Отношение России к Европе неоднократно и существенно менялось. Сейчас на фоне Специальной Военной Операции на Украине и фактического начала Холодной войны 2.0 с блоком НАТО большинство жителей нашего Отечества смотрят на европейские государства с настороженным неодобрением. Впрочем, события, развернувшиеся после 24 февраля 2022, лишь подытожили и закрепили длительный процесс постепенного разочарования в некогда столь привлекательном идеале. Европа объективно глубоко изменилась по сравнению с собственным прошлым, тем, какой она была в 1950-1980-х годах, не говоря о славных временах XIX столетия, когда державы Старого Света подчинили себе львиную долю Земного шара. В рамках настоящей работы едва ли будет уместно погружаться в пространные рассуждения о причинах ставшего уже совершенно неоспоримым кризиса европейских «грандов» - зато нечто иное требует нашего самого пристального внимания. Балканы в представлениях россиян всегда как бы выпадали из Европы и связанной с ней системы образов. И это - константа. Инаковость балканских стран и этносов по сравнению с прочими европейцами сознавалась в России в XIX, XX, а теперь и XXI веке, невзирая ни на какие пертурбации, охватывавшие пространство Старого Света.
В целом русский народ питал теплое сочувствие к славянам Балкан, видя в них свою родню, выходцев из единого корня. Не менее важным длительный срок считалось и сходство религиозной традиции. Балканское православие, подчинённое Константинопольской патриархии, не совсем тождественно отечественному, однако априори много ближе к нему, нежели к католицизму, протестантизму или, тем более, иным, нехристианским вероучениям. С другой стороны, при всём дружественном настрое у нас никогда не видели балканские государства ровней прочим странам Европы. Отдавая должное доблести и чести «братушек», в них не искали европейской интеллектуальной и технической изощренности, культурных высот и материального изобилия. Балканы были не вполне европейскими. Недорослыми. Вечно - и, пожалуй, безнадежно - догоняющими.
Действительно историческая судьба Балкан весьма своеобразна. И, окидывая взором прошлое региона, её трудно назвать счастливой и благополучной. Европа никогда не являлась мирным садом, каким её порою стараются изобразить, однако балканский регион даже не фоне перетряхивавших Старый Свет кризисов и вооруженных противоборств демонстрировал прямо-таки исключительную нестабильность. А также - яростную бескомпромиссность, перетекающую в жестокость. Ещё тогда, когда европейские державы старались выяснять отношения по-джентельменски или хотя бы придерживаться обычаев войны, Балканы вовсю переживали этнические чистки с массовой гибелью некомбатантов. Одновременно, пусть Европа весьма разнообразна и «средняя температура по больнице» не позволяет делать подлинно глубокие выводы, уровень потребления в балканских государствах всегда был существенно ниже медианы.
Так в чём тут соль? Почему на Балканах «крокодил не ловится, не растёт кокос»? Ресурсообеспеченность этой части Европы вполне сопоставима с другими, климат весьма благоприятен, особенно если сравнить балканские реалии с североевропейскими. Да, много гор, уменьшающих транспортную связность, но это вроде бы вполне компенсируется широким доступом к незамерзающим морям и глубокому судоходному Дунаю.
Традиционно проблемы балканских народов принято увязывать с многовековым османским игом и поздним освобождением от него, ввиду чего добившиеся независимости молодые государства были внутренне неустойчивы, а доставшееся от прежних хозяев скудное экономическое наследство не позволяло им совершить столь необходимую модернизацию. Безусловно, пребывание под властью Высокой Порты сыграло свою роль - мы ещё будем говорить об этом подробно. Однако ограничиться только лишь данным объяснением никак нельзя. Да и так ли уж поздно балканские народы воссоздали собственную государственность? По сравнению с кем? Греция, к примеру, юридически стала самостоятельной страной по итогам подписания Константинопольского договора 1832 года. Единое Итальянское королевство же возникло лишь в 1861, то есть почти на 30 лет позже. И, точно также, как греки не завершили в 1832 свой Энозис, итальянцы тоже должны были продолжать процесс Риссорджименто. Однако уже к исходу XIX столетия Италия претендует на вхождение в клуб великих держав, тогда как Греция воспринимается всеми в качестве откровенных задворок Европы. Сербия де-факто вернула суверенитет по итогам Восстания 1815-1817 годов, когда взошёл на престол как князь Милош Обренович, а османские войска покинули сербские пределы. Юридически широкая автономия сербов была подтверждена султанским хатт-и-шерифом в 1830. С 1868 в княжестве эмитируют собственную валюту. Наконец, в 1869 году Скупщина (парламент) Сербии принимает так называемую «Регентскую конституцию», согласно которой отрицалась уже всякая власть Стамбула. Германская империя возникла в 1871. Да, она была куда обширнее и многолюднее Сербии, но всё же какая пропасть отделяла немецкие экономические реалии и общественную жизнь от сербских спустя каких-то 15-20 лет! Выходит, дело не в одном позднем создании государства… В конце-концов можно вспомнить о том, что Норвегия, вышедшая из унии со Швецией в 1905 году, утратила самостоятельность аж в 1397, т.е. примерно тогда же, когда её лишилось Второе Болгарское царство. Что отнюдь не помешало норвежцам в короткие сроки сделать свою страну весьма устойчивым и динамично развивающимся государством.
Взглянем на иной аспект - модернизацию и базу для неё. Османская империя в середине XIX века значительно отставала от европейских лидеров, таких как Британия, Франция, Пруссия, или даже от того же Пьемонта, ставшего первоосновой Итальянского королевства. Однако мы можем вспомнить о Японии. Хронологическими рамками Революции Мэйдзи считается промежуток с 1868 по 1889 годы, то есть как раз период окончательного обретения балканскими народами суверенитета. И японский производственный и технологический базис никак нельзя счесть более «жирным», чем османский. При этом к началу 1910-х годов Япония могла самостоятельно создать дредноут, тогда как в государствах Балкан даже с производством винтовок по существу не справлялись: выпускались исключительно лицензионные образцы, причём в таких количествах, которые вынуждали правительства Сербии, Болгарии и Греции систематически прибегать к прямым закупкам за рубежом.
Вообще любой незашоренный исследователь просто обязан отметить поразительное несоответствие между возможностями ВПК балканских стран и их воинственностью. Что заставляло объективно плохо подготовленные к ведению интенсивных боевых действий правительства небогатых государств то и дело хвататься за меч?
У многих отложилась где-то в закромах памяти краткая и емкая сентенция: «Балканы - пороховая бочка Европы». Фундаментальным подтверждением её истинности служит тот факт, что именно с балканских неурядиц началась Первая мировая. Действительно к 1914 Балканы стали запутанным клубком, в котором сплелись интересы большинства великих держав. Но почему и когда завязался этот гордиев узел? Выстраивая столпы нового миропорядка по итогам Наполеоновских войн, победители Бонапарта позволили себе фактически проигнорировать, оставить за скобками балканские проблемы на Венском конгрессе. К середине XIX века Восточный вопрос, частью которого выступала и судьба балканских народов, как будто стал ключевым в международной повестке. Вместе с тем, являясь чрезвычайно важным и острым, он не превратился в бомбу, адскую машинку, способную взорваться вдруг, внезапно, помимо воли крупных игроков вовлекая последних в масштабное противоборство. Балканы были сугубо объектом политики держав - и, стоило последним достигнуть сравнительно устойчивых договоренностей относительно статуса и судьбы Османской империи, как внутренние борения и коловращения этносов региона переставали оказывать на Европу сколь-либо заметное влияние. К началу XX века балканские страны обретут субъектность - да такую, что в целом ряде случаев «хвост» будет на практике помыкать много более могущественным государством-покровителем.
Показательно в этом отношении, что Боснийский кризис 1908 года, вызванный действиями одной из сил их круга - Австро-Венгрией - державам с грехом пополам удалось разрешить. А вот приведшие к тотальной катастрофе события лета 1914 стартовали с политического убийства, совершенного балканской революционной организацией. Безусловно у Первой Мировой был сложный генезис, и глубинные её предпосылки мало связаны с Балканами. Весьма вероятно, что схватка за передел мира так или иначе вспыхнула бы из-за какого-либо иного повода. Скажем, конфликта интересов в Африке (такого, как Марокканский кризис), или Азии (допустим, при очередной попытке пересмотреть права и преференции внешних игроков в Китае). Но всё же именно балканская крюйт-камера рванула в реальной истории - и отнюдь не случайно.
В рамках данного труда автор постарается ответить на ряд вопросов, которые можно свести к следующему общему знаменателю: кто в наибольшей степени несет ответственность за наполнение бочки порохом? Державы ли насыпали его туда извне? Или же сами балканские народы и страны добились этого результата изнутри? Почему этносы, исходно весьма близкие и по культуре, и по социальному составу, и по ценностям, совместно и часто в тесной кооперации сражавшиеся против общих угнетателей в кратчайшие сроки дошли до самого яростного антагонизма? Что означала военная напряженность и политическая нестабильность для широких слоёв населения Балкан? Для хозяйства региона? Наконец, возможен ли был иной путь?
С другой стороны автор продолжает исследовать тянущуюся красной нитью через все его работы, посвященные эпохе XIX столетия, тему диалектического взаимовлияния двух могучих социально-политических явлений: революционно-демократической борьбы и национально-государственной консолидации. Весна народов 1848-1849 годов проходила в условиях сохранения многих черт Старого порядка. Объединение Италии и Германии пришлось на период господства классического капитализма. Теперь же будет рассматриваться период, в ходе которого сперва зародился, а затем и утвердился империализм, что делает многие проблемы и вызовы, характерные для балканской истории конца XIX века, весьма актуальными.
Хронологические рамки труда ограничены периодом 1871-1914 годов - в дальнейшем будет представлено несколько обоснований для выделения именно этого отрезка. Вместе с тем, поскольку стремление к национальной эмансипации обнаружилось у народов Балкан куда раньше, а ряд значимых нюансов невозможно понять без знания их древней истории, периодически в рамках книги будут предприниматься экскурсы в более отдалённое прошлое.
В первую очередь в центре внимания автора будут находиться балканские славянские народы. Греция и Румыния также, неминуемо окажутся затронуты в рамках общего течения повествования, однако лишь в качестве побочных сюжетов. В силу очевидных причин значимую часть текста придётся посвятить Османской империи: её устройству, внутреннему кризису и болезненной реорганизации социально-политической жизни, вооруженным силам и дипломатии. Вне всяких сомнений немало окажется сказано о России, ввиду её совершенно особенной роли в судьбе Балкан. Тем не менее, автор не хотел бы превращать свой труд в работу о балканской политике Российской Империи. Базовая идея: дать прежде всего панораму внутренних процессов, протекавших в странах полуострова, оценивать всё, их касающееся, имея в качестве центра системы координат сами Балканы. Кроме того, подробное рассмотрение таких сюжетов, как Русско-турецкая война 1877-1878 годов в контексте отечественной истории, потребовало бы долговременных архивных исследований - все прочие варианты заведомо недостаточно глубоки и принципиально профанны. Ненаучно и просто глупо превращать большие пласты совместной русско-болгарской или русско-сербской истории в фигуру умолчания, но, опять таки, во всех случаях львиная доля авторского внимания будет уделяться той их части, где балканские народы играли главную роль, либо выступали инициаторами-заводилами процесса.
С такими вводными данными и разъяснениями перейдём к сути
Введение. На обочине Римской империи: доосманские государственные образования Балкан.
В науке существуют разные концепции относительно момента возникновения такого социального явления, как нация. Большинство сходится на том, что появилось оно довольно поздно. Одним авторам моментом его зарождения видится период конца XV - начала XVI века, когда англичане и французы переосмыслили итоги Столетней войны, а Лютер обратился со своим воззванием к «христианскому дворянству немецкой нации». Иные указывают на XVII столетие, когда разделившиеся было внутри себя по религиозному принципу на католиков и протестантов различных изводов общества европейских государств всё-таки сплотились на новых основах. Наконец, есть и те, кто полагает, что нации вполне сформировались лишь в XVIII веке под влиянием идеалов Просвещения и ускоряющейся ломки прежнего сословного строя Старого порядка, где условному французскому дворянину был социально и культурно куда ближе английский или немецкий аристократ, нежели крестьянин из Пуату, лионский ткач, либо парижский лавочник.
Необходимо при этом провести следующую разграничительную черту: этносы и племена существуют как объективная реальность с незапамятных времён. Люди от природы склонны выделять группы своих и чужаков, а собственное своеобразие и единство в пространстве окружающего мира прекрасно сознавали уже древние египтяне, или, допустим, ассирийцы. Мы можем вспомнить античных греков, которые, обитая преимущественно в рассеянных независимых полисах, часто враждующих друг с другом, даже в ходе самых ожесточенных конфликтов не отказывали своим неприятелям в имени и статусе эллинов, принципиально отличающим их от варваров. Пускай спартанцы в Пелопонесскую войну сотрудничали с персами против афинян и их Морского союза, последние оставались для них в чем-то более своими, чем подданные Дария II. Допустимо ли назвать древних греков нацией? Очень непростая проблема! В своей работе «Марксизм и национальный вопрос» И. В. Сталин определяет нацию как «исторически сложившуюся устойчивую общность людей, возникшую на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада». Применим эту формулу к эллинам. Общность языка, верований и культуры выходцев из разных полисов несомненны. Есть, конечно, нюансы, однако в целом греки почитали одних богов, участвовали в общих празднествах, имели принципиально сходное мировосприятие - и между их городами свободно циркулировали политические и философские идеи. Эллинские государства были исключительно тесно связаны в хозяйственном отношении. Морская торговля с иными центрами грекоязычного пространства уже в V веке до нашей эры стала для некоторых полисов жизненной необходимостью - тут в очередной раз можно вспомнить те же Афины. Возникла и постепенно укреплялась система разделения труда, где тот или иной город специализировался на определённой группе товаров, которые в случае отрыва от общего рынка в его собственных рамках просто не нашли бы сбыта. Самый тонкий момент - это территория. Греческий мир был рассеян по всему побережью Средиземноморья, однако соединён множеством нитей регулярных перевозок водным транспортом.
Так что же в итоге?
Вернёмся немного назад. Нацию как феномен Нового времени часто и вполне справедливо увязывают с возвышением буржуазии. Последней она ценна в силу двух равно важных аспектов. С одной стороны через концепцию национального единства буржуазия подтачивает сословные перегородки. С другой ею же она ретуширует классовые различия и борьбу. В развитых античных обществах тоже существовала знать, в том числе и в выраженно демократических Афинах. Тем не менее, происхождение почти никогда не создавало непреодолимого разрыва, уступая принципу гражданского равноправия. Даже в Риме, где аристократия исходно держалась весьма обособленно, уже с 367 года до нашей эры плебеи получают, в ряду прочего, право избираться на высшую консульскую должность. Одновременно место будущего пролетариата в основном занимали рабы, чьё угнетенное положение невозможно было прикрыть абстрактным идеалом единства. Напротив, он только возбуждал бы в них дополнительное негодование. Как следствие, господствующие социальные страты Античности, имея в наиболее продвинутых регионах подготовленный протонациональный субстрат, не видели для себя смысла содействовать его переходу в полностью завершенную форму.
Тем не менее, он, несомненно, продолжал существовать. Возьмём классический Рим эры поздней республики и ранней империи. Мы видим в нём ярко выраженную обособленность и привилегированное положение Италии и живущих в ней италиков, наделенных правами граждан (особое латинское гражданство в 49 году до н.э. было приравнено к римскому) - политическими и экономическими. Что их объединяет? Протонациональные факторы. Однако в поздней империи по ним наносится мощнейший сдвоенный удар. Уже основатель династии Северов Септимий был лишь наполовину италиком, происходя по отцу от пунийцев. Его сын Каракалла главным образом в фискальных целях своим знаменитым эдиктом 212 года уравнял в правах всех свободных жителей империи. Во время кризиса III века «солдатские императоры» выдвигались войсками из собственной среды, а в составе долгое время служащих на лимесе легионов всё большую долю занимали люди смешанного происхождения. К моменту установления режима домината универсалистская военно-бюрократическая компонента Римской империи успешно задавила всё прежнее протонационально-италийское, а далее с наплывом федератов, начиная с готов, эта тенденция усугубилась ещё сильнее. Другой могучей силой, не признававшей обособленности, выступало христианское вероучение с его всеохватностью, прозелитизмом и прямо в Новом Завете прописанным принципом «нет ни эллина, ни иудея, ни обрезанного или необрезанного, ни варвара или скифа».
Всё вышеперечисленное привело к тому, что после падения Западной Римской империи населявший её латиноязычный субстрат оказался пусть не сразу, но уверенно «переварен» титульными этносами возникших варварских королевств, хотя условные франки или бургунды были малочисленны и культурно неразвиты по сравнению с теми, кого покорили. Китай для сравнения многократно захватывался «варварами»-кочевниками, но постепенно растворял их в себе, вновь воскресая как единая держава. В Европе Карл Великий вроде бы воссоздал Западную Римскую империю, однако это было в большей степени видимостью. В данном случае, как и многих других, народности пришельцев паразитировали на наследии покойной великой державы, да только понимали его крайне превратно. Подражательство, погоня за высоким статусом и знаками исключительности - да, но государство Карла Великого не являлось Римом ни в чём, кроме имени и отдельных символических черт. Ну и, собственно, долговечностью оно тоже не отличалось. Священная Римская империя Оттонов станет ещё более своеобразным переосмыслением былых образцов, а кроме того возникнет уже в эру полноценного развитого феодализма, который станет расшатывать её центробежными тенденциями вассальной вольницы.
Иначе было с Восточной Римской империей. Она выжила. И в ней продолжили развиваться многие прежние общеримские тенденции. Мы привыкли называть Империю Ромеев Византией - автору настоящей работы эта традиция не кажется удачной. Такое имя несколько скрадывает неразрывную преемственность. Ещё по разделу 395 года большая часть Балкан отходила под власть Константинопольского имперского центра. После того, как Западная империя зашаталась, Восток оперативно прибрал к рукам и их остаток - прежнюю Далмацию.
Массовое переселение славянских племен на Балканы началось в VI веке, когда Империя Ромеев предпринимала великую юстинианову попытку восстановления своего господства над центральным и западным Средиземноморьем. Параллельно была страшная эпидемия чумы 541-545 годов, позднее периодически рецидивами возобновлявшаяся до конца века. Всё это привело к тому, что славяне, ранее пересекавшие Дунай лишь в рамках коротких набегов, теперь принялись самовольно обживать новые для себя земли. В 572-591 и 602-628 силы Империи Ромеев скованы грандиозными войнами с Сасанидской Персией. А затем по истощенным противникам внезапно с сокрушительной мощью бьют объединившееся под стягами ислама арабы. Византия оказывается на краю гибели, теряет колоссальные территории. В 674-678 годах арабы свыше трёх лет осаждают Константинополь. Это, впрочем, была не первая осада в его истории. В 626 к стенам великого города уже подступала армия Аварского каганата. И какую-то, причём, судя по всему, довольно заметную часть её составляли славяне. Последние периодически примыкали к аварам, когда те были готовы обрушиваться на ромеев во всей своей мощи, и в целом пользовались их протекцией. Славянское племя могло жить на вроде бы византийской территории, но тронешь его - и рискуешь получить конфликт с грозным заступником.
Положение Восточного Рима более-менее стабилизировалось после поистине чудовищного века испытаний лишь с восшествием на трон Исаврийской династии в 717. К этому моменту о том, чтобы полностью вытурить славян с Балкан не могло идти и речи. Они обитали там повсеместно. В том числе, скажем, даже на крайнем юге - в Ахее. Этническая чересполосица охватывала весь полуостров, грекоязычные общины оказались отделены друг от друга областями славянского расселения, города торчали скалами в присвоенной «варварами» сельской округе. Если бы Византия окончательно пала, подобно Западу, эффект оказался бы аналогичным. Славяне уверенно ассимилировали бы пусть более многочисленные, однако разобщенные и проникнутые универсалистскими принципами массы коренного населения, вынужденного приспосабливаться к условиям разрыва прежних экономических связей. Но Ромейская держава сохранилась. А с нею и обособленное этнокультурное самосознание «греков». Автор не зря поместил это слово в кавычки. Оказавшись внутри империи, они могли вспомнить, что на самом деле являются армянами, или сирийцами, либо напротив вовсе игнорировать этнический аспект своего происхождения. Однако перед лицом «варваров» эти люди выступали единым фронтом, не желая подлаживаться под них и рассчитывая на то, что Константинополь однажды проложит к их анклаву устойчивый сухопутный мост. Афины, Солун (Салоники) и многие торговые города далматинского побережья прожили в подобном режиме несколько десятилетий. Менее крупные центры порой для вида всё-таки покорялись славянским иноплеменникам, однако подспудно также были готовы оторваться от них в любой удобный момент. И это регулярно происходило.
Вышеизложенные особенности наложили свою печать на процесс формирования государственности у южнославянских этносов. На Западе даже самые крупные города не становились препятствием на пути слияния племенных конфедераций в варварские королевства. Наоборот, они были заинтересованы в появлении упорядочивающей фигуры, стоящей над местными вождями, склонными к самозахватам земли и просто грабежам. На Балканах, вдобавок рассеченных на сравнительно небольшие горные долины, интеграция шла очень непросто. Обратимся к ранней истории Сербии. В начале IX века на территории бывшей провинции Далмация возникает целая россыпь так называемых квазигосударств-«славуний»: Дукля, Травуния, Захумье, Пагания и другие. Сравним их с племенными конфедерациями/протокняжествами Руси, такими как вятичи, или древляне, и балканские образования покажутся нам просто крошечными. Да, отчасти это эффект масштаба - Восточноевропейская равнина в принципе весьма обширна. Но возьмём древнюю Польшу - там протогосударственные образования тоже занимают в 3-4 раза большую площадь, чем в Западных Балканах.
Как итог у первых сербских княжеств была весьма слабая экономическая база, а торговали они в основном не столько друг с другом, сколько с ближайшими греческими городами - и не важно даже, выражали те им формальные знаки подчинения, или нет: в любом случае славянские страны становились придатками громадного по меркам эпохи византийского рынка. На этот момент стоит посмотреть чуть пристальнее. Помимо военно-политического влияния Империя Ромеев отбрасывала длинную и густую экономическую тень. Весьма красноречивы, как представляется автору, будут следующие цифры. Население Ахена - столицы Запада в восстановленной империи Карла Великого - составляло в конце VIII века самое большее 15 000 человек. В Риме по разным оценкам обитало в это же время от 40 до 90 тысяч жителей. Константинополь мог похвастать по меньшей мере полумиллионом горожан! Даже для западноевропейцев XIII века столкновение с масштабами этого мегаполиса всё ещё было потрясением - здесь достаточно ознакомиться с воспоминаниями и хрониками участников Четвертого крестового похода. В случае со славянами IX-X столетий эффект оказывался ещё более мощным. Не зря на Руси византийскую столицу почтительно и восхищенно именовали Царьградом. В этом слове было куда больше, чем просто перевод-подстрочник греческого обозначения статуса Константинополя как резиденции монарха.
Говоря об этом. Да, Империю Ромеев тоже затронули процессы феодализации, но, тем не менее, пусть обретая влияние за счет земельных владений в провинции, следуя античной традиции, византийские элиты предпочитали жить попеременно то в имении-вилле, то непосредственно в мегаполисе, а не изолированно стоящем замке. Константинополь тем самым превращался в средоточие многочисленных дорогостоящих социальных практик правящего слоя. В раннем и даже классическом Средневековье вплоть до захвата крестоносцами в 1204 Империя Ромеев объективно являлась самым богатым государством Европы, однако в столице, куда стекались денежные потоки, в силу этого для стороннего наблюдателя создавалась иллюзия какой-то фантасмагорической роскоши. Естественно, это делало византийскую модель очень притягательной для окружающих стран и этносов - почти как некогда римскую для варваров-федератов. Соответственно выходило, что если малые государства Балкан становились периферией Империи Ромеев, то более могущественные стремились сами в неё превратиться.
Поясню свою мысль. В конце 670-х Аспарух - хан кочевой народности, известной как болгары, вторгся на территорию восточных Балкан, пересек Дунай и в битве при Онгале 680 года разгромил войска византийского императора Константина IV. На захваченных землях, исходно простиравшихся до хребта Стара Планина, он создал собственное государство, во многом подобное тем каганатам, которые появлялись в Европе ранее (Аварский) или позднее (Венгерский). Свыше полутора столетий оно и существовало в таком виде. Походы-набеги на соседей - в первую очередь, конечно, зажиточных ромеев, медленное проникновение христианства, причудливо сочетавшегося со старыми традициями и культами. И перемешивание этносов, где постепенно оседающие на землю кочевники соединялись со славянами, «греками» в кавычках и без, а также остатками древнего фракийского этноса. Болгары периодически участвовали во внутривизантийских распрях и возне вокруг трона василевса, помогая тем или иным претендентам. И, хотя некогда Юстиниан II пожаловал поспособствовавшего его воцарению хана Тервеля титулом-когноменом Цезарь (невиданное прежде дело), предпочитали ромейским знакам почёта и чинам вещественные шелк и золото. В 864 году ставший уже не ханом, но князем Борис I крестил Болгарию. Важный символический акт, однако по-настоящему всё изменилось, когда бразды правления перешли в руки Симеона I.
Третий сын князя Бориса был по-варварски решителен, а в остальном полностью порвал со всем тем, что вошло в обычай у предков. Победоносный воин и неутомимый просветитель, Симеон Великий почитается в современной Болгарии как первый и главный отец нации. Действительно именно в его эру окончательно сошли на нет различия между кочевым и славяно-фракийским элементами. Вот только сам Симеон строил не столько Первое Болгарское царство, сколько второе ромейское. У великого соседа копировалось буквально всё. Собственно, Симеон, в ряду прочего, взял царский/императорский титул. Это позволяет некоторым исследователям, преимущественно западноевропейским, сопоставлять его с Карлом Великим. На деле между ними, убеждён, пролегает пропасть. Карл назвался императором (причём в большей степени по совету римского папы, прежде вполне удовлетворяясь статусом короля франков), тогда как Симеон попытался воистину стать им. На болгарскую почву переносились византийские управленческие модели, благо образец находился под рукой. Перестраивалась как светская, так и духовная вертикаль власти - вплоть до введения собственной патриархии. Столичный Преслав застраивался наподобие Константинополя.
По понятным причинам копия выходила довольно бледная и дешевая - при всём могуществе Симеона невозможно превратить маленький городок в античный мегаполис за одно поколение. Не удивительно, что новоявленный царь мечтал однажды овладеть оригиналом. Раз за разом в течение своего довольно долгого правления Симеон нарушал ранее достигнутые мирные соглашения с византийцами. И, нет сомнений, если бы однажды удача улыбнулась ему, он в тот же день перенёс бы свою резиденцию в Константинополь. Он пытался свататься к императрице Зое, чтобы добиться своего методами, сочетающими военное давление с династической дипломатией. С 917 года Симеон называет себя «волею Христа Бога самодержец всех болгар и ромеев» - и именно последнее полагает и чувствует наиважнейшим.
Современная историография Болгарии, следуя здесь, впрочем, за концепциями, возникшими в середине XIX столетия, говорит о симеоновском «Золотом веке» - периоде небывалого развития национальной культуры, заложившем её основы на многие поколения вперёд. Отчасти это справедливо, но есть ряд очень существенных нюансов. Хронологически «Златен век» укладывается всего-навсего в одно десятилетие 917-927 годов: от победы Симеона в битве при Катасиртах и провозглашения им своего царского достоинства до смерти великого государя от сердечной недостаточности. Уже из этого понятно, что за столь краткий срок невозможно породить из ничего подлинно глубокую и своеобразную культурную традицию. Симеон поддерживал деятельность Преславской книжной школы, которая занималась почти исключительно переводами на славянский язык и кириллическое написание греко-ромейских оригиналов. По мысли заказчика это должно было дать ему в руки инструмент, чтобы скорее и надежнее переориентировать на себя и свою, болгарскую патриархию, всех православных славян Балкан. То есть опять таки методом проведения имперской политики.
С 917-918 годов Симеон позиционирует себя как верховного суверена всего того пространства, что прежде с большей или меньшей степенью условности выражало свою покорность Константинополю. Он несколько раз меняет князей в ряде сербских государств, обвиняя их в нелояльности. Пытается отстаивать интересы православия в Боснии. Симеон способствует распространению кириллицы - как маркера принадлежности принявших её общностей к своей сфере церковного и политического влияния. Но не следует воспринимать самопровозглашенного василевса как радетеля за славянское единство. Основной вектор его военное и дипломатической активности неизменно был направлен на территории, населенные греческим этническим субстратом. Он доходил до Коринфского перешейка, вторгался, форсировав Дарданеллы, в Малую Азию, горячо стремился овладеть Адрианополем - «второй столицей» державы ромеев, ну а в первую очередь, конечно, самим Царьградом. Раунды активизации вооруженной экспансии Первого Болгарского Царства четко коррелируют с провалами попыток Симеона сесть на трон в Константинополе путём интриг и выгодного брака.
Всё это сыграло с Болгарией злую шутку. В перспективе, оглядываясь назад и видя симеоновский «Златен век» как идеал, национальные мыслители, осмыслявшие древнюю историю страны уже в Новое время, преимущественно игнорировали тот факт, что болгарского в царстве, объединившем львиную долю Балкан в начале X века, было в лучшем случае столько же, сколько инородного. А на самом деле - заметно меньше, причём во всех отношениях, как количественном, так и качественном. Это будет мощно сказываться, например, при рождении Македонского вопроса. Непосредственно же в эру сыновей и внуков Симеона болгарские попытки не получить нечто от Империи Ромеев, или даже оторвать от неё какой-то кусок, а полностью подменить её собою, привели к тому, что в Константинополе Болгарское царство стали считать экзистенциальной угрозой, которой просто нельзя позволить существовать. В той мере, в какой она вообще могла вестись с учётом непрестанных внутриполитических коллизий, вся византийская внешняя политика середины и второй половины X столетия оказалась подчинена этому императиву. Константинополь шёл на откровенно рискованные ходы, такие как довольно известное у нас приглашение на Балканы князя Святослава с ратью. Даже Повесть временных лет свидетельствует, что храбрый и успешный воитель тоже прельстился тем же искусом, каким некогда Симеон - подменить собою ромейскую империю. Создав себе базу на Балканах, Святослав заговорил так:
Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае — ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли золото, паволоки, вина, различные плоды; из Чехии и из Венгрии серебро и кони; из Руси же меха и воск, мёд и рабы.
Разумеется, в Константинополе должны были предвидеть подобный вариант развития событий. Но слишком уж велико оказалось стремление как можно скорее и любыми способами разбить болгар, которые, в отличие от Святослава, уже двинулись по тому пути, что он ещё лишь обдумывал - и достигли на нём существенных успехов.
Русская дружина атаковала пределы Первого Болгарского Царства в 968 году - в контексте общего натиска Византии и её союзников. И с этого момента де-факто военное давление ромеев на болгар не прекращалось весь остаток века. Болгария потеряла столичный Преслав, представители её правящего рода потомков хана Крума то и дело попадали в греческий плен. Наконец, император Василий II, получивший характерное прозвище Болгаробойца, совершенно уничтожил царство-претендент к 1018 году.
Восстания на покоренных землях, конечно, были. Однако не следует преувеличивать их масштаб. Византия уверенно контролировала территорию бывшей Болгарии свыше полутора столетий, вплоть до выступления братьев из влиятельного рода Асеней - Ивана, Петра и Калояна. Они поднялись в 1185, а спустя два года Константинополюв лице Исаака II Ангела пришлось заключить с ними мир, де-факто признав независимый статус. Не умаляя полководческих дарований лидеров повстанцев, особенно Ивана Асеня, ключевой причиной их успеха явился общий системный кризис Империи Ромеев, вскоре поставивший её в целом на грань краха, а в каком-то отношении и за неё. Речь, разумеется, о IV крестовом походе и его печальных итогах. Всё тот же Исаак II, лишившийся власти и попытавшийся вернуть утраченное при помощи воинов с Запада, накликал на величайший мегаполис эпохи чудовищную беду. В целом в этой истории было множество тонкостей и запутанных хитросплетений интересов таких «игроков в престолы», как венецианский дож Дандоло - да будет позволено автору настоящей работы их опустить. Так или иначе, итогом всему явилось падение и разграбление Константинополя, а главное - создание победителями так называемой Латинской империи: новой Византии, перелицованной по феодально-ленным лекалам.
Очень интересно на этом фоне посмотреть на позицию болгар. А династия Асеней… опять, вслед за Симеоном и прочими, менее способными предшественниками, ломилась в имперско-ромейскую дверь, вместо протонациональной болгарской. Ещё в 1188 году, зная о непростых взаимоотношениях между византийцами и отправившимся через их территорию в крестовый поход Фридрихом Барбароссой, братья Иван и Петр, только-только отвоевавшие независимость, предлагали ему со своей помощью внезапно ударить по Царьграду. Крестоносцы получали золото. Асени - корону греческих василевсов. Барбаросса отказал, но до чего характерно намерение болгарских лидеров! Калоян, наследовавший старшим братьям, вновь вернулся с теми же идеями уже в ходе кризиса 1203-1204 годов, обращаясь к стоящим под константинопольскими стенами ратям IV крестового похода. Он сулил небывалую 100 000 армию в подмогу и вообще всё на свете, лишь бы вступить вместе с латинянами и при поддержке их клинков в ромейскую столицу. Опять не срослось. Что, впрочем, не помешало Асеням после учреждения Латинской империи молниеносно сменить титул с «царя болгар и валахов» на «царя болгар, валахов и греков», в который раз подтверждая великодержавные и универсалистские притязания.
Латинская империя пребывала в состоянии перманентной внутренней катастрофы, поскольку пришельцы вынуждены были подавлять могущественные местные элиты, стремившиеся к реваншу. Пользуясь удобной конъюнктурой, Иван Асень II, правивший в 1218-1241 годах, практически воссоздал симеоновы границы, объединив под своей рукой большую часть Фракии, Македонию (в самом расширительном её понимании), а также почти всю Грецию севернее Графства Афинского. Ему повиновалась Сербия, подчинялись полукочевые валахи и куманы.
А потом, почти сразу после его смерти, пришли монголы. И снесли всё до основания. От первого нашествия 1242 года удалось по большей части откупиться. Но далее данника принялись разорять непрестанными набегами в духе Неврюевой рати из отечественной истории. Параллельно в 1261 воскресла Византия, махом отхватившая фракийские территории болгар. Болгария обеднела, но главное - она больше не могла существовать как имперский проект, и это сразу же запустило центробежные процессы. В начале 1260-х образовывается так называемый Видинский деспотат, а к исходу столетия на феодальные части-парцеллы рассыпается всё царство. Единство отсутствует даже формально. Нет ни развитой иерархической лестницы вассалов и сюзеренов как в синхронной Западной и Центральной Европе, ни подобия доминирующего по чести символически старшего трона-«стола», каким являлся Киев в поздней домонгольской Руси. Каждый деспот, по крайней мере на словах, претендовал на самостоятельную, а в конечном счёте и на верховную власть. Недостаток сплоченности приводит к тому, что Болгария стремительно скатывается в ничтожество, становится игрушкой в руках внешних сил. К концу XIII века в результате войн и внутренних смут прежде могучее царство ослабла настолько, что в 1299 году сын хана Ногая — Чака после первого же походе ненадолго становится её царем. Восстание Святослава Теретера вскоре лишает пришельца и корон, и головы. Однако, если бы не внтуримонгольская «игра престолов», а в Орде в тот же период одержала верх группировка Токту, враждебная Чаке, и не посланные новым ханом экспедиционные силы, едва ли болгары справились бы с завоевателем сами.
Процесс обособления частей ранее единого царства шёл не только быстро, но и полно. Во многих случаях размывалась сама болгарская идентичность. Скажем, появившийся в 1322 году Добруджанский деспотат имел после массовых миграций куманов-половцев, спасавшихся от монголов, весомый процент населения, происходившего именно из этого корня. Стоит ли удивляться тому, что до самого конца своего существования он чётко держался курса на независимость. Показательный пример: оказав помощь болгарскому царю Иоанну-Александру в войне с венграми, внешним врагом, деспотат потребовал и получил ряд городов, как плату за помощь. Болгария, во второй раз наступившая на грабли погони за великодержавной имперско-ромейской мечтой, не успела в должной мере вызреть сама в себе. Даже вера не всегда могла служить интегрирующим фактором. Несколько забегая вперёд, упомяну следующий эпизод: в 1371 году правитель Видинского деспотата Иван Срацимир отбирает у своего брата и удерживает до 1373 года Софию. Чтобы понадёжнее закрепить отделение важной области от Тырновского царства - крупнейшего из осколков былой Болгарии, он не постеснялся спешно переподчинить её церковь Константинопольскому патриарху, вместо Болгарской патриархии.
Многие знают, что к моменту осады и штурма османами Константинополя в 1453 году, Византия стала до прозрачности бледной тенью своего былого величия. Территория империи сжалась, словно шагреневая кожа, фактически только до самой столицы с её ближайшими окрестностями. При всём драматизме событий весны 1453, ромеи уже проиграли, вопрос был лишь в том, как именно окажется поставлена точка. Да, на позднем этапе существования Византия стала крайне слаба. Однако Болгария проявила себя ещё более немощной и пала на полвека раньше драматично гибнущей соседки, на которую всегда стремилась походить.
Первые османские набеги на государства болгарского конгломерата начинаются уже в 1320-х, причём они сразу же оказываются довольно успешными. Со временем положение осложняется. При султане Орхане I к 1350-1360-м годам у османов появляется первое стабильно контролируемое владение в Европе - Галлиполийский полуостров и примыкающая к нему часть юго-восточной Фракии. Пользуясь этим плацдармом, уже новый монарх и талантливый военачальник Мурад I, наследовавший отцу в 1362, организует масштабную наступательную кампанию. Трудно сказать, имелся ли у султана некий комплексный план, или же он просто надавливал сильнее там, где поддавалось, однако по мере достижения всё новых успехов происходит переход от тактики стандартных грабительских походов к долгосрочному покорению территории. Сражением, после которого, образно выражаясь, прорвало плотину, и Балканы начал затапливать османский прилив, можно считать битву при Черномене 1371 года. Противниками Мурада выступали король Прилепа Вукашин и деспот Сереса Углеша. Приглядимся к ним внимательнее. Оба родственных монарха принадлежали к роду Мрнявчивичей, имевшему сербское происхождение. Однако сами их государства допустимо также считать и болгарскими, и даже греческими. У нас нет надёжных данных по соотношению численности этнических общин в Македонии XIV века. Добавляет масла в огонь и сохраняющаяся, хотя и несколько подугасшая политизация проблемы. В зависимости от того, какая страна/конгломерат находится в центре внимания соответствующей группы исследователей, македонские государственные образования причисляются и обозначаются на картах как принадлежащие к болгарскому или сербскому миру.
Правда в том, что на Балканах, наконец, начала торжествовать феодальная логика, в рамках которой могло существовать двойное и тройное подчинение. Чем, допустим, являлась в это же время Бургундия? Францией? Частью Священной Римской Империи, которую в свою очередь очень условно и с большими натяжками можно сопоставлять с Германией? Чем-то пограничным, переживающим вдобавок период внутреннего становления. Разница между Бургундией и Македонией в том, что Западная Европа будет ещё долгие годы постепенно разбирать и делить наследство несостоявшегося королевства младшей ветви династии Валуа, постепенно интегрируя его части в то или иное пространство. Даже в XIX веке «хвост» проблемы сохранялся в форме вопроса Эльзаса и Лотарингии. Тем не менее, «бургундцы» за несколько веков постепенно приросли к формирующимся французскому или немецкому национальному телу. На Балканах же в процесс уже на самой ранней стадии властно вмешалась третья сила. Мурад I разгромил своих оппонентов, давших ему бой неподалёку от города, в прошлом являвшегося византийским Адрианополем, но также носившим и болгарское имя Одрин, а теперь ставшего османским Эдренеболом/Эдирне. Главной причиной тому стало то, что в объединённом христианском войске из-за разобщенности и отсутствия единого командования не было должной дисциплины, не выставлялось боевое охранение, ввиду чего сражения то толком и не было - лишь резня в лагере. Всё произошло 26 сентября 1371. И уже в том же году султан вторгается в ядро болгарских земель, доходит до Преслава, которым благополучно овладевает. Именно на фоне этих событий, воспользовавшись ослаблением Тырновского царства, Иван Срацимир внезапным ударом захватывает Софию, о чём упоминалось выше. Весь период османской экспансии болгарские государи не прекращали междоусобных раздоров.
После нового вторжения, предпринятого Мурадом на следующий год, Иван Шишман - последний человек, с известным на то правом титуловавшийся царем Болгарии, в 1373 вынужденно признал себя вассалом султана и даже отдал ему в гарем свою сестру Тамару. Когда по разным данным в 1386/1387 или 1388 году объединённая армия Моравской Сербии и Королевства Босния победила османов в битве при Плочнике, о чём ещё будет сказано ниже, воодушевленный успехом христиан, Шишман отказался от ранее данной клятвы. Очень скоро ему пришлось об этом пожалеть. Летом 1393 года, осажденная османами, пала столица Болгарии Тырново. Последний патриарх средневековой болгарской церкви Евфимий был отправлен победителями в ссылку. С самим царем Иваном обошлись суровее: после того, как два года спустя османам удалось схватить его в Никополе - последней временной столице, низложенного монарха без пощады обезглавили. Тогда же, в 1395, пал Добружданский деспотат и подчинилось султану Баязиду I Видинское царство. Всё происходило не только стремительно, но и очень гладко для османов. Нельзя сказать, чтобы сопротивление вовсе не оказывалось, да только, разрозненное и хаотичное, оно нигде не создало для них сколь-либо заметной проблемы.
В итоге самую масштабную, ожесточенную и важную битву за болгарскую свободу дали Баязиду отнюдь не болгары. Последний крестовый поход (если не причислять к таковым Гуситские войны) был организован под влиянием многих факторов, где собственно османская угроза выступала ключевым лишь для короля Венгрии Сигизмунда I Люксембурга. Католическая церковь находилась в тяжелом кризисе, одним из проявлений которого стало появление в 1378 году двух пап - Урбана VI в Риме и Климента VII в Авиньоне. Противостоя друг другу по многим азимутам, они в ряду прочего оформили и два конкурирующих крестоносных проекта: антиосманский и так называемый Варварийский, направленный против берберских пиратов Туниса, соответственно. Французам, добившись в 1380-х годах серии громких побед над англичанами и их сторонниками, удалось заключить перемирие, которое, как многие тогда надеялись, должно было постепенно превратиться в окончательный мир. Параллельно молодой наследник трона Карл VI 3 ноября 1388 объявил, что отныне намерен править сам и удалил из королевского совета своих дядьёв. У тех имелись основания для недовольства и решением как таковым, и способом его реализации (в частности им отказались компенсировать деньги из их личных средств, ранее потраченные на решение государственных задач). Было мудро в этой связи удалить куда-нибудь из страны ряд наиболее беспокойных опытных полководцев вместе с их войсками. По своим причинам поддержали Поход 1396 года и англичане, и генуэзцы, и рыцари-госпитальеры - болгарские призывы о помощи Европа, конечно, слышала, однако придавала им мало веса. По некоторым данным отбитые у врагов христианства земли крестоносные вожди предполагали, отдав львиную долю венгерскому монарху, поделить между собой.
Про Никопольское сражение сказано и написано много.
Разгром в нём армии, преимущественно состоявшей из феодально-рыцарской конницы, является одним из хрестоматийных примеров её слабых черт. Яростные, но стратегически бесплодные атаки, споры и несогласованность действий, а также огромная самоуверенность - бесспорно, всё перечисленное сыграло огромную роль в поражении крестоносцев. Но весомый вклад в него внесла и рать князя/короля Стефана Лазаревича. Именно контрудар примерно 1500 воинов под его началом окончательно сломил волю противников султана Баязида к сопротивлению. Да, уже менее чем десятилетие спустя после битвы на Косовом поле, сербские вассалы османов оказали тем неоценимую услугу...
Довольно давно место в центре нашего внимания заняла Болгария - что вполне справедливо с учётом средневековых балканских реалий. Теперь пришло время вновь и более подробно поговорить о сербах. Последние к их чести капитулировали перед османскими захватчиками после значительно более острой, чем у соседей, борьбы. Тем не менее, она тоже была проиграна - и в этом также проявили себя некоторые общие проблемы, характерные для государственного строительства балканских славян.
Вплоть до падения Константинополя в 1204 в сербских землях сохранялась в общем и целом прежняя ситуация: россыпь небольших владений, находящихся под преимущественным политическим, торгово-экономическим и религиозным влиянием Империи Ромеев. Понемногу усиливалось княжество (или жупанство) Рашка, где правила династия Неманичей. Когда рухнула Византия, великий жупан Стефан начал постепенно подминать под себя соседей, одновременно осторожно и умело лавируя между возникшими государственными образованиями крестоносцев, Болгарией и Венгрией. В 1217 году, сохраняя православное вероисповедание как лично, так и в масштабах страны, он сумел добиться присвоения ему римским папой Гонорием III королевского достоинства. Примерно в этот же период Стефан женился на Анне Дандоло, внучке могущественного венецианского дожа Энрико. Не без трудностей, преодолевая оппозицию части знати и собственного брата, новоявленный король «Всей Рашской земли, и Далмации, и Травунии, и Захумья» к моменту своей кончины в 1228 фактически создал Сербию.
Государство начало понемногу укрепляться, пользуясь тем окном возможностей, что предоставлял кризис прежде могущественных соседей. В 1242 году возвращавшиеся из великого Западного похода монголы затронули своим движением Сербию, но лишь с самого края, что не привело к разорению страны. К моменту восстановления Империи Ромеев в 1265 созданное Неманичами королевство достаточно окрепло, чтобы сохраниться и не рухнуть под воздействием новых исторических ветров. Правда внук Стефана Первовенчанного Урош I ввязался в потенциально опасную интригу вокруг венгерского трона. Он решил воспользоваться масштабным конфликтом между королем Белой и его сыном Иштваном и вторгся с войском в принадлежащую венграм Мачву, однако после первоначальных успехов был разбит местным баном Белой Ростиславичем, и попал в плен. Освободили Уроша под гарантии, что его сын Драгутин, женатый на венгерской принцессе Екатерине, получит больше власти в стране и сможет влиять на государственные дела. С тех пор в сербский документах он даже именуется «младшим королем». Тем не менее, об Уроше всё-таки заслуженно осталась добрая память. Вновь, подобно деду, умело склоняясь то на сторону Венгрии, то к Византии, король многое сделал для развития экономики Сербии и окончательно утверждения её внутреннего единства. Твёрдо присоединив полунезависимые остатки Захумья и наладив на вполне хорошем по меркам эпохи уровне при помощи саксонских рудокопов горное дело, Урош со временем обрёл прозвище Великий.
Сербия исходно была более вестернизирвоанной по сравнению с Болгарией. И дело не только в королевском титуле. Сербские монархи активно заключали династические браки с центрально и западноевропейскими правящими домами. Женой Уроша являлась Елена Анжуйская, супругой Драгутина, как уже упоминалось выше - Екатерина Арпад. За его брата, Урош II Милутин, исходно вышла замуж ромейская царевна Симона Палеолог, но после того, как она (судя по всему, в соответствии с собственным искренним желанием) постриглась в монахини, Неманичи опять организовали брак с католической принцессой. Вместе с немцами-саксами в Сербию попали и некоторые социально-экономические практики, характерные для европейского Классического Средневековья. Туда же, на Запад, смещался вектор внешнеэкономических контактов. Венецианцы и генуэзцы, венгры, а через них и немцы - вот главные сербские торговые партнёры в конце XIII века.
Отчасти сербам повезло в том отношении, что у них подряд было несколько небесталанных и деятельных королей. Тем не менее, даже в моменты кризиса власти, события развивались по феодальным сценариям: влияние местных элит возрастало, монарх превращался в «первого среди равных», но ни региональная знать, ни родственники всё же не объявляли себя независимыми деспотами. Драгутин в конечном счёте силой отстранил от престола своего отца, а с ним в свою очередь аналогично обошёлся брат Урош II, однако вроде бы столь бурные и опасные пертурбации почти не сказались на устойчивости королевства в целом. При Милутине, а правил он почти 40 лет, Сербия, периодически организовывая короткие военные кампании то против Венгрии, то против Византии, то против государств Болгарии, заметно раздвинула свои переделы, не перенапрягая внутренних сил страны. Активно строится Скопье и другие города, возникает вардарский архитектурный стиль, закладываются крепости. Спустя всего два года после смерти Уроша II, при явном одобрении благодарного населения короля провозглашают святым.
Казалось бы, всё развивается весьма удачно, хотя на поздней стадии правления Милутина сербы становятся мишенью нескольких опасных татарских набегов, и его сын Урош III рос де-факто заложником при дворе хана Ногая, а вернувшись оттуда поднял бунт против отца, по итогам которого был ослеплён. К 1330-м годам Сербия как минимум занимает равновеликое положение с Тырновским царством - крупнейшим из болгарских осколков, тогда как внутренне куда благополучнее него. В 1331 уже традиционным для Неманичей образом короля Уроша свергает его сын Душан. Даровитый и волевой, он вошёл в анналы под прозвищем Сильный. Сербы рассматривают его эпоху как свой золотой век. Однако он же заложил основы очень многих будущих бед. Стефан Душан родился в тот год, когда его батюшка поднял мятеж против деда. После поражения семье Уроша III пришлось до поры скрываться за границей, а именно в Константинополе. Принц вырос в Царьграде, появился на свет от женщины, которая на сей раз являлась не западной принцессой, а дочерью православного болгарского царя Феодорой. Естественно он усвоил с младых ногтей именно ромейско-византийский дух. С 1331 Душан - король. Распря между отцом и сыном негативно сказалась на внешнеполитическом положении Сербии: боснийский бан Степан Котроманич вновь захватил земли в долине Неретвы, имелись и другие проблемы. Укрепив своё положение и ответив на наиболее неотложные вызовы в других частях пограничья, Душан уже в 1333 объявил войну императору Андронику III. Южная экспансия станет для короля основным проектом на всю его жизнь. За десять лет он захватывает всё вплоть до границ латинского Афинского герцогства. И… в конце 1345 года объявляет себя «Царем сербов и греков», вторично коронуясь с этим титулом в 1346. Да, опять тот же губительный византийский фантом!
По многим свидетельствам Стефан Душан и сам Константинополь мечтал захватить, но на рубеже 1340-150-х был вынужден сражаться на заброшенном им севере: сперва против боснийского бана, а затем против венгерского короля. В 1354 году сербский царь пытался скликать крестовый поход под своим главенством. Вроде бы против османов, с которыми действительно имелись стычки, но на деле рассчитывая на сценарий, аналогичный тому, что воплотился в 1204. В 1355 Стефан Душан неожиданно умер.
И тут же при его сыне царство начинает «разъезжаться», диссоциироваться, став в итоге не более, чем федерацией княжеств, очень условно признающих (и то не все) главенство прежнего центра.
Идя по традиционному пути Неманичей, Сербия могла бы интегрировать Боснию, которая была не более чем самым крупным из былых жупанств, уцелевших благодаря венгерскому покровительству. Королевство отобрало бы несколько пограничных областей со смешанным населением у болгар - чтобы тоже сравнительно легко, без особенных проблем переварить их. Позволило бы это Сербии пережить грядущую османскую бурю? Вряд ли, хотя чем не шутит чёрт. Но совершенно точно это сказалось бы позднее, в эру реконструкции государственности XIX века. Вместо этого, погнавшись за небесным журавлём, сербы сорвались в пропасть. Душаново царство, заглотив Македонию, Эпир и даже большую часть Фессалии, заработало себе несварение, фатально нарушив традиционные механизмы баланса элит.
Урош V Слабый взошёл на престол 18-летним юношей, робким и, вопреки формальному статусу «младшего короля», не ни единого дня ничем не правившим. Фактически сразу же в оппозицию ему встал Вукашин Мрнявчевич - влиятельный и опытный владетель, назначенный Душаном в 1350-м году жупаном Прилепа. Прежде вопрос о власти решался бы либо в династической плоскости через ставку на альтернативного претендента - сына или брата монарха, либо при отсутствии такового (Урош V был единственным мальчиком - потомком своего отца, а собственных отпрысков пока не имел) через мощное давление на трон группы аристократов-«великашей». Теперь Вукашин, видя, что против него готовы сплотиться многие другие дворяне, предпочитает наскоро выкроить себе собственное государство, благо местные элиты не успели наладить связей с общесербскими и ориентированы только на него. Да и вообще нету больше закона! Условно признавая Уроша V царём, королями, жупанами и деспотами начинают объявлять себя все, кому не лень. И обособляться. По некоторым оценкам таких новообразований за пару лет возник целый десяток! А Скопье, вместо того, чтобы признать отпадение одних владений, но с помощью их лидеров прочно консолидировать управление остальными землями, до упора играет в империю. Виртуальная Сербия к моменту смерти Уроша V на охоте в 1371 (по ряду сведений предательски там убитого) простиралась «от можа до можа», доходя до Ахеи. Реальная сжалась практически до того ядра, что некогда сформировал ещё Стефан Первовенчанный. Да и в нём, вынужденные самостоятельно решать практические вопросы, в том числе касающиеся элементарной безопасности, выдвигаются новые люди. Такие, например, как знаменитый Лазарь Хребельянович, которого с самого Средневековья пытаются как-нибудь увязать с Неманичами, но на деле никаких свидетельств о его происхождении из царского дома и вообще родовой аристократии нет. Просто сильный и смелый региональный феодал, выбившийся наверх, занимая возникший вакуум.
1371 год стал рубежным в истории Сербии. Во-первых, пресеклась сыгравшая огромную роль в образовании государства династия. Урош V не имел наследников. Некоторые родственники и представители побочных ветвей Неманичей претендовали на преемственность по отношении к главной ветви фамилии, но речь шла скорее о чести, чем о власти. Самыми весомыми являлись притязания Твртко I Котроманича, бана Боснии, который, будучи внуком Стефана Драгутина по женской линии, в 1377 году объявил себя королём Сербии, Боснии и приморских земель. Тем не менее, даже его влияния почти не выходило за пределы ближайших к боснийским границам регионов. Что же касается собственно сербского дворянства, то оно и вовсе намеренно избегало обращения к царскому титулу, поскольку все крупные игроки понимали: тот, кто заявит о подобных амбициях, тут же сплотит против себя всех остальных. С понятными последствиями. Вообще при всём почтительном, а то и восторженном отношении к Душану, о том периоде собственной истории, когда он и его сын именовались царями, у сербов остались такие воспоминания, что никогда больше уже в XIX и XX столетиях монархия (в отличие от соседней Болгарии) не пыталась подражать поздним Неманичам. И в Сербии до Первой мировой, и в казалось бы располагавших к этому многонациональных королевстве Сербов хорватов и словенцев и Югославии суверены довольствовались королевским титулом.
Но мы несколько отвлеклись. Не вызывает особенных сомнений то, что появившаяся в 1371 году сербская конфедерация/конгломерат постепенно вошла бы в новый этап централизации. Вероятно, процесс запустила бы соединившаяся династическими узами группировка знати в составе Лазаря Хребельяновича и Вука Бранковича - последний владел областью Охрида и являлся сыном некогда близкого к Урошу V Бранко Младеновича (который, к слову, предпочитал позиционировать себя в публичном пространстве как севастокартора - исходно так назывался высший византийский придворный чин, а для охридского владетеля он, очевидно, был способом подчеркнуть свою «гереческость»). Собственно, на рубеже 1370-1380-х некоторая консолидация уже началась. Однако у сербов оставалось слишком мало времени… Вторым рубежным событием 1371 года выступила упоминавшееся ранее сражение на Марице. Прежде османская угроза ощущалась в сербских пределах сравнительно слабо, но теперь всё изменилось. Уже в 1372, ведя основную кампанию в Болгарии, подданные султана Мурада вторгаются в восточную и центральную Македонию. Сложно сказать, можно ли считать её к этому моменту сербской, но как минимум часть правящих домов там была представлена этническими сербами. Сами османы не делают различий - их целью в этом походе были и молодые деспотаты с жупанствами, и искони принадлежавший ромеям Солун/Салоники.
Ближе к концу года завоеватели доходят до Охрида и… завершают на время свои операции. Солун пока что не дался армии султана в руки, да и вообще безоглядное продвижение вперёд начинает нести слишком уж значительные риски. Османы, атакуя быстро и хлёстко, умеют быть осмотрительными. Они навязывают христианским владетелям вассалитет, охотно участвуют в их междоусобицах, постепенно закрепляя за собой роль верховного арбитра и подчиняя себе тех, кому ранее обещали помогать. Свыше десяти лет с 1372 до 1386 Мурад не предпринимает крупных атак против Сербии. Впрочем, это совершенно не означает, что сербы всё это время живут в покое. Непрерывные беспокоящие набеги и рейды в данный период являлись неотъемлемым элементом османской тактики. Не руководя ими прямо, султанская власть всегда относилась с сочувствием к подобным налётам. Столкнуться с ними предстояло всем правителям сербского конгломерата. Так, на землях князя Лазаря Хребеляновича османы появились в 1381 году, когда княжеский воевода Цреп разбил их на Дубравнице близ Парачина. Был это «сбившийся в пути» султанский отряд из состава сил, действовавших в Болгарии, или независимая грабительская партия? Теперь уже не скажешь. Как бы там ни было, запах новой войны висел в воздухе и отчётливо ощущался всеми думающими людьми.
В 1386 году Мурад, лично ведя войско, не только окончательно захватывает центральную и западную Македонию, чей статус являлся спорным, но и идёт дальше. Его авангарды достигают Топлицы - притока Южной Моравы, где грабят и жгут монастыри. Это - уже несомненная, исконная Сербия. Да и вассалов султана, которых тот мог бы, оставаясь в своём праве, приводить к повиновению, там тогда ещё не было. В августе 1388 года османы без спроса встревают в конфликт Твртко Боснийского с родом Балшичей, посылают под этим предлогом свои отряды так далеко на север, как никогда прежде. К началу 1389 сербская аристократия понимала, что близится момент истины. От венецианцев и генуэзцев, с которыми поддерживались довольно активные торговые контакты, поступала информация о том, что Мурад готовит большую армию. И здесь к своей чести «великаши» Сербии сумели сплотиться. Отчасти это объясняется авторитетом, волей и харизмой Лазаря Хребельяновича. Последний, сам платя дань османам, придал идее борьбы против них оттенок святого христианского дела, где каждый уклонившийся и равнодушный ответит собственной душой. Широко известно предание, согласно которому Хребельнович заставил каждого сербского дворянина дать клятву сражаться с мусульманским внешним врагом и призвать проклятие на голову любого отступника.
Помимо религиозных, патриотически и рыцарско-куртуазных моментов имелся здесь, разумеется и прагматично-политический: выступив вождём сопротивления агрессии, Лазарь, заставив всех окончательно позабыть о своём скромном происхождении, уверенно выдвинулся на позицию первого претендента на корону вновь объединяющейся страны. С другой стороны, помимо субъективных факторов, связанных с личностью князя Хребельяновича, действовали и объективные. Окончательно лишившись приобретенных при Душане южных территорий, ко второй половине 1380-х или взятых османами, или в тех редких случаях, когда они всё-таки уцелели, совершенно огречившихся, Сербия вернулась к себе прежней, куда более спаянной. Экономически связная, этнически однородная территория коренных владений Неманичей усваивала единство полтора века, считая от Стефана Первовенчанного. Подключилась, впрочем, к борьбе и никогда не входившая в состав общесербского государства Босния во главе с королем/баном Твртко.
Состоявшаяся 15 июня 1389 года битва на Косовом поле - один из наиболее известных в России эпизодов средневековой балканской истории. В самой Сербии она и вовсе занимает исключительное место главного национального мифа, во многом определяющего народное самосознание. Переосмысленное в фольклоре, а затем и развитой культурной традиции, сражение приобрело едва ли не эсхатологические черты.
Косово поле превратилось в место трагической славы, где, погибая и угасая на долгие века, столь ярко проявила себя сербская сила. В связанные с битвой сюжеты стали вкладывать очень много морально-нравственных смыслов. С одной стороны она постепенно начала пониматься как акт высшей отваги героев, решивших вступить в заведомо безнадёжную схватку во имя того, что дороже жизни. Зная о своём будущем конце - и всё равно принимая его. Мотивы христианской жертвенности и пропитанной религиозным духом верности данной клятве, борьбы не ради земных целей, но во имя будущей жизни - этого постепенно стало очень много в восприятии баталии лета 1389. С другой стороны в массах сербов возникла и лишь крепла с годами убеждённость в том, что победа всё-таки была возможной и достижимой. Народ не желал видеть преград и ограничений для всё превозмогающей отваги своих легендарных могучих витязей. Так, объясняя реальный итог и самой битвы, и вообще противостояния османской экспансии, появилась концепция предательства. Только этим способом, подлым ударом в спину, можно де было одолеть Лазаря Хребельяновича и его товарищей.
К «Косовскому мифу» мы ещё будем возвращаться далее, в последующих главах настоящей работы.
Здесь же остановимся несколько подробнее на реальном сражении, его особенностях и исходе. Прежде всего, уже тот факт, что битва в принципе состоялась, служит свидетельством состоятельности и способности ответить на вызов эпохи сербских протонациональных элит. «Великаши» Сербии организованно встретили армию Мурада I объединёнными силами, не позволяя бить себя поодиночке. Для сравнения Болгария не сумела дать врагу ни одного боя, сопоставимого по масштабам и ожесточённости с битвой на Косовом поле - именно из-за раздробленности и глубокого взаимного недоверия деспотов. Вопреки сложившимся постфактум ложным мнениям не было и никакой измены непосредственно на поле брани. Да, в определённый момент сербские командиры стали самостоятельно уводить свои дружины с места схватки, но такое поведение можно назвать предательским только в логике институциализированных армий индустриальной эпохи, тогда как для средневековья подобные действия в порядке вещей. В основной части баталии и соединения Твртко I, и войска Вука Бранковича активно дрались против врага, не пытаясь уклоняться от соприкосновений с османскими подразделениями. Тем более не было и некой «организованной» измены-сговора, когда Мурад I заранее знал бы, что те или иные части в стане его противников останутся безучастными наблюдателями разгрома союзных ратей.
Вообще, хотя молва, как оно обычно и происходит, очень существенно раздула позднее численность участвовавших в бою сил, битва в самом деле состоялась весьма масштабная. Современные оценки доводят количество сербов до 30 000. а османов - до 40 000 бойцов. Сербские и турецкие источники дают противоречивые данные о ходе сражения, поэтому реконструкция боя представляет значительные трудности для историков. Какие-то моменты вытекают из хорошо известных особенностей тактики сторон, которых те придерживались в принципе. Так, не приходится сомневаться в том, что армия Мурада начала схватку с обстрела сербских позиций отрядами лёгких лучников. Традиционно османы располагали в таких боях мобильным кавалерийским резервом. В центре их построения стояли янычары. О сербской стороне известно то, что она попыталась сходу опрокинуть врага массированной атакой тяжелой конницы.
Как много её было? Концентрировалась ли она на флангах, или же сосредотачивалась по фронту для таранного удара? Наибольшего успеха в наступлении добилось правое крыло сербов, во главе которого стоял Вук Бранкович - тот самый, в чей адрес потомки чаще всего выдвигали обвинения в предательстве. После первого замешательства османы, задействовав резерв, сумели перейти в контратаку, а сербский левый фланг подался назад под натиском подразделений Баязида.
Статус последнего в этот момент, равно как и судьба его отца Мурада - предмет активных дискуссий. В Сербии прочно устоялась знаменитая история о Милоше Обиличе, под видом перебежчика добившимся встречи с султаном незадолго до начала баталии и смертельно ранившем того спрятанным ножом. Версия красивая, однако есть и другие. Существуют источники, которые, подтверждая имя убийцы Мурада, числят его среди 12 сербских воинов-латников, прорвавшихся к нему с боем. Есть и такое мнение, что султан погиб уже после сражения от руки кого-то из ещё живых раненых сербов, когда осматривал поле битвы.
Как бы там ни было, 15 июня 1389 османский престол стал вакантным, и это наложило мощный отпечаток на дальнейшие события. Баязида в куда больше мере занимало соперничество с братом Якубом и укрепление на троне, нежели развитие операций против сербских государств. Если бы османы развернули преследование отступающих и вообще продолжили бы кампанию, вероятно итоги битвы на Косовом поле стали бы восприниматься куда однозначнее. На деле не только потомки, но и современники оценивали их очень по-разному. Король Твртко вовсе известил послов дружественной ему Флоренции о великой победе христиан. Большинство, конечно, всё-таки смотрело на вещи трезвее. Обе стороны, это несомненный факт, понесли в сражении очень тяжелые потери. При прочих равных сербам было сложнее от них оправиться. Вдобавок попал в плен и оказался там казнён Лазарь Хребельянович, что опять отбросило назад процесс государственной интеграции Сербии. Жену покойного Милицу подчёркнуто уважали все уцелевшие аристократы, а её совсем ещё юного сына признавали среди себя первым по чести, но королём Стефан Лазаревич так и не стал.
Объективные итоги битвы на Косовом поле имеет смысл разделить на три категории. Тактически сербы, пусть дорогой ценой, отразили неприятельское вторжение, защитив свой дом. Османы ушли, а сербские города и деревни сохранились в неприкосновенности. Уровнем выше элиты Сербии осознали неравнозначность своего потенциала с могуществом той силы, которая уверенно двигалась к установлению господства над Балканами. Имея рядом болгарские образцы, как позитивные, так и негативные, сербы сочли за благо покориться. Стефан Лазаревич стал вассалом Баязида Йилдырыма.
И да, привёл, как и полагается в таких случаях, свою рать на помощь сюзерену под Никополь в 1396 во время отражения наступления крестоносцев. Никто не усмотрел в этом измены памяти отца, Сербии или христианству. В первую очередь потому, что, вопреки каноническому мифу, сербские элиты тогда отнюдь не отчаялись в своей борьбе за самостоятельность, расценивая последовавшие за битвой на Косовом поле уступки как временные. Пожалуй, именно в этом заключается главный и подлинный стратегический итог схватки: сербская история отнюдь не оборвалась в жесте непокорного - и бесполезного противодействия неодолимому врагу. Больше того, постепенно османский фактор научились направлять на пользу укреплению сербской государственности. За Никополь Баязид вознаградил Стефана Лазаревича землями, ранее принадлежавшими Вуку Бранковичу, тем самым де-факто завершив реинтеграцию Сербии под единый скипетр. К началу нового XV столетия зависимость ещё не стала ни глубокой, ни действительно обременительной.
А потом, в 1402 международная конъюнктура вообще радикально меняет для сербов положение дел. Баязид терпит тяжелейшее поражение в Ангорской битве, пытаясь противостоять Тамерлану. Железный хромец взял в плен «Молниеносного» султана - и весь сербский вассалитет по отношению к османам тут же закончился.
Стефан, также участвовавший в масштабной азиатской баталии, возвращаясь в Европу через Константинополь, добился получения от императора Мануила II титула деспота. Ни о какой подлинной власти повелителя ромеев он, конечно, не свидетельствовал, но скорее символически обозначал новый этап для Сербии: не рискуя пока именоваться королевством или, тем более, царством, она опять восстановилась в своём суверенном статусе.
Страна просуществовала свыше 35 лет. Деспотат, подобно ранним Неманичам, балансировал между венграми и османами, сменившими в ранге второго полюса Византию. В нём шла своя внутриполитическая борьба, он довольно уверенно богател. По ряду оценок Белград к 1430-м вовсе стал одним из крупнейших европейских городов своего времени с населением около 100 000 человек. Сменивший в 1426 году Стефана Лазаревича его племянник Юрий Бранкович сумел изыскать средства для постройки огромной крепости в Смедерево - когда в 1438 в деспотат всё-таки вторгся с армией султан Мурад II, ему пришлось осаждать её свыше трёх месяцев.
А вот Белградом, куда по договоренности с сербами своевременно вошли венгры, османы овладеть в 1440-м так и не смогли. С 1402 по 1438 год деспоты Сербии то возобновляли, то опять разрывали вассальные клятвы султанам, но даже тогда, когда те вроде бы сохранялись, в них было очень мало действительного веса. С момента «рокового» Косова поля миновало уже полстолетия, а сербы вовсе не думали сдаваться. В 1444 году Мурад II подписал в венгерским королём Владиславом II мирный договор в Сегеде, согласно первой статье которого Сербия возвращалась Георгию Бранковичу, да ещё и с компенсацией в 200 000 золотых гульденов. Вот только почти сразу соглашение оказалось нарушено, причём именно противниками османов, считавшими, что они в состоянии достигнуть большего.
Истинно решающие для Балкан - и сербов в том числе - битвы состоялись в середине 1440-х. Во-первых, это сражение при Варне 10 ноября 1444, где тяжелейшее поражение потерпели соединённые венгерско-крестоносные силы.
А во-вторых… битва на Косовом поле 17-19 октября 1448. Да, ещё одна практически на том же месте! Вот только о ней в Сербии вспоминают гораздо реже. Главную роль в боевых действиях против османов в 1440-х играли венгры. Полководец, регент и отец основателя новой венгерской династии Янош Хуньяди попытался добиться реванша за Варну.
Он выступил с армией на подмогу начавшему восстание христианскому вождю албанцев Скандербегу, рассчитывая совместными усилиями лишить султана власти над всеми западными Балканами. По субъективному мнению автора этих строк шансы имелись. Надеялся Хуньяди на содействие сербов, хотя в 1444 они отказались примкнуть к союзникам в деле под Варной. Впрочем, тогда христианские государи нарушили ими же предложенный мир - трудно было обвинять Георгия Бранковича в нежелании бросаться в подобную морально двусмысленную авантюру. Но вот на сей раз, заблаговременно уведомив обо всём сербского деспота, венгры форсируют Дунай. Сначала Бранкович через своего начальника казначейства, уроженца Дубровника Паско Соркочевича, передал Хуньяди согласие на проход армии, однако затем засомневался. Повод имелся, это надо признать. Деспот, только недавно восстановивший свои земли после османской оккупации, хотел сохранить трон и опасался Мурада. Армия Хуньяди была большой и сильной, но и войско османов ей не уступало. Играли роль и другие факторы. Например то, что Бранкович не желал подчиняться Хуньяди ни на каких условиях, поскольку считал его низкородным выскочкой и имел с ним личные счёты. Кроме того, он в принципе не видел прямой выгоды для Сербии от разгрома османов, поскольку это, резко меняя баланс сил, должно было привести лишь к нарастанию давления на сербов со стороны Венгрии, что потенциально несло угрозу сохранению православия.
Сербский деспот не был обязан помогать венграм. Он мог тайно надеяться на то, что могущественные соседи взаимно истощат друг друга. Однако, уже согласовав предварительно их проход, Бранковчи всё-таки брал на себя определённые обязательства. Отказывать Хуньяди в содействии, когда тот уже стоял на правом берегу Дуная само по себе было решением специфическим. Но деспот пошёл и на откровенную низость. Бранкович послал Соркочевича к Мураду, который в то время осаждал Крую в Албании, и предупредил султана, что Хуньяди вступил на территорию Сербии. Вдобавок деспот воспрепятствовал объединению венгров со Скандербегом, полагавшимся на его помощь. Повторюсь, у Бранковича имелись свои резоны. Был он связан с Мурадом и семейными узами, являясь его затем. Тем не менее, когда венгерская историография называет деспота предателем, с нею трудно спорить. Лайош Кисс говорит о нём так: «Долгая карьера Бранковича – это непрерывная цепь хитрости, двуличия, колебаний и предательства». Салаи, ещё один венгерский историк, вовсе называл деспота «старым негодяем… трусливым и нечестным».
Рассчитывая на Бранковича, Хуньяди упустил время, а с ним и инициативу. Вдобавок султан прекрасно знал, куда и когда перемещается венгерская армия. Двухдневная схватка вышла по-настоящему яростной. Османы сначала взяли верх в полевом сражении, а затем были вынуждены пойти на кровавый штурм вагенбурга. Потери оказались столь велики, что, вопреки своему обычаю, но повторяя здесь 1389 год, войска султана отказались от преследования венгров. Сумел уйти и сам Хуньяди. Венгерский военачальник, лишившись лошади и отбиваясь вместе с немногими спутниками от мародёров и разбойников, сумел пройти половину Сербии, пока не оказался арестован людьми деспота, фактически взявшими его в плен. О том, что было дальше, сведения разнятся. Венгры уверяют, что Бранкович вёл переговоры с султаном о выдаче Хуньяди и лишь в последний момент разошёлся с ним в цене. Сербы настаивают на том, что туркам венгерского полководца никто передавать не собирался - деспот просто ждал, когда будет собрана сумма в возмещение ущерба, нанесенного его землям развернувшимися там боевыми действиями. В выкуп за Хуньяди пришлось заплатить 100 000 дукатов. Даже сербская народно-фольклорная традиция относится к этим сюжетам амбивалентно. В тех случаях, когда сказания и песни не изображают Хуньяди готовым покуситься на православие католическим фанатиком, «воеводе Янко» видимо сочувствуют.
Георгий Бранкович сделал совершенно осознанный выбор в пользу османов. В 1453 году он пошлёт своих людей присоединиться к Мураду, осаждающему Константинополь. В 1456 деспот умрёт о раны, полученной в сражении против венгров за османское дело. Между тем ещё в 1441 султан назначил Ишак-Бега первым наместником Сербии. Часть сербских элит стала врастать в османские. Сыном Георгия сбыл Лазарь Бранкович. Когда он, спустя менее чем два года правления, скончался в 1458 молодым и бездетным, был образован триумвират регентов. Приглядимся к его составу. Помимо брата и жены покойного туда вошёл Михаил Ангелович - потомок знаменитой фамилии ромейских аристократов, но главное - родной брат османского великого визиря Махмуда-паши. Начался процесс сдачи остатков независимости. В марте 1458 года Михаил Ангелович единоличным решением впустил в Смедеревскую крепость османский гарнизон. За это его арестовали, вот только не сербы, а экстренно вмешавшиеся венгры. Как это часто бывает на пороге краха, обострились интриги. Знать вовсю делила всё умаляющуюся власть, при том, что территория деспотата стремительно сжималась до окрестностей Смедерева и Белграда. В 1459 году султан Мехмед решил одним махом закончить комедею, чтобы укрепить тылы перед новым раундом схваток с Венгерским королевством. Объявив, что действует ради устранения внутреннего конфликта, парализующего Сербию, повелитель османов ввёл войска, и деспотата не стало.
Не мифические измены 1389 года, а реальные предательства и конформизм 1440-1450-х привели к тому, что сербская государственность прервалась и угасла на несколько веков. Как современники, так и занимающиеся соответствующие проблематикой историки, пытающиеся оправдать политику Георгия Бранковича и остальных, педалируют религиозную составляющую. Упоминавшийся выше Михаил Ангелович позиционировал себя в качестве главы партии, считавшей, что лучше сохранить веру под османами, чем ради независимости переходить в католичество. Автор этих строк усматривает тут изрядную долю лукавства. Венгры слишком сильно нуждались в союзнике, чтобы упереться рогом в религиозный вопрос. Решительно непонятно, в что верил, например, тот же Скандербег. Некогда принужденный принять ислам, он сам полагал себя христианином, но вот католиком или православным являлся албанский вождь спорят по сей день. Хуньяди этот аспект не смущал нисколько. Определённую роль в координации и финансировании антиосманской борьбы играл Святой престол. Последний, конечно, был заинтересован в распространении католицизма. Однако до эпохи направляемых папством Священных лиг в середине XV века оставалось ещё очень далеко. Впрочем, и в них, несмотря на декларативный посыл католической солидарности, участвовали очень разные силы. Венецианцы, поддерживая борьбу греков Мореи, почему-то так и не сделали их католиками, да и не настаивали на этом - лишь бы сражались. А вот сербское православие непременно должны были ликвидировать. Ранние Неманичи продуктивно взаимодействовали с католическим миром западной и центральной Европы, отнюдь не теряя себя, своего этнокультурного и религиозного своеобразия. Нет. Суть всё же крылась в другом.
Ставка на сохранение государственной независимости замыкала сербскую знать в довольно узких рамках, тогда как османы возродили в новом обличии старый имперско-византийский искус. Овладев Константинополем. Мехмед Завоеватель провозгласил себя «кайсер и Рум» - царём Ромейским. Османская держава из чисто тюркской с середины XV века стремительно становится многонациональной и универсалистской по своей сути. Приняв ислам, представители старых балканских элит могли рассчитывать занять в рамках новой империи видное место. Да и без этого тоже можно было подняться: начиная с Мехмеда, возникает и развивается система общин-миллетов, включая православно-христианский Рум миллет, обладающих частичным самоуправлением. Первыми, отчасти ещё до падения Константинополя, к новым реалиям стали адаптироваться представители ромейско-греческой знати. Не случайно в Сербии периоды укрепления «православной», то есть по существу капитулянтской партии, как видится автору, коррелируют с появлением у деспотов или их близких жен-византиек, часть родни которых являлась уже к тому времени подданными султанов.
Болгария исчезла без видимых следов ещё в 1380-1390-х. Сербия была окончательно ликвидирована в 1459. Королевство Босния капитулировало под натиском османов в 1463. Некоторое время виртуальная государственность балканских славян поддерживалась Венгерским королевством. Сербский деспотат в изгнании просуществовал на территории Срема и современной Воеводины до 1540-х. В конце XV века Янош Корвин носил титул короля Боснии. Тем не менее, на деле к началу 1470-х славянские государства Балкан оказались поглощены Османской империей, чтобы возродиться лишь в XIX столетии - вместе с грузом проблем, взаимных упрёков и амбициозных притязаний, восходящих к Средневековью. Впрочем, гораздо более мощное влияние на балканские страны Нового времени оказал опыт пребывания их народов под властью султанов, часто понимаемой как гнёт или иго.
Как именно строилась и эволюционировала османская государственная модель? Каковы были её социально-экономические основы? Почему от неоспоримого величия и преуспеяния османы скатились к незавидному положению «больного человека Европы», сохраняющемуся лишь ввиду того, что державы никак не могут поделить между собой его наследство? Обо всём этом мы будем говорить в первой главе настоящей работы.