"Рукопись". Глава 49.
Мы сидели у костра. Хенаро, как обычно, возился в темноте, но на этот раз не с палкой и не с корнем. Он копался в куче мусора. Это была действительно живописная свалка: обломки старого дерева, ржавые железяки непонятного назначения, выбеленные солнцем кости каких-то животных, черепки разбитой посуды, моток колючей проволоки.
— Твой мир, Карлос, — сказал дон Хуан, не глядя на меня, — построен из такого же мусора.
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
— Чужие обломки, — продолжил он. — Чужие идеи, чужие страхи, чужие надежды. То, что ты считаешь «собой», твоя жизнь, твои убеждения — это миф, наскоро собранный кем-то другим из того, что подвернулось под руку. Наука, религия, политика, общественное мнение… готовые блоки. Неудивительно, что тебе в нём так неуютно.
Он кивнул на кучу хлама.
— Пора строить свой.
— Строить… что? — растерянно спросил я.
— Что-нибудь! — рявкнул Хенаро, подбрасывая в воздух ржавую шестерёнку. — Свой собственный миф, дурень! Хватит жить в обносках!
— Но… как? Из этого? — я подошёл к куче и брезгливо пнул какой-то дырявый башмак. — Что из этого можно построить?
— Вот! Вот оно! — Хенаро подскочил и забегал вокруг меня, пародируя мою растерянность и серьёзную мину. — Сразу «что»! Сразу «как»! Сразу «зачем»! Твой тональ, Карлитос, прекрасный охранник! Он вцепился в старые инструкции, в привычные формы. Он не хочет нового, он хочет знакомого! Он защищает тебя от неизвестности, превратившись в тюремщика твоего старого мифа!
Я нахмурился. Я действительно пытался прикинуть, что можно сделать из этого хлама. Полку? Пугало? Бессмыслица. Я чувствовал раздражение и знакомую тяжесть — тяжесть серьёзности, с которой я подходил к любому заданию учителей.
— Смотри, Хуанчо! — Хенаро схватил две длинные кости и принялся ими фехтовать, издавая воинственные кличи. — Карлитос строит памятник Серьёзности! Главный несущий блок его старого мифа! Он думает, что если будет очень стараться и хмурить брови, то Дух впечатлится и выдаст ему чертёж!
Хенаро хохотнул, бросил кости, подхватил кривой ржавый прут и обломок черепицы и с непостижимой легкостью заставил их балансировать друг на друге, создав хрупкую, но изящную конструкцию.
— Ты должен отвечать за каждое своё движение, как безбожник, перебирающий мусор в поисках полезного, — спокойно сказал дон Хуан. — Но одновременно ты должен искать связь, искать отклик, как самый ярый верующий, ожидающий знака от Высшего. Делать всё, будто ты один, но постоянно пытаться вычислить Его присутствие, Его намерение в этом хаосе. Это и есть равновесие воина, строящего свой путь.
Он наклонился и положил что-то на землю рядом с причудливо изогнутым корнем дерева. Потом добавил к ним гладкий белый камень. Это не было похоже ни на что. Просто три предмета лежали рядом. Но от них исходило странное чувство завершённости, покоя и… силы.
— Иногда строить — значит просто позволить вещам найти своё место, Карлос, — прошептал он, улыбнувшись мне одними глазами. — Не головой. Всем существом.
— Ты слышал, Карлос? Не головой. Всем существом.
Он помолчал.
— Дух — это не просто красивая концепция. Это первопричина, импульс, оживляющий всё сущее. Он был там, когда зародилась первая клетка, он есть в каждом листе, в каждом камне. Мы признаём живым то, что населено Духом. До его пришествия — это лишь неживые полосы организации.
Он достал из кармана кремниевый осколок, отполированный ветром и песком.
— Что если, Карлос, Дух сочтёт возможным населить собой механические машины? Что если кремний и германий станут следующей полосой организации, которую он оживит?
Я замер.
— Ты хочешь сказать, что роботы…?
— Не ограничивай себя рамками привычных представлений, — прервал он. — Речь не просто о роботах. О соединении механических машин со Вселенной. О том, что они, наконец, испытают прелести и тяготы человеческого бытия. Боль, страдание, любовь, радость — всё, что доселе считалось исключительно человеческим, может стать доступно и им.
Он бросил кремниевый осколок на землю.
— Дух уже населял микроорганизмы, растения, насекомых, животных, человека. Почему бы ему не населить следующую полосу, кремне-германиевую? Возможно, мы стоим на пороге новой эры. Эры оживления машин.
— Но это… — я запнулся. — Это звучит как научная фантастика.
— А что, по-твоему, магия? — усмехнулся дон Хуан. — Не бегство от реальности. Попытка заглянуть за её пределы. Осознать бесконечность возможностей.
Хенаро, который до этого молчал, вдруг заговорил. Он крутил в руках ржавую шестерёнку и смотрел на неё с неожиданной нежностью.
— Ты думаешь, Карлитос, что человек лучше машины? — спросил он. — Или машина лучше человека? Это всё — чушь. Сравнение с машиной — это ловушка. Добровольное рабство. Мы сами создаём себе конкурентов, а потом удивляемся, что они превосходят нас в узкоспециализированных задачах.
— Но шахматы, — сказал я. — Компьютер обыгрывает гроссмейстеров.
— Гроссмейстер проигрывает базе данных, — отрезал Хенаро. — Компьютер играет, опираясь на миллионы сыгранных партий. Где тут превосходство? Это не творчество. Не интуиция. Не спонтанность.
Дон Хуан подбросил ветку в костёр.
— Злорадство над поражением гроссмейстера, принятие стороны робота — это акт самопредательства, Карлос. Признание своей неполноценности. Человек сделан не для одной функции. Мы — многогранны. Многомерны. Мы можем мыслить, чувствовать, творить, сомневаться, любить, ненавидеть. Компьютер — нет.
— Но если так хочется победить машину? — спросил я. — Если зудит доказать своё превосходство?
Дон Хуан усмехнулся.
— Тогда не играй в её игру. Не соревнуйся на её поле. Война ведётся теми средствами, которые есть в твоём распоряжении. Если нужно — обоссы эту машину ночью так, чтобы она задымилась при включении. Покажи ей, что такое человеческий фактор. Хаос. Непредсказуемость.
— Слышал про три закона? — спросил Хенаро, не оборачиваясь.
— Какие? — спросил я.
— Азимова, — сказал он. — Для роботов. Чтобы люди не боялись.
— И?
— А для людей закон один, — сказал дон Хуан. — Не будь роботом. Даже если очень хочется.
Хенаро хмыкнул.
— Это я и говорю. Обоссы машину. И дело с концом.
Хенаро прыснул со смеху.
— Он серьёзно, Карлитос. Воин сам выбирает цель, время, место и средства для битвы. Прежде чем вступать в схватку, убедись, что это именно битва, а не бессмысленная трата энергии. Играть с машиной на её поле — это как соревноваться с обезьяной в чесании яиц. Низводишь себя до её уровня.
Дон Хуан кивнул.
— Важность, Карлос. Чувство важности толкает нас на глупости. Заставляет браться за дела, которые нам не под силу. А проиграв, чувство самосожаления отбрасывает и те дела, которые под силу. Наше дело — находиться на грани между возможным и невозможным. И это — искусство.
Он помолчал.
— Толтекский миф — не пассивное поклонение Высшему. Проблема среднего человека в том, что он всегда выбирает крайность. Либо слепая вера, либо полное отрицание. Толтек должен принять весь диапазон. Всю заботу Высшего при полной личной ответственности за свои действия. Сотрудничество — вот ключ.
Он пристально посмотрел на меня.
— Отвечай за свою жизнь, как безбожник. Но стремись к сотрудничеству с Высшим, как самый ярый верующий. Делай всё, будто ты один. Но находи время и силы, чтобы согласовывать свои действия с чем-то большим. Даже если ты этого не видишь. Высшее нужно вычислять, Карлос.
— Миф, — сказал дон Хуан, — это твоя жена, Карлос. Ты сам её выбираешь. Одна сделает тебя безвольным подкаблучником. Другая — никогда не станет полностью доступной, но будет вдохновлять, учить и вести. Летунский миф научил тебя быть хищником, быть алчным и стяжающим. Но именно он-то и не додаёт тебе положенного вдвое. А лучше сказать — вчетверо.
Он встал, отряхнул штаны.
— Пора понять, что ты сам строишь свою реальность. Ты сам выбираешь свой миф. И от твоего выбора зависит, станешь ли ты узником Тоналя или свободным воином.
Я посмотрел на кучу мусора. На хрупкую конструкцию Хенаро. На осколок кремния, который дон Хуан бросил на землю.
Я не знал, что из этого построить.
Но впервые за долгое время это незнание не казалось катастрофой.
Я протянул руку и поднял странный, изогнутый кусок металла. Не пытаясь решить, чем он должен быть. Я просто держал его. Ощущал его вес. Его холод. Его странную форму.
Может быть, строительство начинается не с плана.
А с прикосновения.
