитием морских перевозок и углублением освоения Нового Света центр глобального товарообмена смещается в Атлантику, уменьшая значимость прежних торговых маршрутов, таких как Великий шелковый путь. Казалось бы, с этим османы ничего поделать не могли. Разве только Аллаху под силу перенести Стамбул с Босфора на атлантическое побережье. Но никогда султаны не пытались по-настоящему активно бороться за господство над другим океаном - Индийским, хотя там у них имелись хорошие шансы на успех. Вернее, всё несколько тоньше. Военный флот османов многократно сходился в бою с португальцами на протяжении всей второй половины XVI века. Порой проигрывая, но нередко и побеждая. Однако за вытеснением выходцев с Иберийского полуострова и уничтожением их факторий толком ничего не следовало. Османские торговцы не замещали их в полной мере как грузоперевозчики. В первую очередь медленная раскачка объяснялась нехваткой свободных средств и отсутствием механизмов их быстрого аккумулирования. Западная Европа ещё в позднем Средневековье хорошо развила банковское дело, а к началу XVII века в ней возникли такие явление как биржевые торги и акционерный капитал. Османские частные финансы пользовались инструментарием, мало отличающимся от того, какой был в ходу у купцов Конийского султаната. Ссуды, причём без надлежащего юридического оформления взаимных обязательств. Ростовщичество. Именно в торгово-финансовой сфере как нигде в империи проявлялся национальный партикуляризм. Свои помогали собрать средства своим. Засилье диаспор же мешало до конца сформироваться общему рынку ценных бумаг. Наконец, гораздо более надёжными, чем рискованная заморская торговля, основной массе дельцов виделись широко распространённые у османов откупа. В Европе XVII века сами монархи порой выступали пайщиками некоторых коммерческих предприятий, придавая им тем самым новое качество: яркий пример здесь - Ост и Вест Индские компании. Османским султанам нечто похожее в голову бы не пришло.
Стамбул являлся в промежутке с 1500 по 1750 самым населенным городом Европы, а по некоторым оценкам и всего мира.
Хватало в империи и других центров, пусть и уступающих на порядок главному мегаполису, но всё-таки вполне развитых. Адрианополь/Эдирне, Дамаск, Багдад, Александрия и Каир - во всех этих городах были широко представлены разнообразные ремесла. В XVI веке османы ничуть не хуже европейцев лили пушки и вообще работали с металлом, в Изнике и некоторых других местах изготавливали великолепную керамику, развивалось ткачество - в том числе совершенно потрясающих ковров. Обрабатывалась и высоко ценилась ангорская шерсть. Но почему-то в Англии в середине XVI века овцы начали активно «есть людей» - стартовал процесс первичного преобразования сельского хозяйства в мануфактурно-индустриальном духе, а у османов ничем подобным не пахло ни тогда, ни даже полтора столетия спустя. Кто сгонял крестьян с общинных земель на Альбионе, замещая их скотом? Мелкопоместный дворянин-джентри, пользуясь своим безоговорочным правом собственника. Оттоманские тимариоты не обладали им. К тому же, обязанные служить, они в принципе не могли подолгу заниматься хозяйственными вопросами, предпочитая не трогать то, что работает.
На рубеже XVI-XVII веков число жителей Османской империи было сопоставимо с населением Франции - самой многолюдной страны Европы того же периода и составляло примерно 20 000 000 человек. Однако площадь оттоманской державы была гораздо больше владений династии Бурбонов.
Неравномерность распределения людей в сочетании с естественно-географическими факторами (обилие горных цепей, пустынь и прочих преград), препятствовала формированию у османов подлинно единого рынка, закрепляла разделение страны на очень несхожие по уровню развития и потребления хозяйственные районы. Стамбул блистал, превосходя по качеству жизни практически любую другую европейскую столицу (в том числе за счёт обладания сохранившейся со времён Византии эффективной системой водопроводов и канализации). Одновременно где-нибудь на стыке Месопотамии и Анатолии кочевой тюркский и курдский субстрат существовал в совершенно средневековых социально-экономических реалиях. Наряду со сравнительно небольшим размером наделов-тимаров это замедляло утверждение в общеимперском масштабе крупного товарного производства.
Но самый большой и опасный кризис, как-бы объединивший, вобравший в себя все остальные и придавший им синергетический эффект, можно назвать военно-сословным. Конец XVI века ознаменовался снижением эффективности на полях сражений конного дворянского ополчения. Этот эффект затронул далеко не только османов, но всю Европу, побудив многие государства начать глубокие военные реформы, итогом которых в большинстве из них стало окончательное утверждение регулярных форм организации армии. Набранные из тимариотов кавалерийские отряды сипахов, некогда выступавшие основой султанского войска, начинают постепенно сдавать свои позиции уже с 1550-х. Так, в ходе Австро-турецкой войны 1552-1559 они сталкиваются с немецкой пехотой, применяющей тактические приёмы, характерные для испанских терций, которым османская дворянская конница мало что могла противопоставить. Вследствие этого неуклонно повышается значение янычаров, как профессиональной и регулярной вооруженной силы. Растёт их численность - от примерно 14 000 бойцов к моменту смерти Сулеймана Великолепного в 1566 до почти 40 000 в начале XVII века. Пользуясь своей возросшей значимостью, а также «пересменкой» на престоле, янычары, о чём уже говорилось ранее, выбивают для себя в самом начале царствования султана Селима II принципиально важную реформу: право жениться, обзаводиться собственным хозяйством и оставлять наследство потомкам (прежде по смерти отдельно взятого солдата его имущество переходило в собственность полка-оджака).
Говорят, если повышать температуру воды постепенно, то лягушка не замечает, что её варят. Перемены, вызванные решением 1566 года, накапливались медленно, притупляя бдительность османского правящего класса. Свою роль в том, что их не распознали и не купировали своевременно сыграло также то, что трон последовательно занимали очень слабые султаны. Селим II вошёл в историю под красноречивым прозвищем Пьяница. Сменивший его Мурад III мало занимался государственными делами, предпочитая им гаремные наслаждения. Это повлекло за собой существенное укрепление положения приближенных к престолу женщин. Как следствие уже после смерти Мурада реальная власть перешла в руки не столько Мехмеду III, сколько его матери Сафие-султан. Наконец Ахмед I после скоропостижной кончины предшественника от сердечного приступа (видимо вызванного чрезмерным ожирением) вступил на трон тринадцатилетним мальчишкой.
Слабость монархов могли бы компенсировать могущество и прозорливость их советников, в частности великого визиря. Вот только сила силе рознь. Большую часть критически важного периода 1580-1590-х годов великим визирем являлся Коджа Синан-паша. Это был смелый и волевой человек, обладавший солидным военным опытом, но в то же время весьма скверный администратор, а главное - известный на всю империю взяточник. Синан-паша оставил после себя одно из самых больших состояний в османской истории: только наличными оно насчитывало 600 000 дукатов золотом и 29 000 000 акче серебром. Для сравнения годовой доход империи в конце XVI века оценивается примерно в 10 000 000 дукатов.
После Синана на посту великого визиря началась чехарда, а к 1610-м стало поздно - лягушка благополучно сварилась.
Во-первых, для значительной части (вероятно, большинства) янычаров служебное жалование перестало быть основным источником дохода. Во-вторых, с 1580-х годов действующие бойцы корпуса начинают распространять свой статус на собственных детей и де-факто передавать им место по наследству. В 1594 сложившаяся практика была легализована через позволение записываться в янычары добровольцам-мусульманам - с согласия полковника-чорбаджи соответствующего оджака. Естественно те в первую очередь «тянули» родственников текущего личного состава. Янычары окончательно превращаются в сословие, причём крайне специфическое, открытое и закрытое одновременно. Система девширме по-прежнему работает, а значит в корпус продолжается приток свежей крови извне. Вместе с тем, внутри него формируются и укрепляются семейные кланы, узурпирующие все наиболее важные посты. Вспомним о мамлюках - как ни старались османы избежать этого, теперь они получили ровно те же проблемы, с которыми некогда столкнулись египетские султаны-Айюбиды. Одновременно сохраняющаяся нестабильность престолонаследия придаёт янычарам ещё и черты римской преторианской гвардии. Вступая на трон, султаны вынуждены насильственным путём избавляться от родственников, способных выступить как потенциальные альтернативные претенденты. Мехмед III казнил аж 19 собственных братьев. Силовой опорой подобных действий неизменно являлись янычары: находящиеся непосредственно в столице и постоянно боеготовые. Традиция преподнесения подарков по случаю воцарения нового монарха была в Османской империи старой. Однако в первые десятилетия XVII века «джулус бахшиши» («подарок восшествия») превращается в обязательный выкуп, который султан платит янычарам за их поддержку. Отказ грозил самыми суровыми последствиями.
Янычары как и все капыкулу - «слуги Порты» не несли в пользу казны никаких денежных податей. В классической системе это было логично. Теперь, когда множество действующих бойцов корпуса стало заниматься коммерцией, отсутствие налогового бремени превратилось в мощнейшее конкурентное преимущество. Но как проверить, является человек янычаром, или нет? Прежде всё было просто: бойцы корпуса находились на казарменном положении. К XVII веку они жили дисперсно семьями тут и там. В распоряжении чорбаджи имелись полковые списки, да только откуда они у сборщиков налогов, присматривающих за каким-нибудь базаром? Средством верификации принадлежности лица к янычарскому сословию стали особые билеты (эсаме), по которым тем выдавали жалование. Вроде бы просто. Вот только, повторюсь, получаемые за службу средства давно стали для львиной доли янычар глубоко вторичным источником дохода. Как следствие, эсаме начинают ходить по рукам. Ими торгуют напропалую, используют как залоги. Число мнимых янычар, способных при этом предъявить эсаме, растёт с потрясающей быстротой. Любой торговец мечтал обзавестись подобным билетом, ведь он защищал его от мытарей, да и вообще от многих проблем, ведь с представителями буйной и опасной янычарской братии старались не конфликтовать без крайней нужды.
Наконец, пользуясь нарастающим хаосом с эсаме, по былым порядкам наносится добивающий удар. Людям свойственно со временем терять боеспособность - в силу возраста или из-за травм. Утратившие ценность в качестве воинов, набранные по девширме кадры были лишены связей с родственниками и ценных трудовых навыков, а потому нуждались в государственной заботе. Не выплачивая им жалования, султанское правительство сохраняло за отставными янычарами права состояния, что, наряду с накопленными за годы службы деньгами, обеспечивало им пристойную жизнь. Данная категория экс-военнослужащих носила название мютекаиды. По аналогии с ними детей действующих бойцов корпуса, ещё не пригодных к действительной службе, стали определять как «сверхштатных» (тасслакджи) янычар, ожидающих возможности занять вакантное место. К 1620-м аналогичным образом «прикрепляться» к тем или иным оджакам стали уже не только потомки представителей его актуального состава, а все подряд в обмен на те или иные услуги, оказываемые чорбаджи и прочей войсковой старшине, либо попросту за плату.
В формальные янычары ринулось множество турок всех сословий (горожан, цирюльников, ремесленников, мелких торговцев и так далее). Они или записывались в сверхштатные тасслакджи, или даже сразу получали статус отставных мютекаидов/отураки. Забегая вперёд, к середине XVIII века положение дел примет до гротеска катастрофические формы: в янычарском корпусе будет числиться едва не половина мужского населения империи!
Стихийно сложился крайне опасный для властей союз городской улицы (в том числе стамбульской) и непосредственно реальных янычаров, обладающих оружием и боевым опытом. Массам простонародья было выгодно менять свой сословный статус. Вдобавок между полком-оджаком и «его» тасслакджи устанавливались связи, напоминающие римскую клиентеллу - или, если угодно, типичное для преступного мира «крышевание». С другой стороны янычары, помимо чисто финансовых бенефиций от продажи эсаме и рэкета, получали от поддержки широкими слоями горожан весомую политическую выгоду. Она мешала властям создать адекватную замену или просто альтернативу ставшему чересчур самовластным янычарскому корпусу. Наконец стоит отметить религиозный фактор. Янычары были тесно связаны с дервишским суфийским орденом бекташи. Эти контакты установились ещё на ранней стадии существования системы девширме, когда в группы недавно обращенных в ислам вчерашних христианских юношей в обязательном порядке требовалось помешать «полкового священника». За несколько столетий они укрепились в неразрывное единство. Бекташи служили проводниками янычарского влияния в сельской местности, давали им мощное оружие пропаганды в виде речений почитаемых проповедников и мистиков. Всё те же дервиши послужили мостом между янычарами и мусульманским духовенством вообще. Позднее эти две могущественные силы систематически будут общими усилиями срывать попытки правительства двинуться по пути модернизации - каждая исходя из собственных интересов, конечно. Вообще нельзя не отметить некоторой иронии в том, что сформировался именно такой альянс. Нормы ислама, принятые у бекташи и особенно янычар, сильно отличались от традиционных канонических подходов. Яркий пример - бойцы корпуса в большинстве своём не соблюдали запрет на употребление алкоголя, а многие прямые указания Корана предпочитали трактовать как аллегории.
Изменения, произошедшие с янычарами, отрицательно сказались на их качестве как военной силы. Уже во второй половине XVI века османы уступали своим европейским визави в отношении тактики пехотного боя. Когда их противники всё чаще действовали в терциеподобных формированиях, способных организованно и осмысленно перестраиваться в ходе сражения, янычары знали только довольно условное группирование клином. XVII столетие породило в Европе линейную тактику, стрельбу шеренгами и другие новации. Соединившись с переменами в кадровой сфере, они произвели подлинную военную революцию. Вольнолюбивых и непостоянных наёмников начинают сменять рекруты, которых было много легче загнать в рамки жесткой дисциплины и, пользуясь этим, вымуштровать, доводя их базовые навыки действий в строю до автоматизма. В противовес этому у османских янычар тактическая составляющая не только не укрепляется, но даже деградирует. Причиной тому было снижение качества офицерского состава, сопровождающееся общим падением дисциплины. Если в европейских армиях после Тридцатилетней войны чем дальше, тем больше укрепляются принципы профессионализма и единоначалия, то янычарские командиры, в принципе немногочисленные, сохраняли свои звания лишь в пределах тех полков, где служили, теряя их в случае перевода. В сочетании с нарастающей клановостью это вело к тотальной узурпации офицерских постов наиболее состоятельными и обладающими значительным числом клиентов людьми, безотносительно их воинских компетенций. Да, в Европе (впрочем, не везде), бытовала практика продажи должностей и заочной «службы» дворян-недорослей, но при номинальном начальнике с конца XVII века в подразделении непременно имелся и квалифицированный специалист. У янычар единственно возможной альтернативой клановым командующим являлись заработавшие личной отвагой и ухарством авторитет среди сослуживцев храбрецы-головорезы атаманского типа.
Впрочем, гораздо более серьёзные для империи последствия перерождения янычарского корпуса проявились в гражданско-административной и финансовой сфере. Доходы стали катастрофически падать. Переориентация Европы на атлантическую торговлю вместо средиземноморской, коррупция, но главное - чудовищное падение налоговых сборов из-за кратного роста численности необлагаемого податями населения. Всё это лишало средств некогда богатейшую султанскую казну. Между тем до Османской империи докатилось эхо европейской революции цен. Приток драгметаллов из Нового Света привёл к их обесцениванию. А следом - обратил в ничто многие фиксированные традиционные повинности, выраженные в денежном эквиваленте. У османов таковыми являлись платежи крестьян тимариотам. Именно тогда, когда феодальное ополчение стало остро необходимо монархии для создания адекватного противовеса янычарской вольнице, множество обладателей сравнительно небольших тимаров в принципе лишилось возможности приобретать оружие и снаряжение.
Марксистские историки (первым об этом явлении начал писать ещё Энгельс) давно обратили внимание на то, что революция цен привела в отстающей от западной Европы части Старого Света к ренессансу крепостничества, его «второму изданию». Явление это комплексное и сложное, выходящее далеко за рамки тематики настоящей работы, но не отметить того, что османские процессы рубежа XVI-XVII веков являлись элементом масштабной общей тенденции, автор не мог. Тяжелое положение рядовых тимариотов вынуждало их давить на власть. Крупные владетели из семей отставного высшего чиновничества и родственников правящего дома желали гарантировать свои права от прихотей что-то уж слишком часто сменяющихся теперь султанов. Все вместе они застали власть в момент слабости: без надёжной силовой опоры, без денег, без внятной альтернативы. И вот за пару первых десятилетий XVII века тимары в большинстве своём стремительно превращаются в чифтлики: условное земельное держание становится наследственной собственностью. А что же крестьяне? Они прикрепляются к земле. Глубина и интенсивность их эксплуатации привилегированными сословиями радикально возрастает. В эру тимаров сельский обыватель просто платил фиксированный налог уполномоченному государством сборщику, за счёт которого местный феодал, часто вовсе годами не показывающийся в округе, обеспечивал нужным оснащением самого себя и небольшой конный отряд (один дополнительный воин спаги на каждые 3 000 акче дохода). Трудовая повинность крестьянина сверх денежной подати составляла лишь три дня в год и была скорее формой общественных работ в интересах самого сельского поселения. С чифтликом на смену всему этому приходит барщина. Три дня уже не в год, а каждую неделю крестьянин стал обязан трудиться на своего господина. Параллельно, к слову, продолжая платить и некоторые налоги.
Закрепощение османского крестьянства имело примечательную дополнительную особенность. В Анатолии, когда новые порядки только начали утверждаться, многие тюрки, вспомнив заветы предков, перешли дабы избежать их к кочевым формам жизни. Принудить так называемых юрюков к оседлости и выполнению всех обязанностей, возложенных на крепостных, было очень трудно. У балканских крестьян, исключая жителей предгорий, традиции не предполагали других способов хозяйствования, кроме земледельческих. По совокупности факторов центр тяжести нового крепостнического феодализма сместился на европейские владения османов. А там экономический антагонизм усугубился этнорелигиозной рознью. Прежние тимариоты являлись преимущественно тюрками по происхождению и тотально исповедовали ислам. Селяне, над которыми они стали хозяевами, принадлежали в основном к славянским народам, а верили в Христа. Естественно это вскоре подорвало внутренний межэтнический мир в империи.
Крепостничество нанесло сильнейший удар по системе миллетов. Власть помещика-мусульманина разрушила самость некогда выделенных Мехмедом Завоевателем административно-религиозных общин. Чем дальше, тем больше, она станет превращаться с середины XVII столетия в своего рода апартеид. Решая какие-либо вопросы среди своих, крестьянин-христианин должен был обращаться к администраторам своего миллета. Споры же с помещиков рассматривались в исламских судебных органах, где иноверцы автоматически поражались в правах. Так, любое свидетельство мусульманина заведомо считалось более истинным по сравнению с показаниями христианина.
Наконец чифтлики окончательно добивают девширме. Помещики не желают отдавать кому бы то ни было детей своих крестьян, которые со временем станут рабочей силой в их хозяйстве. Янычар и так слишком много, а денег у правительства напротив мало. Наборы постепенно сворачиваются. Последнее упоминание о девширме относится к началу XVIII века. По-своему жестокий, но действенный социальный лифт перестаёт работать. И это служит триггером для последнего кризиса - кадрового.
Раньше у государства всегда имелся резерв свежей крови, не обремененной родственными связями и сословной спесью, которой можно было разбавлять не только столичную, но и региональную элиту, предохраняя её тем самым от «заболачивания» круговой порукой. Стамбул часто и активно ротировал людей. В том числе на постах бейлербеев - провинциальных генерал-губернаторов. Империя делилась на всё возрастающее число наместничеств-эялетов: в начале XVII века их было 32. Огромные (как Румелия), или крохотные (как Битлис) все провинциальные администрации функционировали по одной модели. Столица ставила на места своих эмиссаров, не вовлеченных в круг регионального истеблишмента. С крахом девширме и общей рефеодализацией османской державы происходит перелом. Янычаров в Диване опасаются, да и их командиры тоже зачастую не горят желанием перебираться из Стамбула в какой-нибудь далёкий эялет, где тамошняя аристократия, существенно укрепившаяся с переводом условных держаний в наследственные, легко может съесть заезжее начальство без соли. Новых бейлейрбеев всё чаще рекрутируют из местной знати, обладающих средствами и связями кланов. Пока центральная власть оставалась сравнительно прочной, подобные меры усиливали приводные ремни управленческого механизма империи. Однако, стоило ей заметно ослабеть, как начался «парад суверенитетов». Гласно Высокой Порте себя никто, обыкновенно, не противопоставлял, но указания оттуда, вплоть до султанских фирманов, исполнялись выборочно, либо вовсе игнорировались. В апогее одни «губернаторы», де-факто получившие пост по наследству, порой воевали с другими такими же, а территориальные приобретения победителей монархии приходилось признавать постфактум частью их бейлербейства в обмен на ту или иную услугу.
Итак, ключевые причины и основные проявления системного кризиса Османской империи нашли своё отражение в рамках настоящей главы. Важно при этом не допустить одной ошибочной аберрации. Изложенные в тексте разом и в завершенных, окончательных ипостасях, эти кризисные явления производят впечатление некоего тотального бедствия. Реально от момента возникновения предпосылок грядущего упадка до его начала, а затем и апогея прошло довольно много времени. Надо сказать, в известной мере это лишь усугубило проблему. Если бы всё камни разом посыпались османам на голову, им по необходимости пришлось бы перейти к политике экстренного реагирования на опасные вызовы и ускоренным реформам. На деле, хотя основы грядущих трагедий и слабости закладывались уже на рубеже XVI-XVII веков, масштаб происходящего стал очевиден внутренним наблюдателям далеко не сразу. Слишком часто в истории империи лягушка варилась не спеша.
Вдобавок османы в XVI веке очень мощно разогнались, и весь накопленный ими военно-политический капитал невозможно было просадить одномоментно без широкомасштабного потрясения. Между тем почти полстолетия Стамбулу очень везло с конъюнктурой международных отношений. Сильным игрокам было не до них, многие соседние державы сами испытывали глубокий кризис. Весь XVI век одна за другой следуют войны османов с Габсбургами, но вот в 1606 году завершилась последняя из них, а следующая схватка началась лишь в 1663. Священную Римскую империю, да и много кого ещё, надолго сковала Тридцатилетка. Дополнительно Габсбурги тянули завершающий этап войны с нидерландскими Соединёнными Провинциями и противостояли амбициям Франции. Речь Посполитая неосмотрительно бросается в восточный проект, связывает себя на несколько десятилетий противоборством с Россией, а в середине века получает катастрофическую для себя войну со шведами и далее лишь деградирует. Наша страна вскоре после начала XVII столетия скатывается в Смуту, последствия которой буду сказываться чуть не до конца правления Алексея Михайловича, а «бонусом» происходит ещё и Раскол русского православия. Наконец сефевидский Иран ослабляют война с Великими Моголами и вторжение кочевников из Хорасана. Таким образом в момент первого обострения кризисных явлений 1610-1620-х по османам просто некому было нанести действительно мощный удар. Между тем в эти годы империей некоторое время правит психически больной султан Мустафа I Безумный, происходят янычарские мятежи, а Сулеймана II, планировавшего реорганизовать корпус и перенести столицу из Стамбула в Бурсу, вовсе свергли и убили в 1622.
К 1632 году положение в стране и её столице стало критическим. Бунтовали не только янычары и другие военные подразделения Стамбула - начались выступления в провинциях империи. Многие отряды совершали походы на столицу. В самом Стамбуле царили бандитизм, грабежи и разбой. Порядок навёл достигший совершеннолетия новый султан Мурад IV, но сделал он это дорогой ценой и сугубо насильственными методами. В одном только Багдаде было вырезано 60 000 человек. По словам Эвлия Челеби, наблюдательного османского писателя и путешественника, пользовавшегося покровительством двора, «Мурад был наиболее кровавым из всех османских султанов». Внушавший подданным ужас монарх (помимо проводимой им политики террора сказывалось то, что он обладал громадной физической силой и слыл одержимым) умер всего в 27 лет - возможно от яда. И действия Мурада, и предшествовавшие события многих напугали, заставив как народ, так и элиты мечтать о порядке. После недолгого правления Ибрагима I, психически нестабильного и ставшего вторым после Сулеймана II султаном, свергнутым с престола, наступает длинная эра Мехмеда IV. Этот монарх правил 39 лет - больше него на троне просидел лишь Сулейман Кануни. Благочестивый и умеренный, он хорошо соответствовал общим чаяниям, а главное - при нём на должности великого визиря закрепились представители семейства Кёпрюлю. Это была последняя яркая вспышка умирающей системы девширме. Кёпрюлю Мехмед-паша появился на свет в современном македонском Велесе и был то ли болгарином, то ли сербом, но точно урождённым христианином. Дальше - набор девширме. Эндерун. Административная карьера. В 1644 Мехмед Кёпрюлю стал бейлербеем эялета Трабзон (отметим, весьма далёкого от его родных мест), в 1647 — Эгера, в 1648 — Карамана, в 1650 — Анатолии. То, что именно его назначили великим визирем, было совершенно сознательным актом и попыткой реставрировать старые практики. Чтобы восстановить престиж должности и дистанцировать нового главу Дивана от дворцовых интриг, по наущению валиде-султан Турхан Хатидже новое лицо намеренно искали за пределами султанского окружения и земельной аристократии.
Род Кёпрюлю, а всего на посту великого визиря с 1656 по 1710 сменилось семь его представителей, вернул империи иллюзию величия. Да. Подчеркну ещё раз - только иллюзию. Мехмед-паша - самый талантливый, волевой и проницательный представитель основанной им небольшой династии, сделал очень много для упорядочивания работы государственного аппарата и общественной жизни вообще. А те условия на которых он, безродный раб султана, согласился принять высший управленческий пост, заслуживают того, чтобы особо их процитировать:
- Решения великого визиря не будут пересматриваться;
- Великий визирь сможет самостоятельно назначать, поощрять и снимать с должности чиновников;
- Великий визирь сможет без совета султана принимать решения по жалобам;
- Никто во дворе не сможет вмешиваться в дела государства.
Это была огромная подвижка. Мехмед-паша пресек разрушительную тенденцию покупки должностей, реорганизовал и частично стабилизовал финансы, подавил любые проявления сепаратизма и заложил традицию частно-государственного меценатства, поощряя учёных и людей искусства. Всё так. Пожалуй, Мехмеда-пашу Кёпрюлю даже можно назвать великим человеком. Тем не менее, ни он, ни его приемники так и не затронули ни одну из системных язв, подрывавших империю изнутри, делая её всё более отсталой. Огромным напряжением сил Кёпрюлю починили разладившуюся машину османской государственности, однако не устранили при этом причины поломок, а равно и не отважились сколь-либо существенно модернизировать стремительно устаревающий механизм. Именно при семи великих визирях из прославленного рода окончательно канула в небытие система девширме, их же и породившая. Причём без какой-либо адекватной замены. Кёпрюлю устранили на время наиболее одиозные махинации с эсаме и статусом «сверхштатных» янычар, вот только сам корпус как социальный институт сохранился практически неизменным. И, когда давление сверху ослабло, он быстро вернул всё на круги своя, а затем в середине XVIII века шагнул ещё дальше. Кёпрюлю принудили к безоговорочной лояльности бейлербеев, восстановили их реальную подотчётность Дивану и кадровую мобильность. Вот только влияние и вес поземельной знати на местах продолжали уверенно расти, не поколебленные ничем. И, аналогично случаю с янычарами, стоило центральной власти несколько ослабить прессинг, как выяснилось, что у губернаторов эялетов нет своих инструментов для удержания аристократии в узде.
Одно из крупнейших достижений Кёпрюлю: они жестко обязали помещиков нести их военно-служебные обязанности. Некогда весьма небогатые в большинстве своём прежние тимариоты успели скопить значительные состояния, эксплуатируя крестьян своих чифтликов, но вот от возложенного монархией долга по выставлению соразмерного доходам числа оснащённых бойцов зачастую уклонялись. Упорядочивание Кёпрюлю привело к серьёзному количественному росту османской армии. Именно в этот период - в течение второй половины XVII века - султанское войско действительно становится той бессчётной тьмой, которая поражала воображение европейских оппонентов. Численное преимущество до поры будет скрадывать недостатки вооруженных сил империи, хотя внимательный глаз может рассмотреть их уже на ранней стадии эпохи Кёпрюлю.
Взглянем на Австро-турецкую войну 1663-1664. Её причиной стало то, что Дьёрдь II Ракоци, князь Трансильвании, без разрешения Высокой Порты в 1658 году вторгся в Польшу. Княжество было турецким вассалом, поэтому, узнав о таком несанкционированном действии, Османская империя объявила ему войну. Вскоре великий визирь Кёпрюлю Мехмед-паша завоевал Трансильванию. Новый князь Янош Кемени бежал в Вену в поисках австрийской поддержки. Император Леопольд I, не желая, чтобы Трансильвания была аннексирована Османской империей, отправил туда маршала Монтекукколи с небольшой армией.
Таким образом для обеих сторон противоборство началось сравнительно спонтанно. Леопольд I совершенно не собирался ввязываться в схватку на Балканах, концентрируя свои усилия на восстановлении престижа императорской власти в Германии, почти обнуленного Вестфальским миром, а также на противостоянии экспансионизму Франции и Швеции. Мехмед-паша тоже не вынашивал амбициозных планов вторжения в габсбургскую Венгрию. Османы задействуют в войне по меньшей мере 100 000 человек. Австро-имперцы с грехом пополам выставили 67 500, включая сюда гарнизоны крепостей и резервы. По итогам чуть более чем года боевых действий Стамбулу удаётся заключить в целом выгодный для себя мирный договор. Вроде бы османы убедительно продемонстрировали силу. Только если копнуть немного глубже…
Леопольд I пошёл на мировую из-за общей международной конъюнктуры, но в самом крупном сражении войны османы потерпели тяжелое поражение. Битва при Сентготтхарде стоила им примерно 20 000 человек убитыми, ранеными и пленными, а противник продемонстрировал много лучшую управляемость, невзирая на то, что армия Монтекуколли была сборной солянкой из экспедиционных корпусов самых разных государей - собственно австрийцев и венгров, саксонцев, баденцев, савойцев и вообще кого только ни. Далее - стратегическое развертывание. Османы первыми объявили войну и начали кампанию летом 1663 с уже готовой действовать стотысячной армией. Однако зимой феодальное ополчение, выставляемое земельной знатью, пришлось частично распустить. Как следствие, хотя австрийцы должны были предпринять целую серию сложных дипломатических манёвров, а затем дождаться прибытия союзных контингентов, в том числе добиравшихся с Рейна и из Бранденбурга, именно Священная Римская империя в кампанию весны-лета 1664 на начальной стадии схватки владела инициативой. Вторично своей исходной численности с поправкой на потери османы достигли лишь к концу июня месяца.
Ещё более показательна Великая Турецкая война 1683-1699. Да, тогда османы второй раз в истории будут стоять под стенами Вены. Но как они там очутились? За счёт содействия отколовшихся от габсбургской державы венгерских протестантов во главе с Имре Тёкёли, позволившего османам стремительно преодолеть оперативное предполье, не связывая себя штурмом второстепенных крепостей. И, опять таки, благодаря огромной численности наступающей цельным ударным кулаком главной армии, простиравшейся едва не до 200 000 бойцов. Кроме того, не стоит забывать, что австрийские Габсбурги в 1680-е ещё больше, чем раньше, были ангажированы необходимостью противостоять французской экспансии на территорию Священной Римской империи. Два летних месяца османы осаждают австрийскую столицу. В середине сентября терпят поражение в Венской битве - тяжелое, но отнюдь не катастрофическое. Их суммарные потери всех видов по самой верхней планке простираются до 30 000 солдат - менее четверти от общей численности армии. Тем не менее, в кампании 1684 года 170 000 человек куда-то исчезают. В крупнейшем полевом сражении - состоявшейся 27 июня битве при Ваце - у Кара Мехмеда-паши всего 18 000 бойцов, что вдвое меньше, нежели у австро-имперцев. Перехватившие инициативу габсбургские силы по многу месяцев осаждают османские крепости в Венгрии - и их никто не атакует во фланг и тыл. Так куда же растворилась львиная доля султанского войска? Ответ очевиден: как и в зиму 1663-1664 выставленные помещиками иррегулярные сипахи попросту оставили службу, а у правительства отсутствовали необходимые средства, финансовые и организационные, чтобы их на ней удержать.
Чем активнее в противоборство с Османской империей включаются новые члены ширящейся Священной лиги (например Венеция и ряд других итальянских государств в конце 1684), окончательно нивелируя былую многочисленность неприятеля, тем более очевидным делается качественное превосходство европейских армий над противником. Подробное рассмотрение Великой Турецкой войны не входит в задачи данной работы. Коротко отметим лишь несколько моментов. Священная лига была тем ещё змеиным клубком - союзники регулярно подставляли друг друга и редко когда действовали по-настоящему единым фронтом. В 1688-1697 основные силы Габсбургов будут скованны войной Аугсбургской лиги, где им пришлось противостоять армии Людовика XIV. Османы весьма стойко обороняли города и укрепления. Тем не менее, если бы вся Европа не ждала с содроганием скорой смерти бездетного Карла II Испанского и грандиозной драки за его наследство, условия Карловицкого мира оказались бы для Стамбула много жестче. Уже на рубеже XVII и XVIII столетий османов начинают бить за отсталость. Между тем сравнительно стабильная эра Кёпрюлю скоро закончится…
Одним из участников Священной лиги с 1686, правда довольно второстепенным, являлась Россия. Нашим противником были в большей степени крымские Гиреи, а не сами османы. Предпринятый при Софье поход князя Голицына против татар окончился ничем. В итоге единственным нашим приобретением стал Азов. Но сражения вокруг него явились бесценной военной и управленческой школой для юного царя Петра, которого впоследствии назовут Великим…
Между османской и российской историей существует на удивление много сходств. Промежуточное положение между Европой и Азией, причём не только в географическом но и в культурно-политическом смысле. Напоминают друг друга казаки и уджи с акынджи, янычары и стрельцы, тимарная система и поместное войско. Обширная но очень неравномерно освоенная территория с полиэтническим населением. Мощная власть монарха. Недоразвитые системы светского образования и частной коммерции. Мы будто зеркало отражаем друг друга - вплоть до начала XVIII века. А затем пути резко расходятся. Россия через петровскую модернизацию поднимается к величию, тогда как османы после завершения эры Кёпрюлю с каждым годом всё зримее скатываются в упадок.
Автор настоящей работы считает реформы Петра остро необходимыми и по-настоящему выдающимися. Больше того. Рискну заявить, что если бы не Пётр, то «больным человеком Европы» стали бы мы. Вместе с османами, а может и вместо них. По моему глубокому убеждению, наряду с Фридрихом II Прусским, Пётр I - величайший европейский монарх XVIII века. Но, и это надо понимать, его выход на авансцену отечественной истории был во многом подготовлен предшествующим опытом нашего государственного развития. Прежде всего, заметная часть элит в той или иной мере осознавала и сквозь зубы признавала отсталость России. Уже в XVII веке, ценя свои бороды, аристократия нет-нет да и норовила перейти на «польскую моду». Активно приглашать на службу иностранцев стал ещё Алексей Михайлович - и при нём же появились первые полки «нового строя». Глава Посольского приказа Ордин-Нащокин, про которого современники говорили, что он — «человек умный, знает немецкое дело и немецкие нравы», пытался за несколько десятилетий до Петра создать современный русский флот, а также поставить на иные рельсы подготовку кадров и вообще образование по крайней мере среди чиновничества. Даже реформы Никона, пусть и своеобразно, отражали то же стремление к преодолению самозамкнутого периферийного провинционализма и наиболее одиозных пережитков старины.
В свою очередь этими настроениями Россия обязана Смуте. Чудовищная катастрофа начала века проредила консервативную родовую знать, сбила со многих избыточную спесь и поставила некоторые практические задачи, которые без внутренних перемен решить оказалось непросто или прямо невозможно. Первый раз масштабно обратиться к услугам иностранных военспецов решили в войну с поляками 1632-1634 годов, чтобы всё-таки отбить Смоленск. Все, плоть до ультрареакционеров, признавали опасность со стороны европейского Запада для России и православия, что априори предполагало необходимость неких мобилизационных мер.
Османы прошли через свои смуты 1610-1620-х много увереннее. В первую очередь потому, что объективно обладали значительно большими объёмами прибавочного продукта. Они радикально превосходили нас по двум показателям, ключевым для аграрной эпохи. Производительности сельского хозяйства (из-за климата) и демографии. В Русском царстве на 1670 год жило примерно 11 000 000 человек. В Османской империи на 1683 - свыше 30 000 000. Иллюзии великодержавия при Кёпрюлю скрадывали и ретушировали проблемы. Их не развеяло даже поражение в войне 1683-1699: в Стамбуле верили, что с умеренными потерями сумели отбиться от большей части Европы.
Современником Петра был султан Ахмед III, правивший в 1703-1730 годах. Он принимал некоторые меры по преодолению становившегося все более очевидным отставания Османской империи от европейских держав. У него даже имелся свой аналог Великого посольства. По указанию султана оно было отправлено во Францию в 1720 году, чтобы изучить устройство французского государства, его достижения в области науки и искусства, ознакомиться с бытом французов. Ахмед III ввёл моду на некоторые элементы европейской культуры. Например, при нём началось переросшее у османской знати едва ли не в массовую манию разведение тюльпанов. Ахмед III проводил реформы, но раз эдак в десять медленнее и нерешительнее, чем это делал Пётр. А главное - чем оно было необходимо для развития его державы. В 1720-е Османская империя воспользовалась смутой в Иране в связи со вторжением туда афганцев и захватила значительные территории в Закавказье и западном Иране, но затем потерпела поражение от персидского шаха Ашрафа. Слухи об этом стали поводом к восстанию населения Стамбула, недовольного высокими налогами и коррупцией. К нему присоединились янычары, что привело к свержению Ахмеда III. Сменивший дядю Махмуд I и хотел бы продолжать преобразования, но стал заложником не принятых вовремя предшественниками стратегических решений.
В 1740-х годах выдающийся мыслитель, политфилософ и основатель первой типографии, печатающей арабским шрифтом, Ибрагим Мутеферрика написал трактат о причинах военной слабости Османской империи, в котором предложил в качестве модели её преодоления аналог реформ Петра Великого. Сочинение оказалось гласом вопиющего в пустыне. Его родина фатально опоздала. До смерти Махмуда в 1754 османам ещё удавалось кое-как поддерживать международный престиж и внутреннюю цельность страны. А затем всё окончательно покатилось под откос. В 1768-1774 Османская империя терпит сокрушительное поражение от России, причём война сопровождается массовыми восстаниями в разных частях государства: Пелопоннесе, Сирии, Египте. Ну а к середине 1790-х после ещё одной русско-турецкой войны единство империи нарушится окончательно. Али-паша Янинский, и многие другие бейлербеи станут независимыми правителями во всём, кроме имени.
Болезнь, которую не сумели обнаружить и задавить в зародыше, охватила всё тело османской державы, заставляя её трястись в лихорадке. Теперь чашу испытаний предстояло испить до дна. Египетский поход Бонапарта. Очередные неудачные войны с русскими 1806-1812 и 1828-1829. Фактическое отпадение Сербии и юридически закрепленное - Греции. Восстание Мухаммеда-Али Египетского. Чудовищные социально-экономические проблемы и крах более-менее цельного внутреннего рынка, чьим итогом явилось катастрофическое падение численности населения. В 1831 в Османской империи насчитывалось всего 7 230 660 жителей. Ровно за пять лет до этого султан Махмуд II ликвидировал янычарский корпус. Так начался период реформ, в ходе которых держава Османов попыталась выйти из затяжного пике. Выздороветь. В 1839 году новый курс был обозначен гласно с изданием так называемого Гюльханейского хатт-и-шерифа.
О том, какие социальные силы стояли за преобразованиями, в чём они заключались, где достигли поставленных целей и где потерпели крах, мы будем говорить в следующей главе. И, разумеется, обратим особое внимание на то, как был воспринят Танзимат славянскими народами империи…